Основания новой науки об общей природе наций

Джамбаттиста Вико

Основания новой науки об общей природе наций

Перевод с итальянского и комментарии А. А. Губера

Вступительная статья Ю. В. Ивановой, П. В. Соколова

© Губер А. А., наследники, перевод на русский язык, 2018

© Иванова Ю. В., вступительная статья, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик». 2018

Ad lectorem aequanimum

«К долготерпеливому читателю» – это обращение автора «Новой науки», неаполитанского философа Джамбаттисты Вико (1668–1744), к его согражданам по «Республике ученых» можно переадресовать и современной ее аудитории – и прежде всего российской. И по замыслу своему и по манере исполнения «Новая наука» требует недюжинного терпения, бывшего редкостью даже в то время, когда для европейского эрудита было нормой знание семивосьми языков, а корифеи «Республики ученых» похвалялись тем, что могут рассказать наизусть по-латыни все исторические сочинения Тацита с ножом, приставленным к горлу. Даже для людей барочного века, бестрепетно поглощавших сорокатомные романы с тысячами примечаний, «Новая наука» Джамбаттисты Вико была слишком эклектичной, слишком тяжеловесной – и слишком оригинальной. В последующие эпохи это впечатление только усиливалось: анекдотическим отзвуком его станет знаменитое суждение Маркса о том, что книга Вико написана «на необыкновенно замысловатом неаполитанском наречии» – анекдотическим потому, что, за исключением нескольких пословиц и незначительного количества диалектных форм (вроде interpetrare вместо interpretare), никакого «неаполитанского наречия» в «Новой науке» нет вовсе. Очевидно, собственное ощущение экзотичности викианского текста Маркс интерпретировал как диалектную особенность.

Уже в XX веке с его строгими стандартами критического издания и принципом историзма, предполагающим почтение к аутентичному облику источника, не было недостатка в попытках «нормализовать» текст Вико: убрать чрезмерные, на вкус трезвомыслящего ученого Новейшего времени, типографские изыски (бесконечные курсивы, вариации шрифта, аллегорическую картину на фронтисписе), а то и серьезно перекроить текст, «переведя» его на язык какой-нибудь новомодной философии (как сделал Эрих Ауэрбах, а прежде него – Жюль Мишле). Настоящим пробным камнем станет «Новая наука» и для современного читателя, даже привыкшего к таким эзотерическим формам письма, как «Улисс» Джойса, и пресыщенного всеми изысками постмодернистской литературы.

И все же мы берем на себя смелость рекомендовать отечественной публике это барочное «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», попирающее все привычные каноны чтения: ведь и в самом деле непросто обычным «синтагматическим» способом читать текст, начинающийся с многостраничных примечаний (сперва к аллегорической картине, затем к хронологической таблице) и на всем своем протяжении то разрастающийся, как фрактал, мириадами экзотических смыслов, то расходящийся концентрическими кругами многократных вариаций одного и того же принципа – и, несмотря на это, претендующий не только на рациональность (ведь «новая наука», по Вико – «рациональная теология гражданского Провидения»), но и на геометрическую строгость (у викианской «науки» есть аксиомы и королларии!). Переиздание (пусть и не новый перевод – пока) «Новой науки» представляется необходимым, прежде всего, потому, что Вико – одна из вершинных фигур европейской мысли раннего Нового времени – на русской почве оказался, в буквальном смысле, lost in translation. Дело, разумеется, не в качестве перевода А. Губера, а в проблеме исторически обусловленной принципиальной непереводимости барочной науки на понятный отечественному читателю язык. На Западе, впрочем, рецепция викианского наследия тоже складывалась непросто. Исчезнув с горизонта интеллектуальной истории Европы на несколько столетий, Вико в XX в. пережил ослепительный ренессанс, точнее, даже серию ренессансов: в неаполитанском философе Сейченто стали видеть «своего» итальянские неогегельянцы (Б. Кроче), марксисты (А. Грамши), культурологи и культурные антропологи (в том числе наш соотечественник сэр Исайя Берлин), философы языка, историки педагогики, даже психоаналитики, нейрофизиологи и создатели постколониальных штудий (Эдвард Саид). Россию этот «праздник возрождения» миновал. То, что встреча российского читателя с Вико – как и, по известному наблюдению С. С. Аверинцева, с Аристотелем – не состоялась, не случайно. В порядке анекдота можно, правда, указать и на то, что взаимное «неузнавание» и отсутствие интереса с самого начала были у Вико и наших соотечественников общими. Единственное упоминание о Московии в тексте «Новой науки» достойно того, чтобы его процитировать: «Московский государь, хоть он и христианин, правит людьми ленивого ума». В другом месте неаполитанец сообщает еще и о том, что в Московии, как в древнем Риме, отцы имеют право до трех раз продавать своих детей. Обратим внимание на то, что замысел «Новой науки», в которую войдет эта сентенция, рождается у Вико примерно в те же годы, когда в его родном Неаполе живут царевич Алексей, бежавший от отчего гнева, и охотившийся за царевичем граф Петр Андреевич Толстой; а всего лишь три десятилетия спустя после смерти Вико неаполитанский двор будет покорен красотой, остроумием и изяществом молодого российского посланника Андрея Разумовского, которому удастся не только сделаться фаворитом королевы Каролины Марии, но и расположить к себе ее супруга-короля настолько, что тот и через много лет после отъезда обворожительного дипломата будет со слезами вспоминать о счастливых днях, проведенных в его обществе. Однако настоящие причины неудобоваримости Вико для русского ума, по-видимому, следует искать в странной судьбе барочной культуры на русской почве.

Парадокс «русского барокко» связан, ближайшим образом, с тем обстоятельством, что в России не было ни схоластики, ни Ренессанса: раннее Новое время началось здесь ex abrupto, вследствие чего значительная часть барочных категорий, унаследованных от более ранних интеллектуальных формаций, остались на российской почве лишенными контекста и непонятыми, а потому забытыми. Подлинные масштабы присутствия барочной учености в России XVII–XVIII вв. только начинают осознаваться. Так, совсем недавно было обнаружено, что в первой половине XVIII столетия на русский язык переводились Макиавелли, Дж. Ботеро, Гроций, Гоббс – словом, авторы, вхождение которых в русскую интеллектуальною традицию до сих пор датировались много более поздним временем. Однако переводы эти были пролежали в архивах почти три столетия, а авторы многих из них (например, небезызвестный Василий Тредьяковский, переводивший Самуэля Пуфендорфа) подвергнуты остракизму. На пространстве Slavia orthodoxa встречались и титаны-полигисторы, вполне сопоставимые если не с Вико, то с Афанасием Кирхером или Самуэлем Бошаром – вспомним хотя бы Димитрия Кантемира, друга Петра Великого, молдавского господаря и русского князя, оставившего сочинения по богословию, политике, истории, естественным наукам на пяти языках, включая арабский и турецкий. Но их наследие только начинает – и очень медленно – осваиваться в самые последние годы. Если в области литературы барокко, привитое, по слову В. Н. Топорова, к «российскому дичку», стало интегральной частью литературного процесса в России, то барочная схоластика, а равно и барочная политическая мысль не сумели пустить в отечественной культуре глубоких корней. Поэтому немногочисленные переводы памятников барочной интеллектуальной литературы – например, «Подзорная труба Аристотеля» Эммануэле Тезауро в исполнении Елены Костюкович – неизбежно имеют характер эксперимента. Столь же экспериментально и издание, которое держит в своих руках читатель: пусть же нижеследующий текст послужит ему психопомпом, путеводительствующим его по извилистым путям того барочного лабиринта, имя которому «Новая наука».

1

Джамбаттиста Вико родился 23 июня 1668 г. в семье книготорговца Антонио Вико (1638–1706) и Кандиды Мазулло (1633–1699). Джамбаттиста был шестым из восьмерых детей в семье. В детстве он отличался озорным нравом и непоседливостью, которые дорого ему стоили, – эпизодом неудачного падения в возрасте семи лет начинается «Жизнь Джамбаттисты Вико, написанная им самим» (Vita scritta da se medesimo, 1723–1728). Вопреки прогнозам медиков, из которых одни сочли травму смертельной, а другие пророчили мальчику с пробитым черепом существование слабоумного, Вико все-таки выздоровел. Правда, восстановление здоровья и сил отняло около трех лет, и характер у него, если верить его собственным наблюдениям, сильно переменился: появились меланхолия и склонность к размышлениям (сам Вико полагал, что эти свойства необходимо должны быть присущи человеку одаренному и глубокомысленному). Как бы то ни было, десяти лет он поступил в начальную школу и сразу же сделал такие успехи, что через два года смог уже посещать младший класс иезуитской коллегии при церкви Джезу Веккио. Проучившись один семестр, Вико бросил это заведение – отчасти из-за того, что уживчивость не была в числе его достоинств, а отчасти и потому, что его не прельщала перспектива во втором семестре повторять то, что он уже основательно изучил в первом. Юный Джамбаттиста оказался одним из редких студентов, способных учиться совершенно самостоятельно. Составляя автобиографию, он вспомнит, что его называли «эпикуровским словом “автодидаскал”, то есть учитель самого себя». С 1681 г. автодидактика становится для него главной формой приобретения каких бы то ни было знаний, так он проходит грамматику, затем приступает к логике. Спустя два года пытается вернуться в коллегию, целый год посещает лекции Джузеппе Риччи по философии, но снова возвращается к самостоятельным штудиям и читает на этот раз «Метафизические рассуждения» Франческо Суареса. Отец заставляет его взяться за юридические науки, и по нескольку месяцев он слушает лекции разных преподавателей по каноническому праву и даже состоит в учениках-ассистентах при известном в городе адвокате. В ранней юности (по одним свидетельствам – восемнадцати, по другим – шестнадцати лет от роду) Джамбаттисте выпадает случай применить приобретенные познания на практике: в присутствии членов неаполитанского Королевского Священного Совета он блестяще защищает собственного отца и выигрывает тяжбу, затеянную против Антонио Вико его коллегой и конкурентом Бартоломео Морески. Сходный опыт Вико придется повторить уже в зрелом возрасте: в 1724 г. он выступит в защиту своего зятя Антонио Сервилло, и ему удастся доказать, что документ, положенный в основу обвинения, сфальсифицирован нотариусом.

К концу 80-х г. относятся первые поэтические опыты Вико, о которых, кроме того, что он читал их знакомым, нам больше ничего не известно. Возможно, они были уничтожены рукой самого автора. В 1686 г. для Вико начинаются годы домашнего учительства. Епископ острова Искья Джеронимо Рокка рекомендует молодого эрудита в качестве педагога своему брату Доменико, отцу троих сыновей и прелестной дочери Джулии и владельцу замка в местечке Ватолла, что в окрестностях Неаполя. К Джулии Рокка Вико питает неразделенную любовь, плодом которой становится его первое опубликованное стихотворение – «Чувства разочарованного» (Affetti di un disperato, 1692); для Джулии несколькими годами позже он напишет эпиталаму – увы! – по случаю ее бракосочетания с Джулио Чезаре Меццакане, князем Оминьяно. Однако здравый смысл – важнейшая для Вико категория осмысления социального мира – никогда не покидает философа: в годы любовных разочарований он продолжает заниматься юриспруденцией и получает степень доктора обоих прав. В 1697 г. Вико пробует себя в чиновничьей должности – работает некоторое время секретарем неаполитанского муниципалитета, но это занятие не приносит ему удовлетворения. Выдержав конкурс, он получает преподавательское место на кафедре риторики в университете с годовым жалованьем в сто скудо. Упрочение финансового положения позволяет ему обзавестись семьей (его женой становится Тереза Катерина Дестито, которая подарит ему восьмерых детей, но так и не научится читать) и собственным жильем. Надо отметить, что квартирный вопрос в гильдии книгопродавцев в Неаполе XVIII столетия решался просто, но, с точки зрения нашего современника, уж слишком аскетически: обычно этим людям, не имевшим в собственности никаких других площадей, кроме торговых, по окончании рабочего дня служило местом ночлега пространство прямо под прилавком, на котором были разложены книги. Но Вико-отец, по всей видимости, был состоятельнее многих других книгопродавцев, потому что в детстве и юности Джамбаттиста жил в квартирке этажом выше отцовской лавки. Над лавкой, под окном жилища Вико на улице Сан Бьяджо деи Либраи, и сегодня можно видеть памятную дощечку, сообщающую об этом. На месте книжной лавки, правда, сейчас фастфуд: муниципальные власти не снисходят до того, чтобы выкупить эту двухэтажную каморку и превратить ее в мемориал философа. Чтобы посетить настоящий музей Вико, поклонник его учения должен проделать долгий и неудобный путь из Неаполя в В атоллу.

С момента вступления в профессорскую должность, следуя долгу службы, 18 октября, в первый день каждого академического года (за исключением 1703–1704 гг.), Вико будет произносить инаугурационные речи, назначение которых – раскрыть юношеству преимущества ученых и литературных занятий и обосновать их полезность как для общества в целом, так и для каждого из его членов. Речи, составленные с 1699-го (года получения кафедры) по 1707 г., сам Вико считал недостаточно совершенными и сначала не хотел публиковать. В этих речах уже звучат темы, которые обретут систематическую трактовку в сочинениях, написанных в зрелые годы. Пафос его выступлений – социально-педагогический: от идеи самопознания Вико движется к новаторской для его времени идее использования свойств и склонностей натуры ребенка в его обучении; от рассуждений о приятности ученых занятий для ума и сердца – к анализу их функций в жизни общества. Вспоминая девиз «познай самого себя», он рассуждает о том, какие блага можно стяжать изучением человеческой природы. Следование природе стократно усилит пользу от труда наставника, обещает он. Цель – не уместить в голове подростка десяток библиотечных полок, а научить его самостоятельно извлекать из всего этого груза пользу, причем как можно более разнообразную. Человеческая природа испорчена, но просвещение способно ее исправить. Учение ценно не само по себе, а как способ совершенствования каждого отдельно взятого члена общества. Получая образование, гражданин приносит пользу государству в целом. Поэтому воспитание гражданских чувств становится обязательным компонентом обучения. Что же касается содержания образования, то здесь предпочтение следует отдать риторике, а точнее, важнейшему ее разделу – топике: по мнению Вико (и здесь он ссылается, в первую очередь, на авторитет Цицерона), только она дает ученику полноценное знание о мире.

Единственная опубликованная Вико инаугурационная речь была произнесена 18 октября 1708 г. и издана автором за собственные средства в виде небольшого трактата под заглавием «О методе изучения и преподавания наук в наше время» (De nostri temporis studiorum ratione, 1709). Этот трактат, на протяжении XVIII–XIX вв. почти совсем забытый, имеет богатую историю рецепции прежде всего в философской литературе XX столетия. Х.-Г. Гадамер посвятил ему специальное рассуждение в «Истине и методе», а К.-О. Апель видел в этом трактате Вико предвосхищение Хайдеггера.

Центральной темой трактата Вико стал вопрос метода, над которым трудились лучшие умы Европы раннего Нового времени: от Николая Коперника до Исаака Ньютона, от Френсиса Бэкона до Рене Декарта. Интенсивный поиск абсолютно достоверного и точного инструмента научного познания привел к возникновению особого жанра научной литературы – «рассуждений о методе», которые пользовались необычайной популярностью на протяжении трех столетий европейской интеллектуальной истории, с XVI по конец XVIII в. Масштаб интереса к проблеме метода можно представить себе, если просмотреть последние страницы книги Н. У Гилберта, посвященной проблемам метода в интеллектуальной культуре ренессансных гуманистов: список трудов о методе, написанных в XVI–XVII веках, занимает несколько страниц, притом что автор включает в него только те сочинения, в названиях которых слово «метод» употреблено в именительном падеже.

