Под крышкой гроба

— Допускается. Подростки склонны экспериментировать.

— Я не подросток.

— Вот именно.

— Давай-ка ближе к теме.

— Нет ли такой опасности, что какая-нибудь дама сможет представить свидетельство того, что она и ты… скажем… находились, так сказать… во внебрачных отношениях?

— Вот теперь заговорил юрист.

— Ты мне не ответил.

Я затянулся и, ухмыляясь, откинулся в кресле.

— Дружище, со мной все в норме. Я чертовски люблю баб и говорю об этом с удовольствием. И я был бы рад, если бы они сказали то же самое обо мне. У меня есть отличные отзывы, и их немало.

Лицо старика сморщилось от смеха, он поудобнее устроился в своем кресле.

— Дог. ты все еще щенок. Если ты будешь изъясняться в подобном роде, тебе не видать наследства, как своих ушей. Чего тебе стоит немного приврать?

— К сожалению, в этом деле я не такой мастак, как моя семейка. Меня всегда ловят на вранье. Даже когда я говорю правду, меня уличают во лжи. Никакого навару с вранья. Хочу свои десять кусков, и баста.

На стене многозначительно тикали старинные заводные часы. Я смотрел на семейного адвоката, зная, что он собирается сказать мне то. что ему не хотелось бы говорить, и молча ждал. Все та же старая история. Мне хотелось только убедиться, что ровным счетом ничего не изменилось.

— Никто не хочет отдать тебе даже эту сумму. — вымолвил старик.

— Цена невысока за все остальные миллионы. Зачем же громыхать скелетами в семейном чулане?

Ты знаком с биржевыми новостями. Дог?

— Иногда читаю. Значительные колебания. Я не игрок.

— Положение предприятий семьи Бэрринов ненадежное.

— Неужели они обанкротятся из-за десяти тысяч?

— Не совсем. Если завещание твоего деда подтверждает завещание прадеда и у тебя есть заверенная копия брачного свидетельства твоей матери, ты можешь претендовать на все как прямой наследник по мужской линии.

— У меня давнишняя фотокопия. Ты. наверное знаешь, что судебный архив, где хранился оригинал, сгорел, а священник и свидетели уже умерли.

— Да, я знаю. Как ты узнал?

— Хотел выяснить наверняка. — Я загасил окурок и бросил его в пепельницу на столе. — Значит, десять кусков не выгорают?

— К сожалению, нет, Дог.

Я встал и потянулся. За окном был чудесный день, и никакой смог не помешает мне наслаждаться жизнью.

— Поспорим? — предложил я Хантеру.

— Только не с тобой. Из всего семейства лишь у тебя дедов рот, волосы и такой же упрямый подбородок.

— А глаза чьи?

— Не знаю, Дог. На материнские не похожи.

— Отцовы глаза. Верно, мужик был не промах. Пойдем выпьем пивка. Ты небось лет десять не был в пивнушке?

— Да считай все пятнадцать. Идем.

Она сказала, что ее зовут Шарман. Когда она вышла из ванной, обернутая махровым полотенцем, я одобрительно засмеялся, глядя на ее крепкие крестьянские ноги, богатую грудь и бесхитростную, простодушную улыбку, открывающую крепкие зубы. Поставив на проигрыватель Бетховена, я вылил в стакан остаток пива.

— А старик-то еще молодец, — одобрила Шарман.

— Длины хватило?

— Не в этом дело. Он просто искусник и удивил меня. — она отхватила сразу полбутерброда и, помолчав, спросила: — Дог, а он не…

— Нез, не родственник. Неужели ты подумала, что внук угостил своего деда красоткой?

— Пожалуй, нет. Говорят, наоборот бывало.

— Я тоже слышал. Старшие дожидались, когда у мальчишки появятся первые волосы на причинном месте, и вели его в день рождения в бордель. Другой раз бедолага потеет, потеет, и никак. Тогда он заплатит побольше своей даме, чтобы та наврала деду, что все было в порядке, и вот ходит гоголем по дому, рассказывая всем о своем геройстве.

— И с тобой так было?

— Солнышко, к двадцати годам на мне уж пробы ставить было негде.

— А в двенадцать лет?

— И в двенадцать я был опытный любитель. Хантер был нежен с тобой?

- Просто мечта. Надо подумать, может, я займусь старичками.

Шарман кусанула свой бутерброд и села напротив меня, поправив распахнувшееся было полотенце. Откинувшись в кресле, она положила ноги на покрытый стеклом кофейный столик.

— Ты бы скрестила ноги, что ли, — заметил я.

— Ага. — Шарман дожевала бутерброд, облизав пальцы. — А ты чего? Смущаешься?

— Наоборот, возбуждаюсь, а я устал.

— Ты же только что Марсию указал. Тебе понравилась моя подружка?

— Хорошая девочка.

— Правда, немного с приветом. Баловалась наркотиками, но я ее выправила. Теперь она встречается с хорошими людьми. Она от тебя в восторге. Как ты ее ублажал?

— Ей нужна любовь. Я дал ей адрес одного моего старого приятеля. Завтра она зайдет к нему, и он поможет ей устроиться на работу.

— Она мне сказала. Полторы сотни в неделю за машинкой. Погубил хорошую шлюху.

- Сожалею.

— Не жалей. Она ведь окончила колледж. Я-то едва вытянула школу в Бруклине. Мне бы кто так помог.

— Будет, Шарман, ты же вполне довольна своей жизнью.

— Это потому, что я еще и нимфоманка. Я, так сказать, универсальный профессионал. Как ты меня отыскал, между прочим?

— Помнишь Джо Аллена в Бельгии?

— О, старина Джо. Он хотел сделать мне татуировку. Он мне тоже о тебе рассказывал. Я не поверила. — Она кивнула на закрытую дверь другой комнаты. — Марсия говорит, что Джо не врал. Слышишь, не врал.

— Я старался.

— Вот и Марсия так говорит. А старичка зачем с собой' привел?

— Чтобы он убедился, что есть еще порох в пороховнице и он еще может за меня постоять в случае чего.

— В случае десяти кусков, что ли?

— Даже великие адвокаты делятся самым заветным с проститутками, верно?

— А как же? Возьми Мату Хари.

— Вспомни, чем она кончила. Ведь ее кокнули на полном серьезе.

— Все вы. мужики, чокнутые, — заметила Шарман.

— Чокнутые, — повторил я.

— Чепуха, — засмеялась она.

— И я то же говорю.

Мы сидели в кафе, подбирая хлебом остатки яичницы с наших тарелок, и смотрели, как трудовой люд Нью- Йорка спешил на свою первую смену к семи утра. Изуродованное ухо Лейланда Хантера полыхало ярче, чем в тот день, когда его расквасили, костюм был в беспорядке, но настроение ликующее, его распирал смех.

— Ставь на наследстве крест. Дог. Доказал убедительно.

— Я хотел, чтобы у тебя не осталось сомнений.

Он сунул в рот последний кусочек хлеба и откинулся на стуле, счастливый и довольный.

— Вот уж не думал, что старый пердун вроде меня еще на что-то годится.

— Когда это у тебя было в последний раз?

— Не помню.

— Шарман о тебе очень высокого мнения.

— Очень мило с ее стороны. Я ее никогда не забуду. Разве можно забыть эту шелковистую кожу, не изуродованную морщинами. Странно, но мне и в голову не пришло, что я не справлюсь. Теперь я уж не смогу так беззаветно отдаваться своей работе. Между прочим, за все заплатил ты, я так понимаю? Сколько с меня?

— Угощаю. Меня всегда грызла совесть, что я шпионил за тобой и старухой Дубро. А чем все кончилось? — спросил я, смеясь.

— Разошлись, как в море корабли. Через год она вышла замуж за садовника. В те дни купание голышом казалось настоящей оргией.

— Ну, ты хоть чему-нибудь у нее научился?

— К сожалению, нет. Моими учебными пособиями были порнографические улики, которые фигурировали в процессах о нарушении закона о цензуре. Да изредка ко мне приезжают экзотические друзья издалека. Вернемся к твоему делу. Я не совсем глуп, как ты догадываешься.

— Мне не хотелось бы, чтобы врать пришлось тебе, дружище.

— Тебе не придется драться до последнего.

— Почему?

— Следует признать, что ты совсем не тот Дог, которым они привыкли помыкать.

Допив кофе, я попросил счет.

— Думаешь, эта информация будет для них поводом устроить бал в мою честь?

Лейланд Хантер перестал улыбаться, внимательно и серьезно вглядываясь в мое лицо.

— Как ты относишься к советам?

— Смотря чьим. Твой — приму. Открой свой кладезь мудрости.

— Запомни, Дог. Я связан с семьей Бэрринов всю мою жизнь. О моем образовании позаботился твой прадед, он же помог мне открыть свое дело. И все потому, что он и мой отец были верными друзьями. Мой отец погиб, даже не увидев меня. Хочешь не хочешь, но это мой моральный долг — служить им.

— Ты уже давно оплатил свой долг, адвокат. Только твоя деловая хватка спасла корпорацию Бэрринов во время кризиса; твое предвидение помогло им нажить миллионы на войне, а твой талант — источник их неизменного процветания.

— Так было, пока был жив и всем заправлял твой дед. Когда старик стал сдавать, семейство мигом повернуло все по-своему. Я был последний из могикан, мое мнение выслушивалось, но не принималось во внимание.

— Так чего же ты надрываешься, Могучий Охотник[2]? Ты же сам величина. Корпорация Бэрринов — игрушка по сравнению с управляемыми тобой объединениями. Правда, чертовски большая, но все же игрушка.

— Я тебе сказал. Это мой моральный долг.

— Хорошо, пусть так. Я жду твоего совета.

Я попросил официантку принести еще кофе. Похоже, лекция предстояла длинная.

— Помнишь аварию, которая приключилась с твоим двоюродным братом Альфредом на его гоночной машине?