Мор. Прямо в сердце

Белесые волосы вместо русых закрывают лоб и лезут в глаза. Ростом стал выше, да и мышц прибавилось. Видимо, баскетбол так и не бросил. Татуировка на внутренней стороне правой руки пробуждает внезапный интерес, но рассмотреть ее так и не удается. Цепкий взгляд отвлекает внимание. Если раньше он был полон шкодливости и веселого задора, то сейчас колюч и опасен. Голубые глаза практически прозрачны, будто он и не человек вовсе.

– Ты почти и не изменилась, – проговаривает тихо, но потом резко встряхивает головой. – Держись от меня подальше, Мореева. Поняла? А лучше вообще забудь, что мы знакомы, – резко срывается с места и проносится мимо.

Да что с ним такое? За что столько негатива? Тем более после того, как именно он помог мне не отвернуться от собственной мечты и сделать все для ее осуществления. Он вселил в меня уверенность и указал путь, который и привел меня сюда. Привел домой. Так что же случилось? Что, черт возьми, случилось с Сашей Моревым?

Четыре года назад

Скрип тормозов заполняет голову, а ладони и голые коленки тут же встречаются с пыльным асфальтом. Сегодня определенно самый худший день в моей жизни. С трудом встаю на ноги и поднимаю велосипед под нецензурную брань водителя, чуть не сбившего меня, и сигналы остальных участников движения, которые не могут спокойно подождать три секунды. Уроды! Слезы снова затуманивают взгляд, поэтому решаю дойти до места пешком. Осталось совсем немного, и я увижу свою мечту, с которой придется попрощаться.

Оставив позади улицы Московскую (прим. автора: центральная улица города Новочеркасска) и Пушкинскую оказываюсь рядом с самым красивым зданием, что мне доводилось видеть. Желтые стены четырёхэтажного главного корпуса политехнического института залиты летним солнцем, а белые архитектурные элементы, кажется, и вовсе светятся изнутри. Три массивных деревянных двери, к которым ведут мраморные ступени, служившие неизменным фоном для выпускных фотографий множества поколений студентов, и без труда вмещающие более пятисот человек, так и манят подняться к ним и, приложив максимально возможное усилие, распахнуть и войти в сказку. Как же я хотела оказаться в числе счастливчиков, учащихся здесь.

Вздыхаю и через открытые ворота вхожу на территорию внутреннего двора учебного городка, занимающего квадрат в два на два квартала. Одной рукой удерживаю велосипед, а другой размазываю соленые капли по щекам. Посижу немного на своей любимой лавочке в тени дубов. Должно стать хоть немного легче.

Помню день, когда пришла сюда впервые вместе с дедушкой. Помню свой первый сделанный тогда набросок на тетрадном листе. Это воспоминание бережно хранится в моем сердце на полочке с надписью «самое важное». Дедуля часто рассказывал о своих студенческих приключениях. Говорил, это место – лучшее, что с ним случилось. Здесь он встретил бабушку и выбрал свой жизненный путь. Многому научился и прошел испытания, подготовившие его к взрослой жизни. Я слушала с замиранием сердца и заряжалась энергией его историй. Именно тогда и решила, что хочу учиться здесь, потому что ощущаю силу этого места. Ощущаю дедушкину поддержку.

Внезапно что-то больно ударяет по ноге, и, проморгавшись, понимаю, что это всего лишь баскетбольный мяч. Что? Мяч? Ой-ой. Это нехорошо. Не думала, что так рано у кого-то может быть тренировка.

– Эй, замарашка! Что ты здесь делаешь? – доносится до меня веселый крик вместе с топотом бегущих ног.

Теперь этот день точно уже не может стать хуже. Просто некуда. Саша Морев – мой личный ночной кошмар. Опускаю голову, скрывая светлыми прядями лицо. Может, он не заметит?

– Отвали, заморыш, – огрызаюсь, обдумывая пути отступления.

– Злющая, как и всегда, Мореева, – усмехается он и забирает мяч, лежащий у меня на пути.