Для трактата Вико характерна, хотя и в меньшей степени, чем для других его трудов, барочная эклектика сюжетов, сопрягающая в одном сочинении, к примеру, изложение системы всего научного знания и рассуждения о типографских шрифтах, компасе и телескопе; здесь же мы найдем разделы о христианской теологии, поэтическом искусстве, проблемах интерпретации некоторых аспектов римского права и необходимости реформы университетов. Сам Вико в автобиографии представляет маленький трактат «О методе» как первый этап вынашиваемого им амбициозного эпистемологического проекта, способного составить конкуренцию самому знаменитому «Рассуждению о методе» в истории новоевропейской философии – сочинению Декарта. В «Жизни Джамбаттисты Вико, написанной им самим», неаполитанец самую свою жизнь представляет как приуготовление – и комментарий – к этому сочинению, названному им впоследствии «Новой наукой о природе наций» и ставшему венцом и оправданием его существования. Философское развитие Вико на страницах автобиографии предстает как напряженное драматическое действо. Завязкой этого действа становится изучение пропедевтических наук (грамматики и логики), подготовивших юный ум Вико к восприятию умозрительных истин платоновской философии. Затем чтение исторических сочинений Корнелия Тацита открывает ему отвлеченный, аисторический характер этих истин: ведь если Платон пишет о том, каким человек должен стать, то Тацит описывает людей такими, каковы они суть в действительности. В то же время, ограниченность метода Тацита проявляется в его описательности: он не в состоянии обнаружить аналогий и общих закономерностей в череде изображаемых им исторических событий. Дачный образец синтеза исторической конкретности и умозрения Вико обнаруживает, обратившись к юридическим сочинениям Гуго Гроция: в них он усмотрел первую попытку представить историю всех составляющих человеческий род наций как целое на основе универсальности естественного права. Наконец, завершает складывание этого канона авторитетов Бэкон, у которого Вико почерпнул идею прогресса научного знания.

Платон скорее украшает, чем обосновывает свою тайную мудрость народной мудростью Гомера; Тацит рассеивает свою Метафизику, Мораль и Политику по историческим событиям, как они дошли до него от предшествующих времен, разбросанными, смутными, бессистемными; Бэкон видит, что все божественное и человеческое знание, существовавшее до сих пор, нужно восполнить тем, чего в нем не было, и исправить в нем то, на что он указывает, но в отношении законов Бэкон не возвышается до вселенной государств, до течения всех времен, до распространения всех наций. Гроций же излагает в системе Всеобщего права всю Философию и Теологию.

«Постоянно держа перед глазами» труды этой четверицы авторитетов, Вико был полностью подготовлен к тому, чтобы перейти к самому главному труду своей жизни – «Новой науке»: «В этом произведении Вико, наконец, полностью раскрыл то Основание, которое он еще смутно и не вполне отчетливо имел в виду в своих предшествующих трудах» (подобно многим авторам автобиографий от античности до раннего Нового времени, Вико, обращаясь в этому жанру, пишет о себе в третьем лице). Подробный пересказ содержания «Новой науки» образует кульминационную часть автобиографии. За кульминацией следует эпилог, состоящий из двух частей: в первой из них Вико обстоятельно и подробно разбирает комментарии к «Новой науке», не забывая привести и историю создания каждого из них; во второй части речь идет о судьбе автора после окончания работы над самым главным трудом его жизни. Он не жалеет красок для описания ничтожества своего состояния: «Достигнув такой чести, Вико ни на что больше в мире не мог уже надеяться. Он достиг преклонного возраста, изнурен многочисленными трудами, измучен заботами о доме и жестокими судорогами в бедрах и голени, порожденными какой-то странной болезнью, пожравшей у него почти все, что находится внутри между нижней костью головы и нёбом. Тогда он совершенно отказался от занятий…». Венчает это драматическое повествование посвятительная надпись, адресованная Доменико Лодовичи, в которой Вико дает понять, что обуревающие его недуги суть болезнь к смерти: «Эти несчастные остатки злополучной „Новой науки*\ разбросанные по земле и по морю неизменно бурной судьбою, потрясенный и угнетенный Джамбаттиста Вико, раздираемый и усталый, как в последнюю надежную гавань, в конце концов передает». Очевидно, что Вико, автор столь многочисленных эпитафий и надгробных речей, которые ему приходилось сочинять за плату или ради упрочения своего положения при неаполитанском дворе, в лучших традициях гуманистической риторики пожелал составить эпитафию самому себе. Примечательно, что создание автоэпитафии совпадает с окончанием работы над трудом всей жизни Вико: наследуя авторам некоторых гуманистических автобиографий, Вико отождествляет себя со своим творением, в котором воплощается смысл его жизни. После «Новой науки» жизни нет – и вот за эпитафией следует надгробное слово, методично перечисляющее заслуги Вико в самых разных областях его деятельности: он был прекрасным преподавателем, великим ученым, умел дать достойный отпор невежественным критикам.

Замысел и метод главного труда Вико – «Новой науки» – угадывается не только в трактате «О методе», но и в целом ряде более ранних сочинений, возникавших на разных этапах его творческой биографии. Если принимать во внимание только обсуждаемые в них вопросы, то эти сочинения могут показаться весьма несходными между собой. Однако детальное рассмотрение показывает, что все их объединяет пафос (мы бы назвали его антитеоретическим) и стиль рассуждений автора – по-своему последовательный, хотя часто он и кажется современному читателю путаным и громоздким: в мышлении Вико уникальным образом сосуществуют и плодотворно дополняют друг друга одинаково сильные склонности к аллегорическим фигурам, с одной стороны, и к эмпирическому исследованию – с другой. Свидетельства, которыми располагают исследователи Вико сегодня, позволяют заключить, что замысел монументальной исторической энциклопедии всего созданного и познанного человечеством впервые возникает у него около 1709 г. Согласно первоначальному плану, труд его должен был называться «О наидревнейшей мудрости италийцев, восстановленной из оснований латинского языка» (De antiquissima italorum sapientia ex linguae latinae originibus eruenda). В 1710 г. он обсуждает замысел сочинения с Паоло Маттиа Дория, которому посвящает первую часть предполагаемого трехтомника – «Книгу метафизики» (Liber metaphysicus). Однако первому разделу суждено было остаться единственным – долженствующая последовать за ним «Книга физики» (Liber physicus) осталась серией набросков, а третий, заключительный том и вовсе не был написан (одной из причин тому могло быть начинавшееся недомогание – невралгические боли в левой руке, впоследствии мучившие Вико на протяжении многих лет). Рукопись «Книги метафизики» Вико послал Апостоло Дзено с надеждой, что отзыв на нее будет опубликован в венецианском «Giornale de'Letterati d'Italia». Завязалась полемика. Летом 1711 г. в этом авторитетном издании появилась анонимная (в современных исследованиях с неуверенностью приписываемая Бернардо Тревизану) рецензия на сочинение Вико. «Ответ, в котором находят разрешение три возражения ученого господина против Первой Книги "Наидревнейшей мудрости италийцев”» (Risposta nella quale si sciolgono tre opposizioni fatte da dotto signore contro il Primo Libro "De antiquissima Italorum sapientia”, 1711), Вико опубликовал, как и большинство своих сочинений, у Феличе Моски; неизвестный рецензент ответил ему снова на страницах венецианского журнала. После того как Вико опять напечатал отклик у Моски, в «Giornale…» ему наконец сообщили, что удовлетворены его исполненным «учености и скромности» ответом. Согласно собственному мнению Вико, оба его ответа венецианцам были исполнены «благородства и превеликого изящества» (е onorevolmente si tratto, е con molta buona grazia si compose).

Помимо эмблематики, филологии, этнографии, религиоведения и истории в ее разных ипостасях, от естественной до политической, в синтетический корпус «Новой науки» вливается также и право, его философия и история. Отправной точкой самостоятельных правоведческих штудий Вико, направленных на выявление (или изобретение) единого филолого-исторического метода изучения права, можно счесть чтение им в конце 10-х гг. сочинения Гуго Гроция «О праве войны и мира». Согласно автобиографии Вико, при переиздании этой книги он получил предложение написать к ней предисловие и примечания, однако этот проект либо состоялся лишь отчасти и был завершен кем-то другим, либо обошелся вообще без участия Вико (в вышедших экземплярах не обозначены ни место издания, ни имена тех, кто готовил книгу к печати). В автобиографии он сообщает только, что «просмотрел уже первую книгу Гроция и половину второй, но потом бросил эту работу, поразмыслив, что не подобает католику украшать примечаниями произведение еретика» (Гроций был протестантом-арминианином). В сентябре 1720 г. Вико публикует трактат «О едином основании и единой цели всеобщего права» (De uno universi iuris principio et fine uno) – согласно его замыслу, первое из сочинений, которые должны были составить трилогию под названием «Всеобщее право» (Diritto universale). В следующем, 1721 г. выходит вторая часть труда – «О неизменности науки правоведа» (De constantia iurisprudentis), состоящая из двух разделов: «О неизменности философии» (De constantia philosophiae) и «О неизменности филологии» (De constantia philologiae). В автобиографии Вико сочтет нужным отметить, что второй раздел он начал главой «Попытка создания новой науки» (Nova scientia tentatur).

Первое упоминание о ранней версии «Новой науки» содержится в письме Антона Франческо Марми к Муратори от 30 октября 1723 г., где сообщается, что Вико работает над сочинением «Сомнения и вопросы относительно оснований богословия язычников» (Dubbi е desideri intorno ai principi della teologia de'gentili – в исследовательской литературе о Вико эту версию принято называть Scienza nuova in forma negativa, что можно перевести на русский как «Новая наука, построенная в форме полемики»). В конце 1724 г., завершая этот труд, Вико заручится обещанием кардинала Лоренцо Корсини (который в 1730 г. станет папой Климентом XII) компенсировать расходы по изданию книги. Однако спустя полгода кардинал вежливо откажется от своего щедрого обещания, и тогда все траты, связанные с публикацией двух увесистых томов инкварто, лягут на Вико. Необходимой для издания суммы Вико раздобыть не смог, издатель отправил рукопись из Венеции обратно в Неаполь, и по дороге она потерялась. Но автор не пал духом: ему понадобилось чуть больше месяца, чтобы составить новую, сокращенную версию труда. На этот раз она носила уже привычное нам название: «Основания новой науки о природе наций» (Principi di una scienza nuova dintorno alia natura delle nazioni). «Новая наука» впервые увидела свет в октябре 1725 г. Чтобы издать ее, Вико пришлось продать фамильный перстень с бриллиантом. Он много заботился о распространении своего опуса, и особенно о том, чтобы те его современники, которых он считал великими, получили предназначавшиеся им экземпляры. Среди его адресатов был Исаак Ньютон.

Однако публика приняла «Новую науку» довольно равнодушно, а в 1727 г. в лейпцигском научном журнале (Acta eruditorum lipsiensia) на нее появилась отрицательная рецензия. Географическая отдаленность «лейпцигских эрудитов» некоторое время позволяла автору не реагировать на их мнение, однако в 1729 г. он увидел «Акты» с рецензией на витрине одного из книжных магазинов Неаполя. Желчный отклик родился у Вико незамедлительно, несмотря на тяжелое состояние здоровья (он был болен цингой) и финансов. Мало-помалу его опус все же распродавался: почитатель Вико Антонио Конти даже склонял его к тому, чтобы предпринять в Венеции повторное издание. В 1729 г. Вико составил сборник примечаний к своему труду (Annotazioni). Однако в таком виде публиковать его за свой счет стало уже непомерно дорого, и тогда в период между Рождеством 1729-го и Пасхой 1730 г., то есть менее чем за четыре месяца, он переписал «Новую науку», сократив ее наполовину. Феличе Моска успел издать уже значительную часть тиража, когда у Вико возникла идея поместить в начале своего труда аллегорическое изображение основных его идей и начать сочинение «Толкованием аллегорической картины» (Spiegazione della dipintura), и в декабре 1730 г. в свет вышла «Вторая Новая наука» (так называемая Scienza nuova seconda), содержащая этот раздел. Объем сочинения не позволял раз и навсегда очистить его от неточностей и ошибок, а темперамент автора требовал постоянных изменений и усовершенствований текста, поэтому Вико оказался обречен на издание, помимо различных версий собственно «Новой науки», также и ее новых и новых «исправлений, улучшений и дополнений» (Correzioni, miglioramenti ed aggiunte – 1730; Correzioni, miglioramenti ed aggiunte seconde – 1731, terze – 1733).

2

История народов как история их культур – языков, религий, мифологий, права, государственных институтов – и способ, который сделал бы возможным познание всего, что было создано человечеством в прошлом и создается в нынешнем веке, – вот два неотделимых друг от друга предмета, занимавшие Вико на всем протяжении его жизни. Многосоставность и разнородность «истории наций» стали для него задачей, требующей решения, а значит, в первую очередь метода – такого, чтобы его универсальность в области познания отвечала бы данной в опыте универсальности исторического мира. Приведение всего многообразия эмпирически познаваемого содержания всеобщей истории к единству схемы, пусть даже очень сложной, но пригодной для того, чтобы упорядочить это содержание и осмыслить его, – эта исследовательская интуиция направляла многолетние изыскания Вико. Отсутствие окончательной редакции его главной книги (по каковой причине и критическое издание «Новой науки» не создано до сих пор) и некоторая монструозность композиции тех версий, которые оказались в нашем распоряжении, компенсируется единством замысла, подчинившего себе все его научные сочинения.

Прочитать в высшей степени несвоевременную книгу Вико, поместив «Новую науку» в ее настоящий историко-культурный контекст, позволяет только погружение в довольно далекое от времени ее создания прошлое. Название опуса оказалось источником массовых заблуждений: на самом деле, если предложенная Вико версия науки когда-то и могла без оговорок называться новой, то было это приблизительно за полтора века до ее фактического появления. Устройство последней прижизненной версии сочинения (Principi di scienza nuova di Giambattista Vico d'intorno alia comune natura delle nazioni, 1744) – «Истолкование аллегорической картины» в качестве прелюдии, хронологическая таблица, синхронизирующая основные вехи локальных историй семи крупнейших «наций» Древнего мира, и самый поиск общих закономерностей в перипетиях судеб разных народов, – все это наводит на мысль о преемственности между «Новой наукой» и грандиозными историософскими проектами XVI столетия. С ними роднит «Новую науку» и общий источник – историко-правовые штудии; вспомним хотя бы Жана Бодена, который, кроме известнейшего «Метода наилегчайшего познания истории» (Methodus ad facilem historiarum cognitionem, 1566), был также автором «Свода всеобщего права» (Tableau du droit universel, изд.1578). Тогда историки-правоведы Франции стремились противопоставть романоцентрической, то есть не только ставившей Рим в средоточие судеб ойкумены, но и неизбежно авторской, героической, сюжетной модели истории другую: принципиально анонимную, последовательно децентрированную, объективистскую (в первую очередь математизированную), построенную на анализе событий, разлагающем их на простейшие элементы и позволяющем приводить эти элементы в разнообразные отношения друг с другом в бесконечных классификациях и таблицах. Классификации и таблицы представлялись их изобретателям инструментами достижения объективности. К тому же эти формы работы с информацией позволяли наглядно представить взаимосвязи фактов, неискушенному уму кажущихся совершенно независимыми друг от друга и неспособными друг на друга повлиять. Новые, зиждущиеся на арифметических вычислениях и числовых закономерностях методы познания истории претендовали на обладание прогностической силой, подлежащей самому непосредственному применению в политической практике: авторы историософских и историко-правоведческих проектов XVI в. (в первую очередь Жан Боден и его популяризаторы, но также юристы и историки права Гийом Бюде, Франсуа Бодуэн, Франсуа Отман и многие другие) утверждали, что, зная законы истории, можно научиться предвидеть грядущие события в жизни государств. Отправляясь от того, что частные эпизоды локальных историй нельзя понять вне контекста «всеобщей истории на протяжении всех веков» (так говорит Ж. Боден), следует усмотреть отношения подобия между событиями из жизни разных народов. При установлении таковых подобий надлежит руководствоваться как можно более объективными, не зависящими от частных мнений, вкусов, воззрений историка критериями. А так как самое достоверное во всей системе человеческого знания – это числа, то подобия, обнаруженные в мире событий, должны обрести вид числовых пропорций. Элементарные нумерологические спекуляции позволяют «вычислять» закономерности, которым подвластны и судьбы империй, и жизни частных людей. Эксплуатирующая «эффект достоверности» чисел и математических расчетов и выглядящая предельно ясной и доступной методология Бодена оказывается весьма привлекательной. Его современник Эстьен Паскье, автор «Изысканий о Франции», говорил, что хочет сделать приемы, позволяющие понимать историю, «столь же наглядными, как математические доказательства». Тогда же, в XVI столетии, трудами великого Скалигера претворяется в жизнь проект превращения истории в «строгую науку» посредством сведения ее к математизированной хронологии.

