Змееносец. Легенда о летящем змее

Змееносец. Легенда о летящем змее

Conte de fée

Слыхал ли ты когда-нибудь про Якула? Нет? Жаль, ведь это одна из самых лучших сказок, что рассказывают в наших краях.

Что ж, слушай, коли не приходилось прежде.

Жил на земле когда-то юноша с волшебным голосом. Пел он самые чудесные песни на свете. Любил он самую прекрасную девушку, какая есть на земле. И что самое удивительное — она тоже любила его. Так и жили бы они счастливо, коли б не пришла в их мир темная сила, чтобы сокрушить целое королевство. Злой маг знал, что даже от жизни одного человека зависит судьба многих-многих людей. И потому выбрал он юношу с волшебным голосом. И обратил его в змея о двух крылах, отнял у него воспоминания. Но дал имя. Странное имя Якул.

Сперва Якул не знал, кем он стал. Он бродил в беспамятстве, ничего о себе не ведая, покуда не увидел однажды на голубом льду своего отражения. Из гладкого, как зеркало, льда, глядели на него страшные змеиные глаза. Испугался Якул, рассердился, не верил себе. Возненавидел себя за то, кем был. И скрылся в лесах и горах вдали от родных мест. Там и подстерегал он свои жертвы. Кто проезжал по дороге мимо его гнезда, на того бросался он, подобно летящей стреле, пронзал острыми когтями, жалил раздвоенным языком и утаскивал к себе, чтобы расправиться с несчастной жертвой. Темные времена настали в королевстве. Многие рыцари вызывали Якула на бой, но ни один из них не сумел победить летящего змея.

Лишь иногда прошлое напоминало о себе, когда из змеиного гнезда доносилось прекрасное пение, равного которому не было в целом мире — голоса злой колдун отнять у него не сумел, как ни пытался. Это единственное, что осталось Якулу от него, прежнего, хоть прежнего себя он и не знал.

Но однажды в ловушку Якула угодила прекрасная птица с золотым оперением… И убить ее, как убивал всех прочих, он не сумел… Потому что полюбил ее всем своим змеиным сердцем…

Пролог

28 декабря 2015 года, Париж

— Держи! — заявила Вивьен Лиз и сунула в руки Полю небольшую коробочку.

Все утро она носилась по городу в поисках подходящего подарка. Просто накануне вечером ей стукнуло в голову, что у них первая крупная дата — они уже целый месяц вместе! А значит, это дело нужно как-то отметить.

Заехала в ресторан, раздобыла там бутылку вина с медом, как подавали уже целый месяц. И на обратном пути не выдержала. Забежала в магазинчик и купила рамку для фото. Потому что до сих пор у нее не было ни одной фотографии Поля. А они уже целый месяц… ну и далее по тексту… И то, что в ее квартире вообще никогда в жизни не было никаких фотографий, оправданием подобной оплошности не служило.

— Держу, — отозвался Поль, вынимая из коробки резную деревянную рамку, в которой радостно улыбалась какая-то парочка на фоне Эйфелевой башни.

Повертел ее в руках и удивленно посмотрел на Лиз.

— Это твои друзья? А девушка так ничего… симпатичная.

Лиз округлила глаза и, встав на цыпочки, отвесила ему легкий подзатыльник.

— Я понятия не имею, кто это, но симпатичная здесь только я. А сюда мы вставим твою фотку.

— А это не больно? — Поль почесал затылок.

— Посмотри на эти счастливые лица, — Лиз указала на дурацкую картинку в рамке, — похоже, чтобы им было больно?

Он послушно разглядывал картинку некоторое время, а потом выдал:

— И нафига тебе бестолковая картинка, если я всегда под рукой.

— А я ее поставлю в своем кабинете на работе… Буду на тебя любоваться, когда тебя рядом нет.

— Лучше возьми на работу меня. Вместо рамочки. Лиииз! — протянул он. — Мне надоело дома сидеть. Может, я могу тебе чем-то помочь в ресторане, а?

— Дома сидеть? — засмеялась Лиз. — Мы дома сколько сидели? Сначала в Фенелле в сундуке, потом замок твой искали, потом опять в Фенелле… Ты когда соскучиться успел, любовь моя?