Собираюсь продолжить движение вперед, но судорожный вдох заставляет остановиться.

– Ого! У тебя кровь! Нужно срочно в медпункт, – взволнованно произносит Саша.

Взглянув на свои коленки, понимаю, о чём он, и тут же чувствую боль содранной кожи. А я и не заметила, что поранилась так сильно.

– В тренерской есть аптечка. Я отведу. Сейчас ты вряд ли застанешь медсестру на месте, она обычно приходит не раньше десяти.

В ужасе качаю головой. Нет. Только не он. Мы с начальных классов не ладим с этим парнем, а все из-за того, что наши фамилии слишком похожи, и ни ему, ни мне это не нравится. И не мешает даже то, что он учится на два класса старше.

– Тогда, может, Димку позвать? Зима! – кричит Саша, поворачиваясь в сторону баскетбольной площадки.

– Нет! – обрываю его я. Это еще хуже. Не хочу, чтобы Зимин запомнил меня такой. – Лучше ты.

Морев перехватывает мой велосипед и, крикнув ребятам из команды, что скоро вернется, ведет меня к «манежу». Вытянутое одноэтажное здание для занятий легкой атлетикой сейчас практически пустое. В восемь утра еще никого нет, занятия студентов начинаются с девяти. Объяснившись с пожилой охранницей и получив кучу наставлений, нам наконец-то удается добраться до тренерской.

Саша усаживает меня на стул, а сам, достав аптечку, присаживается на корточки передо мной. И с чего такая забота? Не понимаю. Он же терпеть меня не может.

– Так что случилось? – спрашивает он, поливая мои колени перекисью.

– Я упала.

– Это я понял. Из-за чего ты упала? Не припомню, чтобы ты не справлялась с великом.

– Это случайность, – говорю я, стараясь подавить новый приступ слез, вспоминая причину своего расстройства.

– А то, что ты чуть ли не рыдаешь, тоже случайность? – поднимает на меня пронзительный взгляд голубых глаз. Такое ощущение, что он уже и так все знает.

Закусываю дрожащую губу, но уже поздно. Соленые капли скользят по лицу. Саша вздыхает, то ли раздраженно, то ли расстроенно и возвращается к обработке ссадин. Мазь, которую он наносит, начинает щипать поврежденную кожу, и я всхлипываю, тихонько заскулив.

Прохладный ветерок касается горящих мест, притупляя болезненные ощущения. Мореев продолжает дуть мне на разбитые коленки, а я чувствую себя ужасно. Все-таки, не такой уж он и плохой. Может, пора закончить нашу бессмысленную и бесполезную войну? Ведь мы вряд ли встретимся когда-нибудь еще, после моего отъезда.

– Я уезжаю в Воронеж, – озвучиваю фразу, которая кажется мне чуть ли не смертельным приговором.

– До конца лета?

– До конца жизни

Глава 2

– Да, мам. Все хорошо. Правда, – успокаиваю расстроенную родительницу.

Она очень хотела приехать сегодня вместе с отцом, чтобы поздравить меня и отметить такое важное событие, но из-за его работы не вышло. Быть главным инженером проекта – значит отвечать за все, даже за то, что тебя особо не касается.

– Хорошо. Может, нам удастся вырваться на выходные.

– Это совсем не обязательно. Я же уже не ребенок, – усмехаюсь, вспоминая, как мы ругались последние полгода из-за моего переезда сюда.

Наши дискуссии, конечно, сложно назвать чистыми ссорами. Не было ни криков, ни обидных слов, ни жестких запретов. Но чуть ли не каждый день мне приходилось доказывать, что я смогу со всем справиться самостоятельно. Что готова к взрослой жизни и способна нести ответственность за себя и свои действия. Я училась только на отлично, много рисовала, занималась музыкой, была самой примерной дочерью, помощницей для родителей и никогда – разочарованием. Четыре года я думала только о том, что должна во что бы то ни стало вернуться домой. Говорят, что дом там, где твоя семья, но для меня именно это место и этот город ассоциируется с теплотой и уютом. Не знаю… Это просто какое-то внутренне чувство умиротворения и спокойствия, когда я здесь. Не могу сказать, что каждый день приходилось наступать себе на горло ради того, чтобы уехать, но все шальные и безумные решения, свойственные подросткам, мой мозг сразу отметал, как не соответствующие образу «идеальной дочери».

– Для нас…

– Знаю-знаю. Я всегда останусь ребенком. Но я в порядке. Тебе не о чем волноваться.

– Конечно. Ты же у меня умничка.

Нужно заканчивать разговор, пока мама не расплакалась в очередной раз. Мы достаточно близки, и это расставание – огромное испытание для нашей семьи в целом, но им нужно дать мне возможность повзрослеть по-настоящему.

«Это твоя жизнь, все решения принимать только тебе. Просто выбери дорогу и никуда не сворачивай.» Эти несколько слов, сказанные давным-давно человеком, от которого я совсем не ожидала поддержки, до сих пор звучат в мыслях, как только начинаю сомневаться в правильности своего решения. Но оно мое, а значит, точно правильное.

– Созвонимся завтра, мамуль. Я вас с папой очень люблю.

– И мы тебя, кнопочка. Пока-пока.

Кладу телефон на диван и прижимаю колени к груди, оглядывая гостиную, которая выглядит чисто и ухожено, но уже совсем не так, как раньше. Нет моих первых картин на стенах, а портретный снимок бабушки и дедушки не стоит рядом с телевизором. Родители говорят, характером я похожа на деда – слишком много мыслей в голове, мешающих сосредоточиться на чём-то одном, и безумно доброе сердце, зато пшеничный цвет волос и длинная шея достались от бабули. Я по ним безумно скучаю, ведь родителей отца не стало ещё до моего рождения, и у меня была только одна любящая пара взрослого поколения, которая баловала свою любимую внучку.

Продолжаю путешествовать взглядом по комнате, отмечая дыры прошлого. На кресле не лежит мамина шерстяная шаль, а у окна не хватает ее пианино. Она всегда любила открывать форточку, перед тем как садиться играть, говорила, что ветер – лучший слушатель. Я любила наши семейные вечера. Любила давать концерты, когда сама научилась играть, или устраивать картинные галереи из своих работ, собранных за неделю.

И так с каждой комнатой. Чисто и пусто. Но это ведь поправимо. Я смогу наполнить эту квартиру новыми воспоминаниями. Вдохнуть в нее новую жизнь. Хорошо все-таки, что мне удалось убедить родителей не продавать ее. Не представляю, как бы жила в другом месте. Слишком много всего хранят эти стены.

Достаю из сумки первую попавшуюся тетрадь и карандаш, валяющийся на дне. Хочу попробовать нарисовать гостиную такой, какой мне показывают ее детские воспоминания. Точки. Множество точек красуются в центре каждой клетки. Листаю тетрадь, удивляясь, что кто-то потратил столько времени на это. Каждый лист и каждая клетка. А я ведь знаю, кому принадлежит эта затасканная вещь. И как его еще не выгнали, за такое отношение к занятиям? Мор сейчас должен быть…на третьем курсе, если я не ошиблась в расчетах. Интересно, на кого он учится?

Карандаш порхает над бумагой. Длинные и короткие штрихи скрывают точки и границы клеток. Небрежная прическа, мягкие и плавные черты губ. Еще мгновение и на меня смотрят глаза, которые даже в карандашном наброске кажутся живыми и одновременно мертвыми.

Звонок в дверь отвлекает меня от разглядывания собственного творения и ненужных мыслей о том, кто на нем изображён. Захлопываю тетрадь и прячу ее под диван, сама не понимая, зачем. Еще один перезвон колокольчиков отражается от стен. Странно. Вообще-то я никого не жду. Может, соседи? Смотрю в глазок, и улыбка растягивает губы. Отмыкаю все защелки, и на пороге появляются Лина и Лера с озорным блеском в глазах.

– Как вы… – начинаю говорить я.

– Очень опрометчиво с твоей стороны было называть нам свой адрес, – перебивает Лина усмехаясь.

– Сегодня вроде как праздник. Не могли же мы оставить тебя одну, – произносит Лера, толкая ногой пакет, который держит ее подруга, и в нем что-то подозрительно звенит.

Не сказать, что я любитель алкоголя, но сегодня ведь и правда праздник. Думаю, можно расслабиться чуток.

– Проходите, – жестом приглашаю своих неожиданных гостей внутрь.

На кухне небольшой стол, укрытый новой цветастой скатертью, мгновенно преображается: фрукты, коробка шоколадных конфет, пара бутылок шампанского и пирожные. Девчачий рай.

– Ты представляешь, пришлось три магазина обойти, – пыхтит Лера, мучая первую бутылку.

– Все потому, что тебе на вид лет десять, – смеется Лина и, забрав у подруги шампанское, открывает его в два счета с громким хлопком и дымком из горлышка.

– Нам, вообще-то, обеим есть восемнадцать. А еще, я старше тебя. На два месяца и четыре дня, – Лера показывает язык и протягивает бокал.

Лина качает головой, прицокивая, и наливает игристое вино, запах которого разносится по комнате, создавая действительно праздничную атмосферу. Шампанское – единственный алкогольный напиток, который мне нравится. Не то что бы я их вообще много перепробовала, но из тех, что довелось, он самый вкусный. Подношу свой бокал к бутылке, но Лина убирает ее, строго глядя на меня.

– Сколько тебе лет? – спрашивает она.

– Семнадцать. В марте следующего года будет восемнадцать, – произношу, заметно поникнув. Я привыкла быть младше всех, но эти вечные указки на возраст порой раздражают.

– Да я шучу, – Лина наполняет мой бокал, а затем и свой. – Ну что? За лучшие четыре года, что нас ждут впереди?

– Может, не будем так далеко заглядывать? – предлагает Лера. – Давайте хоть первый семестр переживем.

– Давайте тогда хотя бы завтра, – вставляю свое слово.

– За прекрасное завтра, которое станет началом прекрасного семестра, который будет первым, но не единственным за следующие четыре года, – подводит итог Лина, собирая в кучу все, что мы сказали. Звучит и в самом деле как прекрасный тост.

Звон бокалов, удачно найденных мной сегодня в одной из коробок, оставленных здесь, разносится по комнате, наполняя ее дружеской и оптимистичной энергией. Это действительно отличное начало чего-то большого и неизвестного. Новая жизненная ступенька. Главное, не оплошать.

Второе сентября уже не такое волнительное и торжественное, как первое, но в универ меня все равно провожает госпожа Нервозность. Надеюсь, эта дамочка вскоре оставит меня в покое, потому что уже порядком поднадоела. Хорошо, что идти совсем недалеко, это еще один плюс моей квартиры. Всего два квартала, и я на месте. Улица Просвещения приводит вновь к огромным мраморным ступеням, которые заполнены студентами. Все они спешат на любимые знания. Ну… Может, и нет, конечно. Но, по крайней мере, они пришли к первой паре, а значит, уже молодцы.

Внутри главного корпуса сразу замечаю толпу, скопившуюся возле доски объявлений. Над их головами висит портрет светловолосого улыбающегося паренька и… Черная лента на уголке моментально делает фотографию поблекшей, а улыбку парня обреченной и печальной. Что случилось с ним?

– Вот ты где! – Лера обхватывает меня сзади за плечи.

– Привет, – отвечаю, продолжая пялиться на фото и вслушиваясь в тихий ропот переговаривающихся студентов, чтобы уловить суть.

– Уже год прошел. Даже не верится, – произносит Лера тихонько, становясь рядом со мной.

– Что произошло? – спрашиваю я, поворачиваясь к ней.

– Это Миша Леванов. Он… – Лерка опускает голову, такое ощущение, что эти воспоминания причиняют ей физическую боль. – Ты знаешь, никто и представить не мог, что он способен на такое… Миша спрыгнул с крыши.

Новость, как удар по лицу. Понимаю, что подобное происходит довольно часто, но эта выходка никак не может уложиться в моих мыслях. Мозг просто отказывается принимать эту данность. Никогда не смогу понять, что такого может подтолкнуть человека к суициду. Жизнь – самое ценное, что у нас есть. Все можно исправить. Все, кроме смерти.

– Эй! Я вас уже обыскалась, – Лина подходит к нам и обеспокоенно заглядывает в глаза, сначала Лере, потом мне. Понимание отражается на ее лице, когда она замечает, куда мы смотрели. – Удивительно, какими несчастными могут быть люди, которые выглядят самыми счастливыми, – произносит с болью в голосе и глядит на доску объявлений.

– Вы его знали? – спрашиваю я.

– Мой бывший парень был с ним в одной команде по баскетболу. Мы виделись на играх и несколько раз тусили одной большой компанией. То, что случилось год назад, стало неожиданностью для всех.

Лина хватает за руки меня и Лерку, которая, кажется, вовсе покинула нашу реальность, и тянет к пропускному пункту.

– У нас сегодня четыре пары. Это будет длинный день, – говорит она, тяжело вздыхая.

Бросаю последний короткий взгляд на фотографию Миши, и сердце обливается кровью. Баскетболист. Молодой и красивый парень. Что же заставило такого, как он, оборвать еще толком не успевшую начаться жизнь? Ведь все было впереди. Было…

***

Лекция по теоретической механике у третьего курса Электромеханического факультета по обычаю начинается с переклички. Студенты вяло отзываются на собственные фамилии и снова погружаются во всеобщий транс. Эта группа сегодня точно лишена какого-либо настроения. События годичной давности давят и делают атмосферу мрачной и скорбящей. Воспоминания того дня еще не выветрились из сердца каждого сидящего здесь. Миша был для многих из них не просто одногруппником, а другом и верным товарищем. Но один человек сегодня даже не появился в университете и не может разделить с остальными эти гнетущие и печальные чувства. Тем более то, что ощущает он, несравнимо с всеобщей скорбью.

– Морев, – громко произносит лектор, но ответа не следует. Пожилой мужчина осматривает аудиторию, ища взглядом одного из своих лучших студентов, но при этом ужасно безответственного. – Ну надо же. С первой пары решил прогуливать, – ворчит профессор и продолжает перекличку, отметив для себя провести беседу с этим несносным парнем, как только представится возможность.

Ультрамариновый «Форд фокус» несется по дороге мимо ГРЭС, выпускающей в серое утреннее небо белые клубы, будто ее главной задачей является производство облаков, а не электроэнергии. Саша крепче сжимает руль, уезжая все дальше от места, которое по-настоящему хочет посетить. Нельзя. Сейчас есть огромная вероятность встречи с родственниками Леванова или друзьями, а он не в состоянии спокойно смотреть им в глаза. Ветер беснуется в салоне автомобиля, врываясь из четырех открытых окон. Он хлещет по лицу водителя и пытается забрать скверные мысли, но тот их не отдает. Он никому их не отдаст. Это память.

Всепоглощающая боль и пожирающее чувство вины… Все это он заслужил. Все это ничто по сравнению с тем, что он сделал.

Звонок мобильника еле слышен за завыванием ветра, но тихая мелодия все-таки дотягивается до ушей. Морев глядит на экран, стискивая зубы. Он бы рад не отвечать, зачастую именно так и поступает, но она – исключение. Так всегда было.

Саша жмет на иконку зеленой трубки и прикладывает телефон к уху, не произнося ни слова.

– Сань, привет. Знаю, ты не хочешь говорить. Я просто… – доносится приглушенный девичий голосок. Она плачет. Саша знает ее слишком хорошо и улавливает малейшие колебания в голосе. – Пожалуйста, только не делай глупостей. Ты не ви…

Морев бросает трубку, отшвыривая телефон на заднее сидение, и выжимает педаль газа на максимум.

Ничего нельзя уже изменить. Никакие слова не помогут исправить то, что произошло год назад.

***