Конечно, Вико не был инфицирован наивностью своих предшественников двухвековой давности и никогда не мог бы счесть, что обращение к математически установленным аналогиям между событиями истории древних и новых государств может служить практической цели – помогать определять с точностью до года даты крушения и гибели современных империй. Однако устройством своим «Новая наука» все же в значительной степени продолжает науку XVI века. После первых разделов – объяснения аллегорической картины, хронологической таблицы и примечаний к ней – следуют вполне ожидаемые в контексте науковедческих и методологических штудий в духе Чинкве-и Сеиченто главы «Об элементах» (Degli elementi), «Об основаниях» (Dei principi) и «О методе» (Del metodo), где эксплицируются исходные условия будущего исследования. Под элементами, или аксиомами, понимаются максимы, обладающие, по мнению автора, абсолютной достоверностью – это «свойства» наций, человеческого духа и самой познавательной способности. Основания – это те общие для всего человечества установления, сходство которых у народов, никогда не входивших в общение друг с другом, позволяет говорить о единой логике, направляющей развитие разных наций. Метод – усмотрение встречного движения воли Провидения, с одной стороны, и человечества со всеми установлениями, под водительством Божественной Мудрости изобретаемыми им в разные времена и в разных частях ойкумены, с другой.

На первый взгляд может показаться, что как в «элементах», так и в «основаниях» и в методологических рассуждениях Вико царит хаос: под эти категории просто подводятся частные и довольно случайные явления исторического мира. Так, аксиомы, в которых даются определения философии, филологии, здравого смысла и его отношения к воле, соседствуют с аксиомами о началах религий разных народов древности, а затем следуют аксиомы про ведьм, про «физику невежд, или простонародную метафизику», про первых писателей и про «порядок человеческих вещей»; тремя же основаниями науки Вико объявляются три общих для всех наций обычая: иметь какую-либо религию, заключать браки и предавать погребению покойников. Однако та настойчивость и даже своеобразная последовательность, с которой Вико обращается к эмпирическим явлениям и всякий раз возводит их в ранг «аксиом» и «принципов» своей «Новой науки», есть не что иное, как проекция в исследовательскую практику центральной идеи викианской эпистемологии. Человек не может до конца познать то, что сотворено не им, – Бога или природу. Поэтому его наука должна быть «наукой о культуре», то есть о том, что создано людьми на протяжении их истории: о формах государственности, об общественных институциях, о системах права и обо всех вообще произведениях творческой способности человека.

Специфическая композиция вводных разделов «Новой науки», превращающая их в подлинное «собранье пестрых глав», объясняется, однако, вовсе не принципиальной неразборчивостью дескриптивного метода Вико. Проникновение в устройство этого текста требует отказа от техники чтения, ориентированной на восприятие больших повествований. Каждая из викианских «аксиом» представляет собой микронарратив, обладающий чрезвычайно сложной внутренней структурой. В барочной риторической традиции, которой наследует Вико, существовало убеждение, что афористический стиль обладает целым рядом преимуществ перед пространным изложением. Прежде всего, он позволяет на ограниченном пространстве текста сосредоточить мощный риторический потенциал: обращаясь к оригинальному тексту «Новой науки», мы видим, с каким искусством автор сочетает в своих аксиомах различные риторические фигуры: эллипсис, климакс и антиклимакс, анафору. Кроме того, в барочной теории науки максима обладает также и эпистемологическим преимуществом перед пространным дискурсивным рассуждением. В таком памятнике науки раннего Нового времени, как «Новый органон» (1620 г.) Ф. Бэкона, мы встречаем специфический вид аргумента, восходящий к Аристотелевой силлогистике, – энтимему. Энтимема – неполный силлогизм, в котором пропуск одной или более посылок скрадывается посредством риторических фигур (чаще всего эллипсиса или анафоры). Другая особенность энтимемы, выделенная еще Аристотелем, заключается в том, что ее посылки не являются аподиктическими, а берутся из общепринятых и правдоподобных положений. Это объясняет контингентность и кажущуюся бессвязность некоторых положений, которые мы находим в разделе «Об основаниях». Превосходство энтимемы над демонстративным силлогизмом усматривалось в том, что этот вид аргумента, проигрывая силлогизму в аподиктической строгости и внутренней когерентности, выигрывал в риторической эффективности: пропуск посылки позволял избежать утомительных рассуждений со сложной системой доказательств. Кроме того, его явное преимущество – укорененность в историческом и социальном мире (т. к. посылки берутся из наличного исторического и литературного материала). Наконец, эллиптическая структура научного рассуждения позволяла, согласно барочным теоретикам, стимулировать активность творческой способности (ingegno) читателя, побуждая его самостоятельно заполнять лакуны в аргументации или находить связи между далеко отстоящими друг от друга понятиями или явлениями.

Экспликация методологии и инструментария «Новой науки» сменяется содержательной частью – изложением всеобщей истории наций во всех ее весьма многочисленных аспектах, которых касалась историческая наука эпохи Вико. Все повествование представляет собой сложнейшую систему генеалогий явлений политической, социальной и культурной истории. Чтение особенно затрудняет то, что Вико присваивает предельным проявлениям человеческого духа, которые берется рассматривать в их историческом развитии, а часто и целым эпохам, метафорические наименования. Каждое понятие, которое он вводит в первых книгах и далее использует как само собой разумеющееся, требует с нашей стороны расшифровки и отдельного исследования. Вико поистине безжалостно эксплуатирует когнитивный потенциал аллегории, и это тоже часть его метода, отрицающего отстраненное от эмпирико-исторической базы умозрение и апеллирующего далеко не в последнюю очередь к способности воображения. Во II и III книгах «Новой науки», объемом почти вполовину превосходящих две заключительные книги, нам приходится читать о «поэтической мудрости», «поэтической метафизике», «поэтической логике», «поэтической морали» и даже о «поэтической экономике», «поэтической политике», «поэтической хронологии» и «поэтической географии», откуда автор переходит к «Открытию Истинного Гомера». Значение термина «поэтический», который мы встречаем в заглавии всех разделов «Новой науки», установить достаточно легко: в словаре Вико «поэтическая эпоха» обозначает время господства продуктивного воображения в противоположность эпохе торжества рефлексии. Вико, таким образом, интересуют только начала (в хронологическом смысле) человеческой истории: его труд посвящен исключительно временам варварства, древнего и, в согласии с воспринятым Вико историософским принципом «возвращения вещей человеческих», наступившего вновь после падения Рима. Открытие этих начал, в соответствии с топическим принципом тождества исторического и логического, должно дать нам и начала «новой науки».

Заглавия разделов opus magnum Вико на первый взгляд предстают какими-то оксюморонами, терминологическими монстрами, рожденными причудливым воображением неаполитанца. Однако здесь, как и в случае с аксиомами, нужно иметь в виду, что употребление этих терминов Вико соотносится с тем, к которому привыкли мы, лишь эквивокально. Так, обратившись к главе «О Поэтической Логике», мы неожиданно обнаруживаем, что автор предлагает переводить греческое «логика» на свой родной итальянский словом favella, т. е. «сказание», «басня», а потом включает в круг его значений «поступок» и «вещь». Подобная полисемия оказывается возможна потому, что определение логики у Вико образует причудливую амальгаму из схоластической метафизики, имеющей дело с «интеллегибельными родами и видами», моральной теологии, обосновывающей превосходство meditatio над словесным рассуждением («согласно вечному свойству Религий, важнее размышлять, чем говорить о них», поэтому первыми словами людей были вещи, а не знаки понятий), и специфического для Вико представления об истории языка (от немого языка, составленного из божественных субстанций, к артикулированному и специфицированному языку Философов). Как мы видим, в «науке» Вико мирно сосуществуют совершенно разные по происхождению и природе языки и способы объяснения – именно этот эклектизм позволяет ему создавать феерические и совершенно уникальные конфигурации смыслов. Впрочем, и в этом синкретизме можно увидеть определенный «метод». Словоупотребление Вико направляется логикой обратного движения от рациональных понятий, из которых состоит современный ему научный язык, к понятиям реальным, из которых состоял язык исследуемых им древних народов (это различение вводится им самим в «Поэтической логике»), или, иначе, от Критики, которая «рассуждает» о вещах, к Топике, которая их «изобретает» или «находит». Кроме этой натурализации категорий научного языка, соответствующей общеметодологической установке Вико начинать свою науку там, где начинается ее предмет, размывание устойчивой семантики терминов, дающее искомый эффект «сопряжения далековатых понятий» (о необходимости поиска отдаленных ассоциаций и контринтуитивных связей между понятиями как фундаменте подлинной науки Вико писал еще в 1709 г. в трактате «О методе…»), достигается постоянной подменой значений слов по принципу транзитивности. Так, определив Топику как искусство нахождения в риторическом понимании этого термина, т. е. определения материала и аргументативной схемы исследования, Вико отсюда делает шаг к определению ее как искусства изобретения в самом буквальном смысле (изобретение плуга и т. д.). Другой пример этой же стратегии дает нам LI аксиома: если в первой ее части слово «искусство» употреблено в инструментальном значении «техники» (в переводе А. А. Губера – «мастерство»), то во второй – в значении «свободных и механических искусств». Постоянные семантические смещения по принципу метонимии, натурализация научной терминологии, контаминация разных типов аргументации: «мысленных экспериментов», исторических примеров, теоретических аргументов, апелляции к практике (прежде всего юридической) – все эти особенности викианского метода делают его сочинение поистине уникальным памятником научной литературы барокко.

Третья книга «Новой науки» – «Открытие истинного Гомера» – стяжала Вико славу одного из основоположников европейской филологии. Творцом ars critica в новом и «самом широком смысле» (im weitesten Sinne) называл Вико Эрих Ауэрбах. Существует также традиция видеть в Вико одного из основателей позитивистской критики источников – у истоков этого представления стоит Маркс с его знаменитым письмом Лассалю («у Вико содержится в зародыше Нибур и Вольф»). Сам Фридрих Август Вольф в «Пролегоменах к Гомеру» (1795 г.) признал приоритет Вико в «открытии» гомеровского вопроса. Однако ассоциация Вико с Вольфом представляется несколько натянутой. Прежде всего, приводимые Вико «филологические доказательства» нигде не предстают в форме критики текста. Более того, Вико дезавуирует некоторые критические аргументы филологов. Так, он отвергает гипотезу, позднее пользовавшуюся большим успехом у гомеровских критиков (так называемых «аналитиков»), согласно которой текст гомеровских поэм составился из разных частей, различавшихся между собой диалектными особенностями. По мнению Вико, это предположение основано на недоразумении: некоторые фрагменты гомеровского текста начали восприниматься как диалектизмы лишь post factum, т. е. после того, как единство греческого языка, еще сохранявшееся в век Гомера, уступило место многообразию диалектов. Однако главное различие между Вико и Вольфом заключается в тех целях, с которыми каждый из них обращался к текстам великого слепца: в противоположность дискутантам «гомеровского вопроса» Вико интересует не филологическое очищение поэм Гомера и не установление действительного авторства этих произведений. Главная задача Вико – изъять Гомера из ведения «рациональной метафизики», игнорирующей историчность человеческого мышления. Филологическая критика и историко-культурная контекстуализация гомеровских поэм служит лишь средством реконструкции первобытного состояния мышления – каковое, в свою очередь, раскрывает для нас устройство способности воображения. Наука о древней литературе есть в то же время и наука о познавательных способностях человека, а именно тех из них, которые незаслуженно игнорируются адептами картезианской критики. «Открытие истинного Гомера» не случайно оказывается фундаментом «новой науки». В этом отношении показательно, что лишенный права на историческое существование Гомер и такой вполне реальный исторический персонаж, как Данте Алигьери, характеризуются Вико примерно одинаково (о Данте он говорит, что тот был «Гомером, или Эннием, подходящим для нашей христианской религии»). Основание аналогии между Гомером и Данте – и тот, и другой суть поэтические характеры эпохи героического варварства, один – древнего, другой – возвратившегося – для Вико является более существенным, чем разделяющая их историческая дистанция. Аналогия рассуждений о Данте и Гомере почти совершенная: его «Комедию» Вико предлагает читать с тех же позиций, что и гомеровские поэмы (разумеется, с поправкой на национальность автора), – «как историю варварских времен Италии, как источник прекраснейшего тосканского языка, как образец возвышенной поэзии». И Гомер, и Данте (так же как, скажем, Гермес Трисмегист или Юпитер) – исторические характеры, imagines agentes викианской науки – в «науке» Вико представляют собой своеобразные эквиваленты логических универсалий рациональной метафизики. В связи с этим примечательно, что даже различие

Древней и Новой комедии объясняется у Вико через оппозицию истории и метафизики: так как простонародные зрители были неспособны воспринимать нравственное содержание древних комедий в форме абстрактных максим, сюжеты этих комедий представляют собой реальные истории, почерпнутые из героических времен, а сюжеты комедий новых изображают личные судьбы, частный характер которых не дает зрителям догадаться, что перед ними вымысел.

Понимание филологии у Вико противостоит тому представлению о природе и методах этой науки, которое было наиболее распространено среди его современников. «Новое Критическое искусство», изобретенное неаполитанцем, имеет целью не исследование текстов классических или новых авторов, а открытие оснований природы человеческих наций в истории их языков и культур («история идей» и «история вещей» по классификации Вико). Ауэрбах был прав, характеризуя эту «науку» как «филологию в самом широком смысле» в противоположность филологии позитивистской. Однако и это историко-культурное «расширение» филологии, предлагаемое Ауэрбахом, все же не вполне адекватно масштабу викианского проекта. Предельной эпистемологической целью викианской «науки» было открытие такого вида достоверности, который мог бы составить альтернативу картезианскому. В противоположность монизму cogito Вико, как мы помним, формулирует принцип множественности оснований своей науки («кузнечики Гоббса», «Полифемы» и т. д.). Любопытно, что главным препятствием на пути к достоверности Вико, как и Декарт, считает «предрассудки» (openioni magnifiche), однако понимает эту категорию совершенно иначе. «Предрассудок» у Вико, как и у многих его современников (например, Исаака Ньютона), – это следствие партикуляризма индивидуальной («тщеславие ученых») или национальной («тщеславие наций») фантазии. Средством против этого партикуляризма оказывается не интроспекция, как у Декарта, а, напротив, историческая реконструкция. Открыв в не зависящих друг от друга историях разных народов ту или иную максиму или аксиому, мы можем утверждать ее истинность. Однако для того, чтобы формулировать истинные суждения о предмете этой «Науки», недостаточно только выявить константы исторического процесса. «Новой науке» необходим новый язык – и этим языком должен быть универсальный ментальный словарь, который должен включать в себя общие для всех народов понятия (например, «Юпитер», «Гермес Трисмегист» или «Гомер»). Таким образом, «Новая наука» может быть представлена как своего рода альтернативное «рассуждение о методе», сформировавшееся на пересечении множества историографических парадигм: барочной «теории истории», ренессансной хронологии, «тацитистской» прагматической историографии, антиисторических теорий «пирронистов» и картезианцев, наконец, нововременной модели исторической науки, которая получит наиболее последовательную разработку в трудах Ф. Вольтера, Д. Юма и Э. Гиббона.

Еще одна линия рецепции викианской книги об «Открытии Истинного Гомера» сосредоточивается на категории sublime, помещая ее в контекст романтической эстетики возвышенного. Однако для Вико не существует автономной области эстетического, в которой эта категория в романтическом ее понимании могла бы найти себе место. Эволюция литературных форм есть лишь функция от социальных и лингвистических трансформаций, претерпеваемых человечеством в соответствии с ходом Вечной Идеальной Истории. Это хорошо видно по той версии истории древней литературы, которая содержится в «Новой науке». «Темные века» поэзии, предшествовавшие появлению Гомера, разделяются у Вико на три стадии: эпоха поэтов-теологов, рассказывавших правдивые истории, эпоха поэтов-героев, исказивших и извративших смысл этих историй, наконец, эпоха Гомера, собравшего воедино истинные сказания и их позднейшие переложения. «Неподражаемым образцом возвышенного героического поэта» у Вико выведен Гомер, чья уникальность обусловлена антропологически – текст его поэм несет на себе след такой интенсивности аффектов, которая могла быть достигнута только в эпоху дорефлексивного варварства. История послегомеровской драматической и лирической поэзии содержится в приложении к третьей книге. Сначала поэты воспевали в гимнах богов, потом, о чем сохранилась память в том эпизоде у Гомера, где Ахилл изображен играющим на лире, стали воспевать героев былых времен. Прообразом (abozzo) трагедии стал дифирамб, изобретенный Амфионом из Метимны. Переход от дифирамба к трагедии был связан с новым этапом в истории языка – «героический стих» (спондей, позднее гекзаметр), бывший древнейшим народным языком греков, уступил место ямбу. Трансформация метрической структуры языка была следствием изменения исторической ситуации в древних государствах: ямб, этот «бурный, порывистый и воспламеняющий» размер, более всего подходил для выражения основного социального антагонизма героического периода – негодования плебеев против запрета на браки с патрицианками. Однако удивительным образом этот же размер в комедии оказался пригоден для выражения самых нежных чувств, а также разного рода шуток и игр. Амбивалентность ямба остается для Вико необъяснимой – он ограничивается тем, что говорит о «монструозности» этого размера, сочетающего в себе разносущные и противоположные явления (возникновение подобных «чудовищ» вообще считается характерным для варварской эпохи – так, монстрами были, с точки зрения патрициев, плебеи, соединявшие человеческую и животную природу).

При переходе от III книги к IV и V у внимательного читателя возникает ощущение разрыва: этот разрыв осознавался, по-видимому, и самим Вико, который характеризует последние разделы как некое «дополнение» (soggiugnamo il corso che fanno le nazioni) к изложенному выше и для того, чтобы сгладить резкость перехода и обосновать целостность своего труда, ассоциирует заключительные части своего труда с аксиомами LXVT-LXVIII, приводящими органицистское обоснование прогресса человеческих вещей. В этих, уже заключительных книгах его сочинения говорится о вещах, в общем, традиционных для систематически выстроенных «всеобщих историй», уже известных нам начиная с XVI столетия: Вико исследует различные аспекты истории языков, права и государственности древних народов, а потом рассматривает параллели, «которые были проведены во всем настоящем Произведении на большом количестве материала между первыми временами и позднейшими Древних и Современных Наций». Этот параллелизм обретает и ожидаемое в этом контексте нумерологическое оформление: все главнейшие элементы человеческой истории располагаются по триадам (три вида Гражданских Государств, три типа Времен, три вида Суда, три вида Понимания Права, три вида авторитета и т. д.). Последней книге «Новой науки», озаглавленной «О Возвращении Человеческих Вещей при возрождении Наций», в истории рецепции викианской историософии повезло значительно больше, чем всем прочим частям его труда: в расхожих представлениях Вико до сих пор остается теоретиком циклического движения исторического процесса. Это тем более несправедливо, что циклическая концепция истории вовсе не является оригинальным изобретением Вико – впервые ее формулирует еще Полибий, а в трудах историков раннего Нового времени она встраивается в квазиматематическую схему исторического процесса. Таким образом, в кульминационном пункте своего труда Вико оказывается наиболее консервативен и наименее оригинален – грандиозные методологические и содержательные новации, которые мы находим в «Новой науке», парадоксальным образом находят свое завершение в весьма тривиальной теологии истории.

Завершая третью редакцию «Новой науки», Вико присовокупляет к ней несколько страниц, где обещает рассказать «О вечном и естественном государстве, наилучшем в каждом из своих видов и установленном Божественным Провидением». Викианское учение о древнейшем государстве – витиеватая контаминация из политических теорий Гоббса (естественное состояние) и Аристотеля (циклическая смена республик монархиями и периодическое погружение государств в пучину безвластия), включенных в ветхозаветную теологию истории. В этом кратком эпилоге автор выступает на стороне главного персонажа своей всемирной истории, которому на протяжении всей книги он не предоставлял слова: Вико приводит сжатый очерк основных этапов человеческой истории, в подробностях охарактеризованных прежде, и многократно показывает, как тогда, когда народы по причине свойственной человеческому духу и разуму ущербности достигают критического состояния, Провидение вмешивается в их судьбы и изменяет их к лучшему. Так заявляет о себе унаследованный Вико от его предшественников из XVI столетия дар предвидения, который они приписывали знанию о прошлом – при условии, что оно будет методически правильно организовано и изучено. Вико показывает своему читателю, что его «Новая наука» нужна не для того, чтобы предсказывать конкретные события будущего. Смысл ее много выше сиюминутных политических прогнозов, ибо она наглядно, на множестве примеров из истории разных эпох и наций, заставляет читателя убедиться в мощи и благости Провидения и призывает его стяжать дух благочестия, избавившись от «тщеславия Ученых» – частного проявления «тщеславия Наций», которое автору, увы, пришлось принять в начале своей «Новой науки» в качестве одной из аксиом.

* * *

В 1740 г. Вико, ощущая несовместимый с преподавательской работой упадок сил, обращается к неаполитанскому королю с прошением назначить на кафедру риторики, в течение сорока лет остававшуюся за ним, его сына Дженнаро – по свидетельствам современников и потомков, вовсе не унаследовавшего талантов отца. Однако ему суждено было прожить еще около четырех лет – исходя из того, что именно в это время на свет появляется «каноническая» (то есть самая объемная и концептуально завершенная) третья версия «Новой науки», можно говорить о том, что это были едва ли не самые плодотворные годы его жизни. Вико посвятил последнюю версию своего opus magnum кардиналу Трояно Аквавива, намеревавшемуся оплатить часть типографских расходов. Однако увидеть книгу ему уже не удалось: она вышла лишь после его кончины, в июле 1744 г. В декабре 1743 г. Вико смог прочесть корректуру половины своей последней «Новой науки». В ночь с 22 на 23 января 1744 г. он умер. Смерть его отмечена досадным курьезом. Предметом тяжбы стало, в самом буквальном смысле, тело прославленного покойника. Две корпорации, к которым он принадлежал при жизни: религиозное братство Св. Софии и коллегия преподавателей университета, – с яростью оспаривали друг у друга право украсить и подготовить к погребению его гроб. В результате представители обеих сторон оказались так разгневаны друг на друга, что о Вико попросту забыли: жрецы науки и поборники благочестия разошлись восвояси, оставив гроб вовсе без попечения.

Ю.В. Иванова П.В. Соколов

Джамбаттиста Вико

Основания новой науки об общей природе наций

Объяснение

помещенной на фронтисписе картины, служащее введением в произведение

Как Кевис Фиванец поступил с вопросами Морали, так и мы здесь показываем Картину вопросов Гражданских, она послужит читателю для того, чтобы понять идею этого произведения еще до прочтения и легче запомнить после прочтения, поскольку эта картина помогает воображению.

Женщина с крыльями на висках, стоящая на мировом Шаре, т. е. на Мире Природы, – это Метафизика, ибо таково ее имя. Светящийся треугольник со всевидящим оком в нем – это Бог в аспекте его Провидения; через этот аспект Метафизика в экстатической позе созерцает Бога в том порядке природных вещей, в котором его до сих пор созерцали Философы, ведь она в настоящем Произведении еще больше возвышается и созерцает в Боге мир человеческого ума, т. е. Мир Метафизический, чтобы показать в нем Провидение в Мире человеческих душ[1], т. е. в Мире Гражданственности, или же Мире Наций. Последний образован, как из своих элементов, из всего того, что Картина здесь представляет иероглифами, наглядно изображенными внизу.

Шар (т. е. Мир Физический, или же природный) только с одной стороны поддерживается алтарем, так как до сих пор Философы, созерцая Божественное Провидение только в природном Порядке, показали лишь одну его сторону, ради которой Богу, как свободному и абсолютно господствующему в Природе Уму (ибо своим Вечным Установлением он дал нам природное бытие и естественно сохраняет его для нас), люди воздают поклонения с жертвами и другими божественными почестями; но Философы не созерцали его с гораздо более свойственной людям стороны: Природа людей обладает той основной особенностью, что они общественны; ради этого основного свойства провидящий Бог так установил и расположил дела человеческие, что люди, падшие по высшей справедливости в силу первородного греха, думали, что почти всегда поступают совершенно отлично и часто даже прямо противоположно справедливости и общественности, и потому жили для удовлетворения своих потребностей в одиночестве, как дикие звери, но именно на этих своих отличных и противоположных путях они из-за самих потребностей принуждаемы были людьми жить справедливо и сохраниться в обществе, а тем самым восторжествовала их общественная природа. В настоящем Произведении будет доказано, что это и есть истинная гражданская природа человека и что, следовательно, существует право в природе. Рассмотрением такого руководства Божественного Провидения и занимается главным образом наша Наука; следовательно, она с этой точки зрения оказывается Рациональной Гражданской Теологией Божественного Провидения.

На поясе Зодиака, окружающем мировой Шар, выступают без перспективного сокращения, или, как говорят, іп maestà{1}, только два знака – Льва и Девы; это должно обозначать, что данная Наука в своих Основаниях прежде всего рассматривает Геркулеса (так как оказывается, что каждая древняя языческая нация рассказывает о ком-нибудь, кто ее основал), и притом рассматривает его в величайшем его труде, когда он убил Льва, который, извергая пламя, зажег Немейский Лес; украшенный его шкурой, Геркулес был вознесен к Звездам. Здесь будет показано, что этот лес был великим Древним Лесом Земли; Геркулес (будет показано, что он представляет собою характер Политических Героев, появившихся прежде Героев войны) предал этот лес огню и сделал площадь, находившуюся под ним, доступной для обработки. Настоящая Наука рассматривает Геркулеса также для того, чтобы положить Начало Временам; у Греков – откуда мы имеем все то, что имеем от языческой Древности, – оно началось Олимпиадами с Олимпийских игр, а Основателем последних, как это нам также рассказывается, был Геркулес; эти игры должны были начаться с Немейских игр, введенных для празднования победы Геркулеса надо Львом. Таким образом у Греков начались времена тогда, когда у них началась обработка полей. И Дева, которую Поэты описывают для Астрономов украшенной колосьями, должна обозначать, что Греческая История началась с золотого века; Поэты прямо рассказывают, что это был первый век их Мира; тогда в течение долгих столетий года исчислялись урожаями зерна; оказывается, оно было первым в мире золотом. Этому золотому Веку Греков вполне соответствует у Латинян Век Сатурна, названного так от латинского слова sata – посевы. В этот золотой Век, как нам правильно говорят Поэты, Боги на земле общались с Героями (так как дальше будет показано, что первые люди язычества, простые и грубые, введенные в заблуждение могучими вымыслами и нагромождением устрашающих суеверий, действительно думали, что видят Богов на земле). Ниже будет показано, что везде одинаково, исключительно в силу единообразия идей и ничего не зная друг о друге, Восточные народы, Египтяне, Греки и Латиняне вознесли Богов с земли к планетам{2}, а Героев – к неподвижным звездам. Таким образом от Сатурна (у Греков он – Κρόνος, у них же Χρόνος значит время) получаются новые Основания для Хронологии, т. е. Науки о Временах.

Тебе не должно показаться странным, что алтарь находится внизу и поддерживает Шар, так как впоследствии будет показано, что первые в Мире Алтари воздвигались Язычниками на первом Небе Поэтов: последние в своих мифах верно передали нам, что Небо царствовало на земле над людьми и оставило великие благодеяния роду человеческому в то время, когда первые люди, как бы дети зарождающегося рода человеческого, верили, что Небо находится не выше горных вершин; и сейчас еще дети верят, что оно немногим выше кровли их домов. Позже, по мере того как развивался ум Греков, Небо поднималось к вершинам самых высоких гор, например Олимпа, где, по словам Гомера, в его времена находились Боги; наконец, оно поднялось выше сфер{3}, как теперь нам это доказывает Астрономия. И Олимп поднялся выше звездного Неба, куда вместе с ним был перенесен и Алтарь: он оказывается теперь знаком неба; а Огонь на Алтаре перешел, как ты это здесь видишь, на соседний дом Льва; последний, как только что указано, был Немейским Аесом, который Геркулес предал огню, чтобы сделать его доступным для обработки. И потому была вознесена к Звездам в качестве трофея Геркулеса шкура Льва.

Луч Божественного Провидения, освещающий выпуклую драгоценность на груди Метафизики, указывает на ясное и чистое сердце, какое и должно быть здесь у Метафизики, не замаранное ни гордыней духа, ни презренными телесными наслаждениями; под влиянием первой Зенон пришел к Року, под влиянием вторых Эпикур пришел к Случаю, и потому оба они отрицали Божественное Провидение. Кроме того, он указывает, что познание Бога не кончается в самой Метафизике, так как она только для себя освещается вещами интеллектуальными и на основе их устанавливает только свою собственную мораль, как до сих пор это делали Философы; последнее могла бы обозначать плоская драгоценность; но в выпуклой драгоценности луч преломляется и отражается наружу, так как Метафизика познает провидящего Бога в общественных моральных вещах, т. е. в гражданских обычаях, благодаря которым появились и сохраняются на свете Нации.

Этот же луч отражается от груди Метафизики на статую Гомера, первого дошедшего до нас автора Язычества, так как силою Метафизики (она с самого начала возникла соответственно Истории человеческих Идей в тот момент, как только люди начали мыслить по-человечески) мы в конце концов нисходим в беспомощное сознание первых Основателей языческих наций, состоявшее целиком из могучих чувств и беспредельного воображения. И именно потому, что они обладали одной только способностью, слишком рассеянной и тупой, чтобы она могла воспользоваться человеческим умом и рассудком, то оказываются по сравнению с тем, что думали до сих пор, совершенно противоположными, а не только иными Основания Поэзии, в которых до сих пор по этой самой причине были скрыты Основания Поэтической Мудрости, т. е. науки Поэтов-Теологов; последняя же бесспорно была Первой в Мире Мудростью у Язычников. А статуя Гомера на разрушенном базисе должна обозначать Открытие Истинного Гомера. В первом издании «Новой Науки» оно было нами почувствовано, но не понято, а теперь, подвергнутое обсуждению в настоящих Книгах, оно полностью доказывается. Неизвестный до сих пор, Гомер скрывал от нас истинные отношения Баснословного Времени Наций и еще больше – истинные отношения Темного Времени (все отчаялись когда-либо узнать их), а следовательно, и первое истинное Происхождение отношений Исторического Времени: таковы три Времени Мира, которые описал нам Марк Теренций Варрон, самый ученый писатель о Римских Древностях, в своем великом, ныне утерянном произведении, озаглавленном «De Rerum Divinarum et Humanarum». Кроме того, здесь указывается, что Философия посредством Нового Критического Искусства, не существовавшего до сих пор, приступая к Изысканиям Истины о Создателях самих Наций (протекло много больше тысячи лет, пока у наций смогли появиться Писатели, которыми до сих пор занималась Критика), обращается в настоящем Произведении к испытанию Филологии, т. е. Учения обо всем том, что зависит от человеческой воли: таковы все Истории Языков, Нравов, Событий как мира, так и войны народов. Вследствие плачевной темноты причин и почти бесконечного разнообразия следствий Философия испытывала чуть не ужас перед рассуждением об этом, здесь же она снова придает Филологии форму Науки, раскрывая перед нею план Идеальной Вечной Истории, согласно которому протекают во времени Истории всех наций; таким образом, в этом новом своем главном аспекте данная Наука оказывается Философией Авторитета. Ведь в силу новых открытых здесь Оснований Мифологии, вытекающих из новых открытых здесь Оснований Поэзии, доказывается, что Мифы были истинными и строгими Историями нравов древнейших Народов Греции, и прежде всего, что Мифы о Богах были Историями тех времен, когда люди самого грубого языческого Человечества верили, будто все необходимые или полезные для рода человеческого вещи суть божества. Создателями такой Поэзии были первые народы, состоявшие, как это будет показано, целиком из Поэтов-Теологов; они несомненно, как нам рассказывают, основали языческие нации при посредстве Мифов о Богах. И здесь при помощи Оснований нашего Нового Критического Искусства будет рассмотрено, в какие определенные времена и при каких особых обстоятельствах человеческой необходимости или пользы, подмеченных первыми людьми Язычества, последние в устрашающих религиях, которые они же сами для себя выдумывали и в которые они верили, воображали себе сначала одних, а потом других Богов. Эта Естественная Теогония, т. е. возникновение Богов, естественно происходящее в сознании[2] первых людей, должна нам дать Рациональную Хронологию Поэтической истории Богов. Героические Мифы были истинными Историями Героев и их героических нравов; последние, как это будет показано, процветали у всех наций во время их варварства. Таким образом, обе поэмы Гомера оказываются двумя великими Сокровищницами для Открытия Естественного Права греческих Народов, пребывавших еще в варварстве; время этого варварства, как определяется в настоящем Произведении, длилось у Греков вплоть до Геродота, называемого отцом Греческой Истории; книги его наполнены по большей части мифами, и стиль его сохраняет очень много гомеровского. Такого же стиля придерживались и все позднейшие Историки: они пользовались средним стилем между поэтическим и народным. Но Фукидид, первый серьезный и солидный историк Греции, в начале своих повествований признает, что до времен его отца (а это было время Геродота, который был старцем, когда Фукидид был ребенком) Греки ничего не знали не только о чужестранных Древностях (относительно которых, за исключением римских древностей, все, что мы имеем, идет от Греков), но даже о своих собственных{4}: все это – глубокий мрак, который Картина показывает в глубине. Из этого мрака, освещенные лучом Божественного Провидения, который отражается от Метафизики на Гомера, выступают на свет все иероглифы, обозначающие Основания Мира Наций, известные до сих пор только как его явления.

Среди этих иероглифов прежде всего виден Алтарь, так как Мир Гражданственности начался у всех народов с Религий, как отчасти это было уже указано и подробнее будет разобрано немногим ниже.

Справа на Алтаре первым появляется Lituus, т. е. жезл, посредством которого Авгуры получали авгурии и гадали по полету птиц. Под ним следует понимать Предсказания, с которых у всех язычников начались первые божественные вещи. Ведь по атрибуту Божественного Провидения, как истинному у Евреев (они верили, что Бог – это бесконечный Ум, и что он видит, следовательно, все времена в одной точке вечности, и что поэтому Бог, или сам, или через ангелов, – а они тоже духи, – или через Пророков, с духом которых он говорил, указывал будущее своему народу), так и воображаемому у Язычников (они воображали, что Боги – это тела и что поэтому они чувственно воспринимаемыми знаками указывают народам будущее), вообще у всего рода человеческого Естеству Бога дается имя Divinitas по той же самой идее, по которой Латиняне говорили divinari – предсказывать будущее. Существует, однако, основное указанное выше отличие, и от него зависят все другие: наша Наука доказывает существование разницы между Естественным Правом Евреев и Естественным Правом народов; последнее, как определяли Римские Юристы, было установлено Божественным Провидением посредством человеческих нравов. Таким образом этот Жезл указывает сразу и Основания всеобщей Языческой Истории. Физическими и филологическими доказательствами здесь будет показано, что началась она со Всемирного Потопа. После него через два столетия, как это также рассказывает Баснословная История, Небо начало царствовать на земле и совершило много великих благодеяний для рода человеческого. В силу единообразия идей у Восточных народов, Египтян, Греков, Латинян и других древних языческих наций одинаково возникли Религии многих Юпитеров, так как будет доказано, что к концу этого времени после Потопа должны были засверкать молнии и загреметь громы на небе; и от молний и громов своего Юпитера каждая из наций начала получать предсказания. Эта множественность Юпитеров (причем Египтяне говорили, что их Юпитер-Аммон самый древний из всех) до сих пор удивляла Филологов. Теми же самыми доказательствами, которые свидетельствуют о том, что народы основываются посредством Религий, здесь будет показана Древность Религии Евреев и тем самым истинность Христианской Религии.

На том же Алтаре рядом с авгуровским Жезлом видны вода и огонь. Вода находится в кувшине, так как ради Предсказаний у Язычников возникли Жертвоприношения, согласно тому общему для всех них обычаю, который Латиняне называли procurare auspicia, т. е. приносить жертву, чтобы хорошо понять прорицания и хорошо исполнить божественные указы, иными словами, приказания Юпитера; и это у язычников божественные вещи, от которых позже возникли все их человеческие вещи.

Первыми из них были Браки, обозначенные Факелом, зажженным от огня на том же алтаре и прислоненным к кувшину; Браки, – в чем согласны все Политики, – это питомники семей, как и семьи – питомники Государства[3]; и для обозначения этого Факел, хоть он и является Иероглифом человеческого установления, помещен на алтаре между водой и огнем, т. е. иероглифами божественных церемоний; именно так Древние Римляне праздновали свадьбу aqua et igni{5}, ибо эти две общие для всех вещи (и прежде огня – вечная вода, как самая необходимая вещь для жизни) – впоследствии это станет понятным – согласно божественному предуста-новлению привели людей к жизни в обществе.

Второе из человеческих установлений, по которому у Латинян от humare – погребать – первоначально и в собственном смысле названа Humanitas{6}, – это погребения. Они представлены Погребальной Урной, стоящей отдельно в глубине леса; это указывает, что погребения существовали с того самого времени, когда люди ели яблоки летом и желуди зимою. На урне написано D. М.{7}, что значит: «добрым душам погребенных»; это изречение указывает на общее согласие всего рода человеческого с тем положением, истинность которого впоследствии доказал Платон, что души человеческие не умирают вместе с телом, а бессмертны. Урна указывает, кроме того, на Возникновение среди тех же Язычников Раздела Полей; здесь же следует искать Возникновение деления на Города и Народы и в конце концов Нации. Ниже мы покажем, что с расами (сначала Хама, потом Яфета и, наконец, Сима) произошло следующее: без религии своего отца Ноя, от которой они отреклись, – а она одна могла при тогдашнем естественном состоянии удержать их посредством браков в обществе семей, – они затерялись, блуждая как звери, в великом Лесу Земли, чтобы преследовать пугливых и сопротивляющихся женщин, чтобы спасаться от зверей, которыми неминуемо должен был изобиловать великий древний лес; так они разошлись в поисках пищи и воды; поэтому через много лет они дошли до состояния животных; но тогда при известных обстоятельствах, установленных Божественным Провидением (их наша Наука открывает и исследует), потрясенные и пробужденные ужасом перед одним из Божеств Неба, или Юпитером, которого они сами придумали и в которого они уверовали, некоторые из них в конце концов останавливались и прятались в определенных местах; там они укрывались с определенными женщинами, и из страха перед Божеством телесными соединениями, религиозными и целомудренными, сокровенно праздновали браки и производили определенных детей; таким образом основывали они семьи; и тем, что они оставались там в течение долгого времени, а также погребением предков, они, как оказалось, основали и разделили первую собственность на землю. Властители ее назывались Гигантами, ибо по-гречески это слово значит то же, что «сыновья Земли», т. е. потомки погребенных. И поэтому они считали себя благородными, полагая в этом первом состоянии вещей человеческих, по правильной идее, благородство в том, что они были рождены по-человечески в страхе перед Божеством; от этого способа рождать по-человечески, а не иначе, как это будет обнаружено, и был назван именно так Род Человеческий; поэтому и Дома, разветвленные на множество Семей таким рождением, назывались первыми родами. С этого момента древнейшего времени начинается как предмет, так и наука о Естественном Праве Народов: таков новый основной аспект, в котором нужно рассматривать нашу Науку. Итак эти гиганты по соображениям физическим и моральным, помимо авторитета Истории, были, оказывается, неимоверно сильными и безобразно сложенными; так как эти причины не влияли на верующих в истинного Бога, творца мира, и в родоначальника всего рода человеческого, Адама, то Евреи с самого начала мира были соразмерного телосложения. Таким образом, после первого Основания (относительно Божественного Провидения) и второго (о Торжественных Браках) всеобщая вера в Бессмертие души, начавшаяся с погребений, является третьим из трех Оснований, опираясь на которые настоящая Наука обсуждает Происхождение всех бесконечно разнообразных вещей, подлежащих ее рассмотрению.

Из лесов, где стоит Урна, выступает вперед Соха; она указывает, что Отцы первых Родов были первыми силачами Истории; поэтому оказывается, что упоминавшиеся выше Геркулесы были первыми основателями Языческих Наций (Варрон насчитывал их до сорока, а Египтяне говорили, что их Геркулес – самый древний из всех), так как они одолели первые в мире земли и сделали их доступными для земледелия. Поэтому первые отцы языческих наций были справедливы, так как из мнимого благочестия они наблюдали ауспиции, считавшиеся божественными приказаниями Юпитера (у Латинян он назывался Jous, отсюда древнее слово Jous – право, которое потом сокращенно выговаривалось как Jus; поэтому справедливость у всех наций, естественно, обозначается как благочестие); они были умны, так как совершали жертвоприношения для того, чтобы получить или правильно понять ауспиции и быть правильно осведомленными о том, что они по приказаниям Юпитера должны делать в жизни; они были воздержаны вследствие браков; они были, как это здесь уже указывалось, также и сильны. Отсюда получаются новые Основания для Философии Морали, где Тайная Мудрость Философов должна согласоваться с Народной Мудростью Законодателей. В силу этих Оснований все добродетели уходят своими корнями в Благочестие и в Религию: лишь они одни способны вызвать добродетельные поступки, и в соответствии с ними люди должны считать хорошим все то, чего желает Бог. Здесь даются также новые Основания для Экономического Учения, так как сыновья, пока они находятся под властью своих отцов, должны считаться пребывающими в состоянии Семей и, следовательно, должны воспитываться и сдерживаться во всех своих занятиях только благочестием и религией; и пока они еще неспособны понять государство и законы, они должны почитать и страшиться отцов, как живых образов Бога; поэтому впоследствии они оказываются естественно подготовленными к тому, чтобы соблюдать религию своих отцов и защищать отечество, которое сохраняет им семьи, а также повиноваться законам, установленным для сохранения религии и отечества. Таким образом, Божественное Провидение расположило дела человеческие соответственно тому вечному установлению, что сначала закладываются семьи при посредстве Религий, а на основе этих семей потом должны возникнуть Государства при посредстве Законов.

Соха прислонена рукояткой почти прямо спереди{8} к Алтарю, указывая нам, что вспаханные земли были первыми алтарями Язычества, и отмечая, кроме того, превосходство природы Героев, как они думали, над своими союзниками; последние, как мы это увидим немногим ниже, обозначаются Рулем, который виден склоненным около цоколя Алтаря; будет показано, что в этом превосходстве природы Герои полагали право, науку, а потому и управление, которыми они обладали на основании божественных дел, т. е. божественных ауспиций. У Сохи открыт только конец дышла и спрятана кривая часть: прежде чем научились применять железо, должно было существовать кривое дерево, достаточно твердое, чтобы оно могло рассекать землю и вспахивать ее, эта кривая часть у Латинян называлась urbs{9}, откуда древнее urbum – кривое. Это должно означать, что первые города, – а все они закладывались на возделанных полях, – возникли потому, что семьи оставались долгое время оседлыми и скрытыми благодаря страху перед священными чащами; такие места обнаруживаются у всех древних языческих наций, и по общей для всех идее назывались латинскими людьми Luci{10}: то были выжженные земли среди окружающих их чащ; последние были обречены Моисеем на сожжение, куда бы ни распространялись завоевания избранного Богом народа, и все это – по установлению Божественного Провидения, чтобы люди, уже достигшие Человечности, не путались снова с бродягами, оставшимися в нечестивой общности как вещей, так и женщин.

С правой стороны того же Алтаря виден Руль: он обозначает Происхождение Переселений Народов посредством Мореплавания. А то, что он как бы склоняется к подножию Алтаря, означает предков тех, которые впоследствии стали создателями самих переселений: сначала то были люди безбожные, не знавшие никакого божества; нечестивые, – ибо раз они не различали родства посредством браков, то часто сыновья возлежали с матерями и отцы с дочерьми; и наконец, раз они, как дикие звери, не знали общества и были среди этой гнусной общности вещей совершенно одиноки, а потому слабы и, в конце концов, жалки и несчастны (так как они нуждались во всех тех благах, которые необходимы для надежной охраны жизни), то в бегстве от своих собственных зол, испытанных ими в драках, порожденных звериной общностью, ради своего избавления и спасения они уходили на земли, возделанные благочестивыми, целомудренными, сильными и, следовательно, могущественными, уже объединенными в общество семей. Будет показано, что по этим землям Города назывались агае{11} во всем древнем мире Язычества[4]; таковы были первые Алтари Языческих Наций; первый зажженный на них огонь был тем огнем, который поджег леса, чтобы их уничтожить и сделать доступными для земледелия; и первая вода была водой из неиссякаемых источников, необходимая будущим основателям Человечества для того, чтобы им не приходилось больше скитаться в поисках воды, как зверям; напротив, в пределах обнесенной границей земли они оставались в течение очень долгого времени и потому отвыкли от бродяжничанья. А потому эти первые Алтари, оказывается, были первыми Убежищами в мире, которые Ливий определяет в общей форме как vetus urbes condentium consilium{12}, как, например, внутри Убежища, открытого в Роще, Ромул по преданию основал Рим; поэтому почти все Первые Города назывались Агае. К этому присоединяется еще следующее большое открытие: у Греков, от которых, как об этом уже говорилось выше, мы имеем все то, что имеем от Языческой Древности, первая Фракия, или Скифия, т. е. первый Север, первая Азия и первая Индия, т. е. первый Восток, первая Мавритания, или Ливия, т. е. первый Юг, первая Европа, или первая Гесперия, т. е. первый Запад, а вместе с нею и первый Океан, – все они возникли в пределах самой Греции; впоследствии Греки, разошедшиеся по миру, по соответствию местоположения назвали этими именами все четыре страны света и Океан, их окружающий. Такие открытия, утверждаем мы, дают новые Основания для Географии; они, как и новые Основания, намеченные для Хронологии (а это – два глаза Истории), необходимы, чтобы читать Вечную Идеальную Историю, упомянутую выше. К таким Алтарям прибегали нечестивые слабые бродяги, преследуемые физически более крепкими, а Благочестивые сильные люди убивали этих насильников и принимали под свою защиту слабых. Так как последние не приносили с собой ничего, кроме жизни, то их принимали в качестве слуг – Famuli и снабжали средствами для поддержания жизни: по этим Famuli первоначально назывались семьи (familiae). Famuli были прототипами Рабов, появившихся позже вместе с пленением на войне. Отсюда исходят, как из одного ствола, множество ветвей: Происхождение Убежищ, как мы это видели, Происхождение Семей, на основе которых позже появились Города, как это будет разъяснено ниже; Происхождение прославления городов[5]{13}, – прославление совершалось для того, чтобы люди могли жить в безопасности от несправедливых насильников; Происхождение Подсудности, осуществляемой в пределах собственной территории; Происхождение распространения Империй, которое происходит благодаря применению справедливости, силы и великодушия, – самых блистательных доблестей Царей и Государств; Происхождение родовых Гербов, первые поля которых, как оказывается, были первыми засеянными полями; Происхождение Молвы (Fama), по которой были названы Famuli, и Славы (Gloria), которая от веку предназначена служить роду человеческому; Происхождение истинного Благородства, которое естественно возникает от упражнения моральных добродетелей[6]; Происхождение истинного Героизма, который состоит в том, чтобы усмирять гордых и помогать находящимся в опасности; в этом героизме Рим превзошел все народы на земле и потому стал господином мира; наконец, Происхождение Войны и Мира (Война началась с собственной защиты, в чем состоит истинная доблесть силы). Во всем этом раскрывается предначертанный Вечный План Государств, которого все Государства, даже если они были приобретены насилием и обманом, должны придерживаться, чтобы иметь длительное существование, и, наоборот, приобретенные таким искусственным путем впоследствии разрушаются обманом и силой. И этот план Государств строится на двух Вечных Основаниях Мира Наций: Сознании и Теле людей, его составляющих. Ведь поскольку люди состоят из этих двух частей, одна из которых – благородна и, как таковая, должна повелевать, а другая – низка и должна служить, а также в силу испорченности человеческой природы, без помощи

Философии, которая может помочь лишь очень немногим, и так как вообще люди не могут сделать так, чтобы сознание у каждого в отдельности повелевало, а не служило его телу, то Божественное Провидение расположило дела человеческие посредством этого Вечного Порядка так, что в Государствах пользующиеся сознанием – повелевают, а пользующиеся телом – повинуются[7].

Руль склоняется к подножию Алтаря, так как Famuli, как люди без Бога, не были приобщены к делам божественным, и соответственно с этим тем меньше были приобщены они вместе с Благородными к делам человеческим, и прежде всего к праву праздновать Торжественные Браки (Латиняне называли их Connubium), наиболее торжественная часть которых заключалась в ауспициях; именно из-за Браков Благородные приписывали себе божественное, а Famuli – скотское происхождение, как рожденным от нечестивого сожительства[8], такое отличие более благородной природы, одинаково существовавшее у Египтян, Греков и Латинян, показывает, что существовал естественный героизм, в который верили: он особенно ясно рассказан нам Древней Римской Историей.

Наконец, Руль находится в удалении от Сохи; она с передней стороны Алтаря враждебно и угрожающе обращает к Рулю свое острие, так как Famuli, не имея, как было сказано выше, своей доли в земельной собственности (вся земля находилась под властью благородных), до тошноты пресытившись обязанностью все время служить господам, долгое время спустя стали в конце концов претендовать на землю и потому восстали против Героев в Аграрных революциях; последние, как это будет показано, значительно древнее и совершенно отличны от Аграрных революций, известных нам из Новейшей Римской Истории. Тогда многие главари таких толп Famuli, восставших и побежденных своими Героями (как и Египетских Крестьян часто побеждали Жрецы, по наблюдению Петра Кунеуса «De Republica Hebraeo-rum»), чтобы не быть перебитыми и найти спасение в бегстве, с несколькими людьми из своих отрядов отдавались на волю волн и отправлялись искать пустые земли на западных берегах Средиземного моря, которое в те времена не было заселено в прибрежной части. Таково Происхождение Переселения Народов, вызванное даже вполне человечной религией Востока, Египта, а на всем Востоке – прежде всего Финикии[9]; по совершенно таким же причинам впоследствии то же самое произошло и с Греками. Таким образом, не избыток населения, которое не может переправиться через море; не стремление сохранить отдаленные приобретения посредством уже известных колоний, так как ни от Востока, ни от Египта, ни от Греции мы не знаем, чтобы на Западе существовала какая-нибудь обширная Империя, не ради торговых сношений, так как Запад в те времена, оказывается, не был еще заселен на побережьях, но Героическое Право привело у этих наций к необходимости для таких отрядов людей покидать собственные земли, которые, естественно, покидаются только в случае какой-нибудь крайней необходимости. Посредством таких Колоний (почему они и были названы Героическими Заморскими) род человеческий распространился и по морю на остальную часть нашего мира, так же как в зверином блуждании задолго до этого он распространился по земле.

Спереди, перед Сохою, выступает Скрижаль с написанным на ней древним латинским алфавитом (он, как рассказывает Тацит{14}, был похож на древний греческий алфавит) и с позднейшим алфавитом внизу, который остался нам. Скрижаль обозначает Происхождение Языков и Букв, называемых народными: оказывается, они появились через долгое время после того, как были основаны Нации и буквы, – значительно позже, чем языки; для обозначения этого Скрижаль лежит на обломке колонны коринфского ордена, самого современного из архитектурных орденов. Лежит Скрижаль совсем рядом с Сохой и очень далеко от Руля для обозначения Происхождения туземных Языков; последние образовались первоначально каждый на своей собственной земле, где в конце концов волею судеб прекращали свое звериное скитание создатели наций, рассеянные, как это уже говорилось выше, и разбросанные по великому лесу земли. Из таких туземных языков через долгое время составились Восточные Языки, Египетские или Греческие, путем смешения в результате переселения народов, происходившего на побережьях Средиземного Моря и Океана, как было указано выше[10].

Здесь даются новые Основания Этимологии, и многочисленные образцы ее приводятся на протяжении всего Произведения, благодаря им проводится различие между туземными по происхождению словами и теми, происхождение которых несомненно чужестранное; при этом очень важно следующее различие: Этимология Туземных Языков является историей вещей, обозначаемых этими словами, согласно тому естественному порядку идей, что сначала были леса, потом – возделанные поля и хижины, после – маленькие дома и деревни, затем Города, наконец, Академии и Философы (согласно этому Порядку должны совершенствоваться вещи от самого их Возникновения); Этимология же Иностранных языков должна быть чистой историей слов, заимствованных одним языком от другого. Скрижаль показывает только начала алфавитов и лежит против статуи Гомера[11], так как буквы (даже греческие, по Греческим Преданиям) не были изобретены все одновременно; и необходимо принять, что по крайней мере не все они были изобретены во время Гомера, который, как это доказывается, не оставил после себя написанной ни одной из своих поэм[12]. Относительно же происхождения туземных языков здесь будет дано более точное указание.

Наконец, на самой освещенной части низа картины (ибо здесь выставлены иероглифы, обозначающие дела человеческие[13], наиболее известные) прихотливо расположенными изобретательный живописец показывает римскую связку, меч и кошелек, прислоненные к связке, весы и кадуцей Меркурия.

Первый из этих иероглифов – связка, так как первые Гражданские Власти возникли из союзов родительской власти Отцов; Отцы у Язычников были Мудрецами, сведущими в божественных ауспициях, Жрецами, чтобы добиваться их или же правильно понимать посредством жертвоприношений, Царями и именно Монархами, которые приказывали то, чего, по их мнению, желали Боги в ауспициях[14]; следовательно, подчинены они были только Богу. Таким образом, связка состоит из авгуровских жезлов, которые, как оказывается, были первыми в мире скипетрами[15]. Эти Отцы во время вышеупомянутых аграрных волнений, ради сопротивления восставшим против них толпам Famuli, естественно, принуждены были объединиться и замкнуться в Первые сословия Правящих Сенатов, т. е. Сенатов из многих Семейных Царей под руководством соответствующих Главарей сословия, которые, оказывается, были первыми Царями

Героических Городов; о последних нам также рассказывает, хотя и слишком темно, Древняя История, что в первом мире народов избирали Царей по природе; это мы здесь обсуждаем и находим истолкование образа. Итак, для того чтобы удовлетворить восставшие толпы Famuli и привести их к повиновению, эти правящие Сенаты дали им в виде уступки Аграрный Закон, который, как оказывается, был первым из всех появившихся на свете гражданских законов, тогда, естественно, из Famuli, усмиренных такими законами, образовались первые плебеи городов. Уступка Благородными этим Плебеям состояла в предоставлении им естественной собственности на поля, тогда как гражданская оставалась у Благородных, – лишь они одни были гражданами Героических Городов; отсюда возникла Верховная собственность (dominium eminens) самих Сословий, которые были Первыми Гражданскими Властями, т. е. суверенными властями народов. Все эти три вида собственности образовались и стали различаться с возникновением Республик, которые у всех наций по одной и той же идее в разных произношениях, оказывается, назывались Геркулесовскими Республиками, или Республиками Куретов, т. е. Республиками вооруженных в народном собрании. Отсюда проясняются Начала знаменитого Jus Quiritium{15}, которое Истолкователи Римского Права считали правом римских граждан, ибо в последние времена это было именно так; но в древние римские времена, оказывается, существовало Естественное Право, общее для всех Героических народов. И отсюда вытекают, как много рек из одного большого источника: Происхождение Городов, которые возникли на основе Семей, состоящих не только из сыновей, но также и из Famuli (поэтому будет показано, что Города были основаны на двух общинах: общине Благородных, которые там повелевали, и общине плебеев, которые повиновались, – из этих двух частей складывается вся Администрация, т. е. сущность Гражданских Властей; будет доказано, что эти первые Города не могли возникнуть на свете ни из одних только Семейств Сыновей, ни каким-либо другим способом); Происхождение Народной Власти, родившейся из союза частной власти суверенных отцов в состоянии семей; Происхождение войны и мира, так как все Республики зародились посредством вооруженных восстаний, а потом сложились при посредстве законов, – от этой природы дел человеческих осталось то вечное свойство, что войны ведутся ради спокойной жизни народов в мире[16]; Происхождение феодов, так как на основе особого рода земледельческих феодов Плебеи подчинились Благородным, а на основе других, Благородных или вооруженных феодов, Благородные, которые были Суверенами в своих Семьях, подчинились еще более суверенной власти своих героических сословий; оказывается, что царства варварских времен всегда возникали на основе феодов[17]; отсюда проясняется посредством нового критического искусства История Новых Европейских Царств, возникших во времена последнего варварства; они дошли до нас еще более темными, чем времена первого варварства, о которых говорил Варрон. Ведь первые поля благородные отдали плебеям ценою уплаты ими десятины, называвшейся у Греков Геркулесовой, т. е. Ценза; оказывается, что последний был установлен Сервием Туллием для римлян как Трибут; он накладывал на Плебеев также обязательство служить за собственные средства Благородным на войне, как это также читаем совершенно определенно в Древней Римской Истории. И здесь вскрывается Происхождение Ценза, ставшего впоследствии основой Народных Республик (это Исследование стоило нам наибольшего труда по сравнению со всем тем, что относится к Римской истории, а именно: найти тот путь, которым ценз Сервия Туллия превратился в этот ценз; первый, как будет показано, был основой древних Аристократических Республик): этим все были введены в заблуждение, так как считали, что Сервий Туллий установил ценз как основу народной свободы. Из того же самого основания вытекает Происхождение торговли, ибо, как мы это говорили, торговля недвижимым имуществом возникла вместе с городами; торговля стала называться так по той первой появившейся в мире плате, за которую герои отдали поля famuli, обязав последних служить себе по упомянутому нами закону. Происхождение Эрария{16}, который появился в зачаточной форме с возникновением Государств[18]{17} и позднее был так назван от aes, aeris [ «медь»] в смысле «государственная казна», когда стала понятна необходимость уплаты из государственной казны жалованья плебеям во время войн. Происхождение Колоний: оказывается, первоначально они были толпами крестьян, служивших Героям для поддержания своей жизни; потом – толпами вассалов, которые обрабатывали для себя поля за реальные и личные, заранее определенные налоги; эти Колонии назывались Материковыми Героическими в отличие от Заморских, уже упомянутых выше[19]. И наконец, Происхождение Государств, которые возникли в виде самых суровых Аристократий, где плебеи были совершенно лишены всяких гражданских прав[20], отсюда мы находим, что Рим был Царством Аристократическим, которое пало под тиранией Тарквиния Гордого; последняя была еще хуже правления благородных – он уничтожил почти весь Сенат; затем Юний Брут в деле Лукреции воспользовался случаем поднять плебс против Тарквиния и, освободив Рим от тирании, восстановил Сенат и реорганизовал Государство на новых основах: установив вместо одного пожизненного царя двух Консулов с годичным сроком правления, он не ввел народную, а закрепил Господскую Свободу; последняя, как мы покажем, существовала до Закона Публилия (посредством этого закона Диктатор Публилий Филон, прозванный поэтому Народным, разъяснил, что Римская Республика стала народной по устройству), и прекратилась окончательно с Закона Петелия, совершенно избавившего плебс от земельного феодального права заключения в собственную тюрьму, которым обладали Благородные по отношению к Плебеям-должникам; об этих двух Законах, которые заключают в себе два самых значительных момента Римской Истории[21], вовсе не размышляли до сих пор ни Политики, ни Юристы, ни ученые Истолкователи Римского Права, так как они опирались на миф о Законах XII Таблиц, пришедших якобы из свободных Афин, чтобы установить в Риме народную Свободу; эти два закона разъясняют, что свобода была установлена в самом Риме его естественными обычаями; Миф этот был раскрыт в «Основаниях Всеобщего Права»{18}, вышедших из печати много лет назад. Поэтому, раз законы следует интерпретировать в соответствии с состоянием Государств, то из таких Оснований Римского Правления мы получаем Новые Основания для Римской Юриспруденции. Меч, опирающийся на связку, означает, что Героическое Право было Правом Силы, но предусмотренным все же Религией (она одна может сдерживать и силу и оружие там, где еще не найдены судебные законы или где они уже бессильны); это героическое право – в точности право Ахилла, т. е. героя, воспетого Гомером для народов Греции в качестве примера Героической Доблести и все право полагающего в своем оружии. Здесь вскрывается Происхождение Поединков; и как несомненно, что они процветали в последние варварские времена, так же, оказывается, они практиковались во времена первого варварства: тогда могущественные не были еще приучены мстить за взаимные обиды и несправедливости судебными законами и пользовались некиим божьим судом, в котором они призывали Бога как свидетеля и судью обиды; и по судьбе сражения, какова бы она ни была, они с таким почтением принимали решение, что как только обиженная сторона оказывалась побежденной, она признавалась виновной, – таково было высокое установление Божественного Провидения, чтобы в варварские и зверские времена (когда еще не понимали права и думали, что имеют благосклонного или неблагосклонного Бога) от таких частных войн не произрастали другие войны, которые в конце концов уничтожили бы род человеческий. Этот естественный здравый смысл варваров может иметь основу только во врожденном представлении, существующем у людей относительно Божественного Провидения, к которому они должны приноровиться, когда видят хороших людей угнетенными и злодеев процветающими. По всем этим причинам Поединок считался особым видом божественного очищения; поэтому, если теперь в нашей культуре, которая посредством законов установила уголовные и гражданские суды, Поединки запрещены, то в варварские времена они считались необходимыми. Таким образом[22], в Поединках, т. е. частных войнах, обнаруживается Происхождение Общественных Войн, так как их должны вести гражданские власти, подчиненные только Богу, чтобы Бог рассудил их посредством счастья в победе и чтобы род человеческий был спокоен за безопасность гражданских установлений, а в этом – основа Внешней Законности, называемой правом Войны.

Кошелек поверх связки показывает, что Торговля посредством чеканной монеты началась лишь через много времени после того, как были основаны Гражданские Власти; так, о чеканной монете мы не читаем ни в одной из обеих Поэм Гомера. Тот же иероглиф указывает на Происхождение этих чеканных монет: они, оказывается, происходят от тех Родовых Гербов, которые (как отчасти это было указано выше относительно первоначальных Полей Гербов) должны были обозначать права и доказательства благородства, принадлежащие больше одной семье, чем другой. Отсюда впоследствии возникли Общественные Девизы, т. е. Гербы Народов; впоследствии они были водружены на Военные Знамена, и ими пользуется, как немыми словами, Военная Наука; в конце концов они были запечатлены у всех народов на монетах. Отсюда получаются новые Основания для Науки о Медалях, а также для Науки, называемой Геральдикой, – одно из трех мест, которые удовлетворяют нас в первом издании «Новой Науки»{19}.

Весы рядом с кошельком показывают, что после Аристократических Правлений, – а они были Героическими Правлениями, – наступили человеческие Правления, в первоначальном виде – народные; тогда народы, поняв, наконец, что разумная природа, – а это и есть истинная человеческая природа – равна во всех, – согласно этому природному равенству, в силу причин, которые обсуждаются в Вечной Идеальной Истории и в точности встречаются в Римской Истории, постепенно свели Героев к гражданскому равенству в Народных Республиках. Это нам обозначают Весы ибо, как говорили Греки, в народных республиках все проистекает по жребию или по весам. Но в конце концов, раз свободные народы не могут посредством законов сохранять гражданское равенство из-за партийной борьбы могущественных и раз им грозит опасность погибнуть из-за гражданских войн, то, конечно, ради своего спасения по Естественному Царскому Закону, общему для всех народов во все времена при таких испорченных Народных Государствах (ибо Гражданский Царский Закон, изданный будто бы Римским народом для узаконения Римской Монархии в особе Августа, оказывается, как это было доказано в «Основаниях Всеобщего Права», Мифом; вместе с разобранным там Мифом о Законах XII Таблиц, пришедших якобы из Афин, они составляют два таких места, ради которых мы полагаем, что не напрасно написали это Произведение), – по такому Закону, или, скорее, естественному обычаю человеческого племени, народы ищут прибежища в монархии – втором виде Человеческих Правительств[23]. Таким образом эти две последние формы Правлений, и именно человеческих Правлений, в современной культуре взаимно сменяют друг друга; но ни одна из этих двух форм не переходит естественным порядком в Аристократические Государства, где только благородные повелевают, а все другие им повинуются; поэтому теперь осталось на свете лишь очень немного Республик Благородных: в Германии – Нюрнберг, в Далмации – Рагуза, в Италии – Венеция, Генуя и Аукка. Ведь это – три вида Государств{20}, которое Божественное Провидение вызывает на свет естественными обычаями наций; в естественном порядке они следуют одно за другим, ибо иные, смешанные из этих трех Человеческим Провидением, поскольку природа наций не выносит их, определены следующим образом у Тацита, видящего только действия здесь указанных и впоследствии полностью разобранных причин: «Они скорее достойны похвалы, чем достижимы; а если они где-либо случайно и появятся, то не могут существовать длительно»{21}. Это открытие дает нам новые Основания Политического Учения, не только отличные, но совершенно противоположные тем, которые представляли себе до сих пор.

Кадуцей{22} – это последний из иероглифов. Он указывает нам, что первые народы в свои героические времена, когда царствовало Естественное Право Силы, остерегались друг друга как постоянных врагов из-за непрекращавшихся грабежей и морских набегов. И как в первые варварские времена Герои считали почетным титулом, если их называли разбойниками, так и во времена вернувшегося варварства Могущественных называли Корсарами.

Поскольку между ними велись вечные войны, постольку не нужно было объявлять войну. Когда же впоследствии наступили Человеческие Правления, народные или монархические, тогда Международным Человеческим Правом были введены Герольды, которые объявляли войны, и вражда начала прекращаться миром. И все это – по высокому установлению Божественного Провидения, так как во времена своего варварства нации, которые должны были породить новое, были окружены врагами в пределах своих границ, и, будучи дики и неукротимы, они старались истребить друг друга посредством войн; но в то же самое время они росли, обоюдно укрощали друг друга и в силу этого становились терпимы к чужим обычаям; поэтому оказывалось легко народам-победителям щадить жизнь побежденных согласно справедливым законам победы.

Таким образом, Новая Наука, т. е. Метафизика в свете Божественного Провидения, размышляя об общей природе наций и открыв такое происхождение дел божеских и человеческих у языческих наций, строит на них систему естественного права народов, которое проходит совершенно одинаково и с полным постоянством через три Века, протекшие, как говорили Египтяне, за все время мира до них, а именно: Век Богов, когда языческие люди думали, что живут под божественным управлением и что все решительно им приказывается ауспициями или оракулами – самыми древними вещами языческой истории; Век Героев, когда последние повсюду царствовали в Аристократических Республиках на основе, как они полагали, превосходства своей природы, отличающейся от природы их плебеев; и наконец, Век Людей, когда все признали, что они равны по человеческой природе; потому в этот век сначала процветали Народные Республики, а под конец – Монархии: обе эти формы являются Человеческими Правлениями, как было сказано немногим выше.

Соответственно этим трем видам природы и правлений люди говорили на трех разных Языках, составляющих Словарь данной Науки: на первом – во времена Семей, когда языческие народы только что приобщились к Культуре, – это был, оказывается, немой язык посредством знаков или тел, имевших естественную связь с идеями, которые они должны были обозначать; на втором – говорили посредством Героических Гербов[24], т. е. подобий, сравнений, образов, метафор и естественных описаний, составляющих основную часть Героического Языка, на котором, как оказывается, говорили в те времена, когда правили Герои; третьим был Человеческий Язык посредством слов, установленных народным соглашением; абсолютными господами его являются народы, это – язык Народных Республик и Монархических государств, ибо народы дают смысл законам, обязательным не только для плебса, но и для Благородных. Поэтому у всех наций, как только они начинают издавать законы на народных языках, Наука о законах ускользает из рук Благородных: последние до этого везде охраняли законы как нечто священное посредством тайного языка, и повсюду, оказывается, они были жрецами, – это и есть естественная причина тайны Законов у Римских Патрициев до тех пор, пока в Риме не возникла народная Свобода[25]. Именно таковы те три Языка, на которых говорили, по словам Египтян, до них в их мире и которые в точности соответствуют как числу, так и порядку трех веков, протекших в их мире до них: Иероглифический язык, т. е. Священный, или Тайный, посредством немых жестов, соответствующих Религиям, где важнее соблюдать их, чем разговаривать о них; Символический язык, или язык посредством подобий: как мы только что видели, это – Героический язык; и, наконец, язык Письменный, т. е. Народный, который служит народам для повседневных нужд их жизни. Эти три языка обнаруживаются у Халдеев, Скифов, Германцев и всех других древних языческих наций, хотя иероглифическое написание больше сохранилось у Египтян, так как они были дольше других замкнуты от всех иностранных наций: по той же самой причине оно все еще существует у Китайцев – здесь оформляется доказательство того, что вздорна их воображаемая глубочайшая Древность.

Поэтому здесь будут даны ясные Основания как Языков, так и Письмен, отыскание которых до сих пор приводило в отчаяние Филологию; здесь будет дан также очерк необыкновенных и чудовищных мнений, существовавших об этом до сих пор[26]. Несчастную причину такого явления следует искать в том, что, по мнению Филологов, у Наций сначала зарождаются Языки, а потом Письмена, тогда как на самом деле они рождаются близнецами (слегка мы намекнули на это здесь и полностью докажем в настоящих Книгах) и проходят нога в ногу через все три вида, письмена вместе с языками. И эти Основания встречаются в точности в первопричинах Латинского Языка, найденных в первом издании «Новой Науки»; это – второе{23} из трех мест, заставляющих нас не раскаиваться в издании той книги[27]: благодаря рассмотрению этих Причин было сделано множество открытий относительно Истории, Правления и Древнего Римского Права, как в этих Книгах, Читатель, ты сможешь убедиться на тысяче доказательств, по этому примеру ученые Специалисты в Восточных Языках, в Греческом, а из живых языков – в особенности в Немецком (это – язык-мать) могут сделать такие Открытия Древности, которые превзойдут всякое – и наше и их – ожидание.

Основание такого Происхождения как Языков, так и Письмен заключалось, как оказывается, в том, что первые народы Язычества в силу указанной природной необходимости были Поэтами, говорившими посредством Поэтических характеров[28]; это открытие – главный ключ к настоящей Науке – стоило нам упорных исследований в течение почти всей нашей литературной жизни[29], ибо такую поэтическую природу этих первых людей в нашем утонченном состоянии почти невозможно вообразить себе и с большим трудом нам удается ее понять. Эти Характеры были, оказывается, некиими Фантастическими Родовыми понятиями, т. е. образами по большей части одушевленных сущностей, Богов или Героев, созданных фантазией первых людей; к ним они сводили все виды или отдельные явления, относящиеся к каждому роду; совершенно так же Мифы человеческих времен (как, например, Мифы Поздней Комедии) оказываются интеллигибельными, т. е. рациональными родовыми, понятиями Моральной Философии, из которых Комические Поэты создают Фантастические типы (ведь это – только лучшие идеи разного рода людей), являющиеся Персонажами Комедий. Поэтому такие Божественные или Героические Характеры оказываются Мифами, т. е. истинными рассказами; в них будут вскрыты аллегории, заключающие в себе смысл уже не аналогичный, а одноименный, и не философский, а исторический из ранних времен народов Греции. Больше того: так как эти родовые понятия (они по своей сущности – Мифы) были созданы чрезвычайно сильной фантазией, т. е. людьми с очень слабым рассудком, то здесь вскрывается их истинное поэтическое содержание: оно должно состоять из чувств, одетых в величайшие страсти, а потому полных возвышенности и вызывающих изумление. Кроме того, Источниками всякой Поэтической Речи оказываются два следующих: бедность языка и необходимость выразить себя и сделать себя понятным; отсюда – очевидность Героического Языка, который непосредственно следовал за Немой Речью путем движений или тел, имеющих естественное отношение к подлежащим обозначению идеям, – на этой Немой Речи говорили в божественные времена. И, наконец, оказывается, что в силу такого необходимого и естественного хода вещей человеческих Языки у Ассирийцев, Сирийцев, Финикиян, Египтян, Греков и Латинян начались с героических стихов, которые потом перешли в ямбические стихи и в конце концов сложились в прозу; это придает достоверность Истории Античных Поэтов и объясняет, почему на Немецком Языке, в частности в Силезии, провинции целиком Крестьянской, естественно рождаются Стихослагатели; на языках Испанском, Французском и Итальянском первые Авторы также писали стихами.

Из этих трех языков складывается Умственный Словарь, где даются собственные значения всех различно артикулированных языков, и здесь мы им пользуемся всегда, когда это нужно. В первом издании «Новой Науки» мы посвятили ему особый очерк, где была выставлена его Идея; она заключается в следующем: от извечного свойства Отцов (мы находим его в силу данной Науки) в Состоянии Семей и Первых Героических Городов, т. е. от того времени, когда образовались Языки, остались подлинные значения на пятнадцати различных языках как мертвых, так и живых; в них различные названия давались то по одному, то по другому свойству; и это – третье место, которое радует нас в уже изданной книге. Такой Лексикон необходим, чтобы знать Язык, на котором говорит Вечная Идеальная История (согласно ей протекают во времени Истории всех наций), и чтобы можно было придать научную авторитетность тому, что обсуждается в Естественном Праве Народов и, следовательно, в каждой частной Юриспруденции.

Вместе с этими тремя языками (свойственными трем Векам, когда господствовали три вида Правлений соответственно трем видам гражданской природы, изменявшейся при движении Наций вперед) проходят, как оказывается, в том же порядке подобающие Юриспруденции, каждая в свое время. Первой из них была, оказывается, Мистическая Теология, процветавшая в то время, когда Язычниками повелевали Боги; Мудрецами ее были Поэты-Теологи; о них говорят, что они основали Языческую Культуру, истолковывая тайны Оракулов, отвечавших у всех Наций в стихах. Поэтому оказывается, что в Мифах были скрыты тайны такой народной Мудрости. В этом мы усматриваем причину того, почему впоследствии Философы так жаждали следовать Мудрости Древних, как в тех случаях, когда они хотели побудить себя к размышлению о самых высоких вещах в Философии, так и ради удобства вкладывать в Мифы свою Тайную Мудрость[30].

Второю была, оказывается, Героическая Юриспруденция, целиком основанная на педантичном отношении к словам; представителем ее был Улисс многоумный. Она охраняла то, что Римские Юристы называли Aequitas Civilis{24}, а мы называем Государственным Смыслом. Тогда под влиянием своих недалеких идей люди считали, что для них от природы установлено право, и именно это право, поскольку и как оно выражено словами. Это и сейчас еще можно наблюдать на крестьянах и других простых людях, которые в случае борьбы слов и чувств упрямо говорят, что право их заключается в их словах. И все это – по установлению Божественного Провидения, чтобы языческие люди, неспособные еще постигнуть Всеобщности, которою должны обладать хорошие законы, самым этим частным значением своих слов принуждены были соблюдать законы в общей форме; и если из-за такой Справедливости в каком-нибудь отдельном случае законы оказывались не только суровыми, но даже жестокими, то люди переносили их как нечто естественное, ибо они считали естественным, что у них такое право. Кроме того, их побуждал к соблюдению этих законов высший личный интерес, так как оказывается, что Герои отождествляли с этим интересом интерес своей родины, единственными Гражданами которой были они. Поэтому они не колебались ради спасения своей родины приносить в жертву себя и свои семьи по воле законов, которые вместе со спасением родины спасали и их личное Монархическое Царствование над Семьями. С другой стороны, такой великий личный интерес, соединенный с величайшей гордостью, свойственной варварским временам, составлял их Героическую Природу, породившую так много героических подвигов ради спасения родины. С этими героическими подвигами соединялись, кроме того, невыносимое высокомерие, закоренелая скупость и откровенная жестокость, с какой древние Римские Патриции относились к несчастным плебеям; мы читаем совершенно ясные указания об этом в Римской Истории того времени, которое, по словам самого Ливия, было веком Римской Доблести и наибольшего расцвета до сих пор предполагавшейся римской народной свободы. Нами будет показано также, что эта общественная Доблесть была не чем иным, как хорошим применением со стороны Провидения многих тяжких, мерзких и диких личных пороков, так как этим сохранялись Государства в те времена, когда умы людей, обращенные только на единичное, не могли, естественно, понимать общего блага. Этим самым даются новые Основания для доказательства тезиса, выдвигаемого Блаженным Августином – «De Virtute Romanorum», – и разбивается существовавшее до сих пор мнение многих Ученых о Героизме Первых Народов. Эта гражданская Справедливость господствовала, естественно, среди Героических Наций как в мире, так и на войне, и блестящие примеры этого доставляет нам как первоначальная варварская История, так и самая последняя; в частности, эта Справедливость осуществлялась Римлянами, пока у них была Аристократическая Республика, т. е. до времен законов Публилия и Петелия, иными словами – пока господствовали Законы XII Таблиц.

Последняя Юриспруденция была Юриспруденцией Естественной Справедливости, которая естественно царит в Свободных Республиках, где народы ради частного блага каждого в отдельности (не понимая того, что оно равно для всех) принуждены издавать всеобщие законы; и потому они, естественно, желают, чтобы законы были милостивыми и гибкими, применяясь к фактическим отношениям последней эпохи, требующей равной для всех полезности, – а это и есть aequum bonum{25}, предмет позднейшей Римской Юриспруденции. Она со времен Цицерона начала обращаться к Эдикту Римского Претора[31]. Эта же Юриспруденция так же, а может быть и еще больше, сродни Монархиям, в них Монархи приучили Подданных соблюдать свои частные интересы, взяв сами на себя заботу о делах общественных, они стремятся к тому, чтобы все подвластные нации были уравнены между собою законами, дабы все они были одинаково заинтересованы в Государстве. Поэтому император Адриан реформировал все Естественное Героическое Римское право посредством Естественного Человеческого Провинциального Права и приказал Юриспруденции руководствоваться Edictum perpetuum, который был составлен Сальвием Юлианом почти целиком из Провинциальных Эдиктов.

Теперь соберем все первые Элементы этого Мира Наций, обозначенные иероглифами: Шиш, вода и огонь на алтаре погребальная урна в глубине лесов, соха, опирающаяся на алтарь, и руль, склоненный к подножию алтаря; они обозначают: предсказанье, жертвоприношения, семьи (первоначально из сыновей), погребения, обработку полей и их раздел, убежища, семьи, подавленные[32] famuli, первые аграрные революции и отсюда первые материковые героические колонии, а по исчерпании их – заморские, и вместе с тем первые переселения народов, происходившие в Век Богов Египтян, т. е. в тот век, который Варрон, не зная этого наименования или пренебрегая им, назвал темным Временем, как это выше было указано. Связка означает первые Героические Республики, различение трех видов собственности, т. е. естественной, гражданской и суверенной, первые Гражданские Власти, первые неравные союзы, установленные первым Аграрным Законом, в силу которого образовались первые Города на основе земледельческих Феодов Плебеев, – то были субфеоды благородных Феодов Героев, а последние, будучи суверенными, становились подвластными еще большей суверенности Правящих Героических сословий. Меч, опирающийся на связку, означает общественные войны, которые велись этими городами, войны, начавшиеся с грабежа и морского разбоя (ибо поединки, т. е. частные войны, должны были зародиться много раньше в состоянии Семей, как это будет здесь показано). Кошелек обозначает девизы благородства, т. е. первые Родовые Гербы, перешедшие на Медали; то были первые знаки Народов, перешедшие отсюда на Военные знамена и, наконец, на Монеты, которые отмечают торговлю также и вещами благородными посредством пожалования (ибо торговля недвижимым имуществом за природную плату плодами или трудом началась много раньше, с божественных времен, с первого Аграрного Закона, на основе которого возникли Республики). Весы обозначают законы равенства, т. е. законы в собственном смысле. И, наконец, кадуцей означает объявленные общественные войны, заканчивающиеся миром. Все эти иероглифы расположены далеко от алтаря, так как все это – гражданские вещи тех времен, когда постепенно начинали исчезать ложные Религии, начиная с героических Аграрных революций, – последние дали название Веку Героев у Египтян, т. е. Баснословному Времени, как назвал его Варрон. Скрижаль с алфавитами поставлена посредине между божественными и человеческими иероглифами, так как ложные Религии начали исчезать с появлением букв, которые положили начало философиям, в отличие от Истинной Религии, т. е. нашей Христианской: она подтверждается нам наиболее возвышенными Философиями, т. е. Платонической и Перипатетической, поскольку последняя согласуется с Платонической.

Поэтому вся Идея этого Произведения может быть заключена в следующей сводке. Мрак в глубине картины – это материал настоящей Науки, недостоверный, бесформенный, темный; он собран в Хронологической Таблице и Примечаниях к ней. Луч, которым Божественное Провидение освещает грудь Метафизики, – это Аксиомы, Определения и Постулаты – их данная Наука принимает в качестве элементов при обсуждении Оснований, которые оно для себя устанавливает, – и Метод, посредством которого она продвигается вперед; все это содержится в Книге первой. Луч, отражающийся от груди Метафизики на статую Гомера, – это собственный свет, который направляется на Поэтическую Мудрость в Книге второй. Поэтому Истинный Гомер разъясняется в Книге третьей. Открытием Истинного Гомера разъясняются все вещи, составляющие Мир Наций. От своего Возникновения они идут вперед, согласно тому порядку, в котором при свете истинного Гомера выступают иероглифы: это – Поступательное движение Наций, которое рассматривается в Книге четвертой. А когда Нации достигнут в конце концов подножья статуи Гомера, они начинают в том же самом порядке двигаться в обратном направлении, и это обсуждается в пятой и последней Книге[33]{26}{27}.

И в конце концов сведем Идею Произведения к самом краткому итогу: вся картина изображает три Мира согласно тому порядку в котором человеческие души Язычества были вознесены с Земли на Небо. Все петроглифы, которые видны на Земле, обозначают Мир Наций; к нему прежде всего другого примкнули люди. Шар посредине представляет Мир Основания новой науки об общей природе наций Природы; позднее его рассматривали Физики. Иероглифы наверху обозначают Мир Сознания и Бога; его в конце концов рассматривали Метафизики.

V. Она содержит Открытия, которые по большей части отличны, а многие из разбираемых здесь и совершенно противоположны существовавшим до сих пор мнениям. Таким образом, тебе необходима особая острота ума, чтобы не ослепнуть от большого числа новых источников света, которые она рассеивает повсюду.

VI. Больше того, она разъясняет идеи, совершенно новые в своем роде; поэтому я прошу тебя постараться привыкнуть к ней, прочтя по меньшей мере три раза это Произведение.

VII. Наконец, чтобы дать тебе почувствовать нерв доказательств, которые слабеют от распространения, здесь говорится мало и предоставляется много думать. Поэтому тебе необходимо больше проникать мыслью в глубь вещей, и, комбинируя их еще больше, ты увидишь их распространение еще дальше и в конце концов ты сможешь приобрести соответствующую способность.

Книга первая

Об установлении оснований

Примечания

к Хронологической Таблице, в которой подготовляется материал[34]{28}

А. Эта Хронологическая Таблица показывает нам Мир Древних Наций. Со Всемирного Потопа он совершает круг от Евреев через Халдеев, Скифов, Финикиян, Египтян, Греков и Римлян до их Второй Пунической Войны. Здесь появляются знаменитейшие люди и деяния, отнесенные к известному времени и к известным местам общиной Ученых. Эти люди и деяния были или не в те времена и не в тех местах, куда их обычно относят, или вообще не существовали на свете, и из длительной и глубочайшей тьмы, где они были погребены, выступают выдающиеся люди и славные деяния, а посредством их и с ними наступали величайшие моменты дел человеческих. Все это показано в настоящих Примечаниях, чтобы стало понятно, насколько Основания Культуры Наций недостоверны, неопределенны, недостаточны и пусты[35].

Словом, она представляет собою полную противоположность «Хронологическому Канону» Египтян, Евреев и Греков Джона Маршама, который хочет доказать, что Египтяне в отношении Политического строя и Религии опередили все Нации Мира и что их священные обряды и гражданские установления, перенесенные к другим народам, были с некоторыми изменениями восприняты Евреями.

В этом мнении за ним последовал Спенсер в своей диссертации «Об Уриме и Туммиме», где он полагает, что Израильтяне усвоили от Египтян всю Науку о Божественных Вещах через посредство Священной Каббалы. Наконец, к Маршаму присоединился Хёрниус в «Древностях Варварской Философии», где (в книге, озаглавленной «Chaldaicus») он пишет, что Моисей, научившись Науке о Божественных Вещах у Египтян, перенес ее в своих законах к Евреям. Против этого выступил Германн Витсиус в Произведении, озаглавленном «Aegyptiaca sive de Aeguptiacorum Sacrorum cum Hebraicis Collatione»; он полагает, что первым языческим автором, давшим нам первые достоверные сведения о Египтянах, был Дион Кассий, живший во времена Марка Антония Философа. Его могут опровергнуть «Анналы» Тацита{29}, где тот рассказывает, что Германик, побывав на Востоке, отправился в Египет, чтобы посмотреть знаменитые древности Фив, и там одному из местных жрецов приказал объяснить себе иероглифы, написанные на некоторых плотинах; тот хвастливо сообщил ему, что эти знаки сохранили память о беспредельном могуществе их царя Рамзеса в Африке и на Востоке вплоть до Малой Азии, равном Римскому могуществу тех времен, когда оно было наибольшим; об этом месте Витсиус молчит, может быть потому, что оно ему противоречит[36].

Несомненно однако, что такая беспредельная древность не принесла значительных плодов Тайной Мудрости{30} материковым Египтянам, так как во времена Климента Александрийского, как он рассказывает в «Строматах», среди них были распространены книги, называемые Жреческими, в числе сорока двух; в Философии и Астрономии они содержали величайшие ошибки, за которые Страбон часто высмеивал Херемона, учителя Святого Дионисия Ареопагита; вопросы медицины в книгах Галена «De Medicina Mercuriali» оказываются болтовней и явным обманом; Мораль была развратной, она делала не только терпимыми и разрешенными, но даже почетными публичных женщин; Теология была полна суеверий, шарлатанства и колдовства. Величие же их плотин и пирамид могло быть порождено варварством, которое особенно ценит величину; поэтому Скульптуру и Ювелирное искусство Египтян и теперь еще винят в чрезвычайной грубости, так как тонкость есть плод Философских наук; а потому только одна Греция – нация Философов – заблистала всеми изящными искусствами, когда-либо открытыми человеческим гением: Живописью, Скульптурой, Литейным искусством, Искусством резьбы; они особенно тонки, так как должны абстрагировать поверхность тел, которым они подражают.

Вознеслась до звезд эта Древняя Мудрость Египтян тогда, когда Александр Великий основал у них на море Александрию. Соединив в себе Африканскую остроту с Греческой тонкостью, она породила знаменитых в Божественных вещах Философов; благодаря им она достигла такого блеска в высоком божественном знании, что впоследствии Александрийский Музей прославлялся, так же как до этого Академия, Лицеи, Стоя и Киносарг{31} в Афинах. Александрия была прозвана Матерью Наук, и за такое превосходство Греки ее называли Πόλις как ‘Άστυ —Афины, Urbs – Рим{32}. Она же породила Манета, или Манетона, верховного египетского первосвященника, который свел всю Египетскую Историю к возвышенной естественной Теологии, совершенно так же, как раньше это сделали греческие Философы со своими Мифами; последние, как это будет здесь показано, были их древнейшими Историями. Отсюда становится понятным, что с греческими Мифами случилось то же самое, что и с египетскими Иероглифами[37].

При такой пышности высокого знания Нация, тщеславная по своей природе (над этим смеялись – gloriae animalia{33}), в городе, который был огромным рынком Средиземного Моря, а также Красного Моря, Океана и Индий, среди своих позорных обычаев, рассказанных Тацитом в одном золотом месте, – novarum religionum avida{34}, – под влиянием предвзятого мнения о своей необычайной Древности (которой они напрасно гордились перед всеми другими Нациями Мира, равно как своим старинным господством над большей частью мира), так как им было неизвестно, что среди Язычников, даже если народы ничего не знают друг о друге, порознь возникают единообразные представления о Богах и о Героях (в дальнейшем это будет показано полностью), в силу всего этого, говорю я, Египтяне утверждали, что именно из Египта произошли все те рассеянные по остальному Миру ложные Божества, о которых они слышали от наций, съезжавшихся сюда с торговых побережий; что их Юпитер-Аммон был самым древним из всех (причем каждая из языческих наций имела по одному Юпитеру) и что Геркулесы всех других наций (Баррой добавляет, что насчитал их до сорока) заимствовали свое имя от их Египетского Геркулеса, как о том и о другом рассказано нам Тацитом{35}. Однако при всем этом Диодор Сицилийский, живший во времена Августа и отзывавшийся о Египтянах с большой похвалой, отводит им древность только в две тысячи лет; отзывы его опроверг Жак Каппель в своей «Священной и Египетской Истории»; он считает Египтян такими же, какими еще раньше Ксенофонт описывал Кира и (прибавим мы) какими зачастую Платон представляет себе Персов. Наконец, все то, что относится к мнимой высочайшей древней мудрости Египтян, подтверждается Лицемерием «Поймандра», выданным за Герметическое Учение. Казобон показал, что последнее не содержит в себе мудрости более древней, чем мудрость Платоников, и притом истолкованной в тех же самых словах; в остальном же, по суждению Сальмазиуса, это было бесформенным и плохо слаженным собранием разных разностей[38].

Внушено было Египтянам это ложное представление об их великой древности бесконечностью, свойственной человеческому Уму; в силу этого свойства Ум часто считает неизвестное ему неизмеримо превосходящим то, что существует в действительности. Поэтому Египтяне были в этом похожи на Китайцев, которые выросли в огромную нацию, замкнувшись от всех иностранных наций, как это было с Египтянами до Псамметиха и со Скифами до Идантуры; о последних идет Народное Предание, что они были еще древнее Египтян. Для этого Народного Предания необходим был какой-либо повод, откуда могла бы начаться Всеобщая Светская История; поэтому и Юстин предпосылает, как государей, предшествовавших Ассирийской Монархии, двух могущественнейших царей – Скифского Танаиса и Египетского Сезостриса; они до сих пор заставляли мир казаться более древним, чем он есть на самом деле: сначала будто бы Танаис через Восток отправился с огромнейшим войском покорять Египет, по природе очень трудно проходимый для армий, а потом Сезострис с такими же силами пошел покорять Скифию, хотя она была неизвестна даже Персам (которые распространили свою Монархию за границы монархии Мидян, своих соседей) до времени Дария, прозванного великим, объявившего Скифскому царю Идантуре войну; последний оказывается еще таким варваром во времена просвещеннейшей Персии, что отвечает Дарию пятью реальными словами в виде пяти тел, так как не умеет писать даже иероглифами{36}. И эти два могущественнейшие Царя, пересекая с двумя громаднейшими армиями Азию, не делают ее провинцией ни Скифии, ни Египта и оставляют ее настолько свободной, что там впоследствии возникает первая из четырех наиболее знаменитых монархий мира, именно. Ассирийская!

Может быть, поэтому в такую распрю Древности не преминули вступить Халдеи, также материковая нация, и, как мы покажем, более древняя, чем две другие; они напрасно приписывали себе то преимущество, что сохранили Астрономические Наблюдения примерно за двадцать восемь тысяч лет; может быть, это дало повод Иосифу Флавию Еврею ошибочно верить в допотопные наблюдения, записанные на двух колоннах – мраморной и кирпичной, возвышающихся вопреки двум Потопам, причем сам он будто бы видел в Сирии мраморную колонну. Можем ли мы предполагать, что столь важным казалось древним нациям сохранить астрономические воспоминания, тогда как смысл этого был совершенно мертв для наций, появившихся сейчас же после них! Поэтому такую колонну следует поместить в Музей Легковерия. Но Китайцы так же, оказывается, пишут иероглифами, как в древности Египтяне, а еще раньше Египтян Скифы, которые даже не умели их написать. И так как в течение многих тысяч лет они не имели торговых сношений с другими нациями, откуда они могли бы получить сведения об истинной древности мира, то они подобны человеку, которого спящим запрут в очень маленькую комнату и который от страха перед темнотою представит себе значительно большим то, чего можно коснуться руками; то же самое сделал мрак их Хронологии с Китайцами, Египтянами, а также и с Халдеями. Однако, хотя Иезуит отец Микель ди Руджери утверждает, что читал книги, отпечатанные до пришествия Иисуса Христа, и хотя отец Мартини, также Иезуит, в своей «Истории Китая» повествует об огромнейшей древности Конфуция, которая привела многих к Атеизму (по сообщению Мартина Скооккиуса в «Demonstratio Diluvii Universalis»), например Исаака Пейрера, автора «Истории до Адама» (он, может быть, именно поэтому отошел от католической Веры и писал, что потоп распространился лишь на землю одних Евреев), все же Никола Триго, осведомленный лучше Руджери и Мартини, в своей «Christiana Expeditio apud Sinas» пишет, что печатание у Китайцев было изобретено не более чем на два столетия раньше Европейцев и что Конфуций жил не больше чем за пятьсот лет до Иисуса Христа. Конфуцианская Философия (как и Египетские Жреческие Книги) в небольшом количестве разбираемых в ней вопросов природы груба и неуклюжа и почти целиком сводится к Народной Морали, т. е. Морали, предписываемой этим народам законами[39].

С такого рассуждения о неправильном представлении, существовавшем у всех языческих наций, и прежде всего у Египтян, об их Древности должно начинаться все Познание Язычества, чтобы достоверно знать важное основание – где и когда появились первые начатки язычества на свете – и чтобы помогать также и человеческими соображениями всему тому, во что верит Христианство. Это знание начинается с установления того, что первым народом Мира был Еврейский народ, родоначальник которого Адам был создан истинным Богом одновременно с Сотворением Мира. И первая наука, которой нужно научиться, – это Мифология, т. е. истолкование Мифов, ибо мы увидим, что начала всякой языческой истории мифичны и что Мифы были первыми Историями Языческих Наций. Именно таким методом нужно отыскивать начала как Наций, так и Наук, порожденных этими нациями, и не иначе, как это будет показано во всем настоящем Произведении; зачатки наук лежат в общественной необходимости или полезности для народов, но впоследствии они усовершенствовались от того, что к ним присоединилась рефлексия выдающихся по остроте ума людей. И здесь должна получить начало Всеобщая История, у которой, по словам всех ученых, отсутствуют Основания.