— Долго ли соскучиться… Нет, если ты совсем не хочешь… — и Поль тупо уставился на рамочку.

Лиз снова привстала на цыпочки, но на сей раз потерлась носом об его щеку. Разве что не мяукнула.

— Я больше всего на свете хочу, чтобы ты социализировался. Если ты считаешь, что уже можно попробовать, я только за.

— Я не понял, что ты от меня хочешь. Но то, что ты за, — меня охренительно радует, — он крепко обнял ее и глухо заурчал. — Где будем пробовать?

— В ресторане, — выдохнула Лиз ему на ухо. — Начнем с кухни, закончим в погребке.

— Неа, давай здесь. Начнем с ванной, а закончим в гостиной, — Поль пощекотал ее спину, забравшись рукой под блузку.

— Я про работу, а ты о чем? — хихикнула Лиз.

— Я? Я о том… — Поль сделал страшные глаза и стащил с нее несчастную блузку, пока она была занят его ремнем.

И в этот момент раздался звонок в дверь.

— Чеееерт, — прорычала Лиз.

— Надеюсь, это не месье Бабенберг, — буркнул Поль и потащился открывать дверь.

— Не! Он все еще ждет результаты теста, дорогой. К груди он тебя прижмет не раньше.

— Gloria in excelsis Deo, — побурчал Поль, открыл дверь и издал звук, похожий на всхлип. — Лиииз!

Обалдевшим взглядом он разглядывал герцогиню… вернее, теперь уже маркизу. И еще одну молодую даму, Полю неизвестную. Мадам Катрин и незнакомка держали на руках по ребенку, а еще один, крепко вцепившийся в ногу Ее Светлости, почему-то был очень похож на трубадура-младшего, только старше эдак… на год?

— Лиииз! — снова крикнул он вглубь квартиры.

— Ну кто там еще? Я ужин на восемь заказывала, — проворчала Лиз и показалась в коридоре. А потом, после секундного замешательства, проговорила: — Принцесса Легран!

— Королева Мари, — хмуро буркнула «принцесса».

А на руках ее, уткнувшись ей в шею, зарыдал ребенок.

22 декабря 1187 года по трезмонскому летоисчислению, Трезмонский замок

Напевая под нос веселую песенку, исполненную вчера за ужином придворным трубадуром, Мишель де Наве отправил в печь для обжига витражное полотно. Потом останется лишь поместить готовый витраж в раму, которая уже была изготовлена лучшим в королевстве резчиком по дереву. Его Величество улыбнулся, представляя себе пока еще не законченную работу.

На полотне из фигурных пластинок самых ярких цветов Мишель собрал портрет своей дорогой Мари и их сына. Чтобы точнее передать неповторимые краски лица супруги, он долго подбирал сочетания оттенков, чередуя разноцветные пластины в несколько слоев, пока не получил желаемый результат. Корону королевы и ожерелье Змеи Его Величество инкрустировал мелкими кусочками, которые походили на настоящие драгоценный камни, окружив фигуры жены и сына изящной пальметтой.

Неожиданно дверь тихонько скрипнула, и за его спиной раздался негромкий женский голос:

— Вы позволите войти, Ваше Величество?

— Почему ты спрашиваешь? — удивленно рассмеялся Мишель.

— Ты работаешь, — улыбнулась Мари и прошла в мастерскую. — Не хочу тебе мешать.

Сама королева всегда сердилась, когда ей мешали рисовать.

— Ты не можешь мне помешать, — Его Величество легко поцеловал жену в щеку. — Хочешь посмотреть?

— Конечно, хочу! Уже готово?

Ничего не ответив, Мишель достал витраж из печи и аккуратно положил его на свой рабочий стол.

Некоторое время Мари молча смотрела на цветные стекла. Напряженно, разглядывая каждый кусочек стекла в отдельности, а потом все вместе. И снова в отдельности. Протянула было руку, чтобы коснуться витража, но тут же отдернула ее, будто боялась, что волшебство развеется. В эту минуту она вспоминала тот удивительный день в Бретиньи-Сюр-Орж, когда они рука об руку вошли в церковь Saint-Pierre… Там тоже были витражи. И жизнь отчего-то представлялась ей вот такими кусочками цветного стекла, которые однажды соберутся в прекрасную картину. Потому что ей достался самый лучший на свете мастер.

— Я люблю тебя, — вдруг выдохнула Мари и повернула голову, поймав его светло-карий взгляд.

— Я люблю тебя сильнее. Ну как? Нравится?

— Еще бы мне не нравилось! Уж получше дурацких роз в тронном зале!

— Вовсе они не дурацкие, — усмехнулся Мишель и, взяв королеву за руку, повел ее из мастерской. — Завтра я оправлю витраж в раму, и Вашему Величеству останется лишь решить, где мы его разместим.

— И думать нечего. В нашей комнате. Мишель, ты хоть немного понимаешь, насколько талантливый, а? — бубнила свое Мари.

— Знаю, знаю, — отозвался король Трезмонский. — Немногим меньше, чем ты.

— Балбес, — засмеялась королева. — Ты еще и королевством править можешь. Потому однозначно — талантливее!

Его Величество в ответ поцеловал Ее Величество. Спорить с Мари было бессмысленно. И он частенько со спокойной душой оставлял последнее слово за ней.

Октябрь 1187 года по трезмонскому летоисчислению, Конфьян

«Ваша Светлость,

Со всем прискорбием спешу поведать вам о гибели Его Светлости маркиза де Конфьяна. Дорогой нас настигли разбойники. Мы и до Фореблё не доехали, когда они напали на нас в лесу. Нам пришлось принять бой, однако мерзавцев было больше. На господина маркиза набросились двое головорезов, и покуда он расправлялся с ними, с дерева в него выстрелили из лука и пронзили самую грудь. Тотчас он упал замертво, и кровь обагрила землю под ним. Мне же удалось бежать. Хоть и с большими усилиями.

Потому осмотреть новые земли так и не довелось. И когда доведется — одному Господу нашему то ведомо, поскольку я ранен и вынужден оставаться пока в деревушке у леса. Искренно надеюсь, что благородство Вашей Светлости не допустит, чтобы это досадное недоразумение сказалось на моем жаловании, поскольку служу Вам верой и правдой. И тысячу раз умер бы за Его Светлость, если бы на то была Божья воля.

Примите искренние уверения в моей преданности.

Жак Кошон».

Маркиза де Конфьян медленно свернула бумагу снова в свиток, аккуратно перевязав его лентой. Убрала письмо в серебряную шкатулку с яркими лаковыми миниатюрами.

Эту шкатулку Серж купил у какого-то заезжего торговца из Азии, неизвестно каким путем забредшего в Трезмон. В ней она хранила самые дорогие ее сердцу вещи: единственную канцону, оставшуюся от трубадура Скриба, не сгоревшую в очаге, черную прядь волос Сержа-младшего и рыжую Клода, брошь с изображением розы, которую супруг подарил ей в знак своей любви.

И села в любимое кресло мужа.

Она проводила теперь в этом кресле дни за днями. Не говорила ни слова. И смотрела прямо перед собой. Подчас совсем нежданно по ее щекам начинали катиться слезы и так же нежданно переставали. Она почти не ела и почти не спала. Когда служанки осмеливались переодеть ее, она безропотно позволяла им это делать, кажется, даже не замечая, что происходит.

Лишь только когда юный маркиз прижимался к ее коленям, она рассеянно проводила рукой по его голове, и губы ее чуть вздрагивали.

І

Февраль 1188 года по трезмонскому летоисчислению, Конфьян

Мадам Лепэн, жена кузнеца, а в прошлом веселая служанка харчевни «Ржавая подкова» Аделина, кралась по замку Конфьян в опочивальню мадам Катрин, покуда ее муж-кузнец Жан заговаривал зубы стражам. Они прибыли в маркизат только этим утром. Управляющий Жуайеза, месье Гаспар, сказал, что в Конфьяне умер прежний кузнец (того прирезал из ревности мельник, как поговаривали в деревнях), и нужно было сменить его хотя бы временно, покуда не найдут нового мастера. Аделина с радостью ухватилась за эту идею и немедленно уговорила Жана отправляться в дорогу. Потому как маркизе, за здравие которой она молилась каждое воскресенье, необходима была немедленная ее, Аделины, помощь.

Жан поворчал для виду, но сундуки принялся складывать.

Теперь же, очутившись в стенах укрепленного замка, Аделина оставила мужа возиться со стражами, а сама, заявив, что заодно привезла кухарке любимого юным маркизом козьего сыра из Жуайеза, отправилась «на кухню».

Заглядывая во все подряд комнаты, она надеялась только на одно свое везение. А Аделина искренно считала себя очень везучей девушкой. Никому на глаза не попалась — уже повезло.

Впрочем, ей, действительно, повезло. Маркиза нашлась довольно быстро в комнате в самом конце длинного коридора. Сперва Аделина услыхала плачь младенца в смежных с ней покоях, и тут же догадалась — стало быть, и маркиза рядом. Толкнула тяжелую дубовую дверь без стука и оказалась в опочивальне мадам Катрин.

Маркиза перевела хмурый взгляд на дверь. Немногим ранее она выгнала всех служанок, запретив им переступать порог своей комнаты. Но разглядев, кто посмел нарушить ее уединение, холодно бросила:

— Ты зачем здесь?

Аделина широко улыбнулась и бросилась в ноги маркизе.

— Ваша Светлость! — воскликнула она. — Ваша Светлость! Как же я рада видеть вас живую! Месье Гаспар уверял, что вы к весне преставитесь от горя!

— Я живая, — поморщилась Катрин. — Теперь ступай вон.

— Мадам, я не могу вон! Потому что, если я — вон, то и вы пропадете!

— Мне все равно. А тебе должно быть и подавно.

Аделина открыла от изумления рот и эдак с открытым ртом вскочила на ноги. Потом мотнула головой и упрямо заявила:

— Когда-то вы не дали мне пропасть в харчевне «Ржавая подкова», облагодетельствовали меня так, что я и не смела мечтать, а теперь полагаете Аделину настолько неблагодарной! Конечно, слуги ведь не люди, в слугах благородства нет, так, пыль под ногами!

— Ты и есть неблагодарная, — отвернувшись к окну, Катрин пыталась понять, утро сейчас или скоро вечер. Впрочем, ей это было решительно безразлично. — Я просила тебя лишь об одном: забыть мое имя. Ты же имела наглость прийти сюда.

— Конечно, имела! — возмущенно воскликнула Аделина. — Потому что предупредить вас должна — через неделю здесь будет Его Светлость граф Салет! Он да еще полсотни родственников вашего супруга, желающих заполучить все ваше богатство!

Граф Салет был ближайшим после Сержа де Конфьяна родственником покойного герцога. Вот уже несколько лет он писал гневные письма королю, требуя передать ему Жуайез по праву наследования. Однако, пока был жив Серж, в том ему отказывали. Теперь еще оставались дети маркиза, которые наследовали все имущество отца. Но граф все не желал успокаиваться и искал себе соратников среди прочих обиженных родственников маркиза.

Катрин прикрыла глаза. Как это ужасно, что ее не хотят оставить в покое… Теперь еще и Салет. Но чем она сможет ему помешать теперь, когда осталась одна?

— Ступай. С легкой душой, — маркиза устало посмотрела на Аделину. — Ты выполнила долг, который надумала себе.

— Ваша Светлость! — в отчаянии закричала жена кузнеца. — Ведь вас же либо уморят, либо в монастырь упекут! А как же деточки ваши!

— Не кричи, — спокойно сказала Катрин. При упоминании монастыря она даже улыбнулась. Ей неожиданно показалось это закономерным. Монастырь, значит, монастырь. И только Серж и Клод… — Надо отправить сыновей к де Наве, — проговорила она себе под нос, не обращая внимания на девчонку, упрямо продолжавшую торчать в комнате.

— Правильно! Его Величество добр и справедлив! Он не даст вас в обиду! — подхватила Аделина.

— Что ты сказала? — отвлекаясь от своих мыслей, переспросила маркиза.

Жена кузнеца склонилась к маркизе и доверительно прошептала, будто опасалась, что стены имеют уши: