Поцелуй меня крепче

«Пошел вон! Сам притворяйся. Хотя тебе и притворяться не нужно. Все вы тут ненормальные», – упрямо думала Мила.

– Пока тебе лучше смириться со своим положением, стать спокойной, тихой, ласковой, уступчивой и послушной, – как ни в чем не бывало продолжал Алексей. – Ты должна доказать всем, что лечение в психушке тебе не требуется. Ты снова их прежняя Люсенька, которую они любят и берегут.

«Ишь, размечтался! Люсенькой я должна прикинуться! А больше ты ничего не хочешь?!» – злилась Мила, чувствуя, как слезы непроизвольно текут из глаз, даже подушка под щекой совсем мокрая.

Алексей пристально наблюдал за девушкой, но та словно окаменела.

«Все бесполезно. Она совсем не реагирует на мои слова. Ну что ж, раз так – значит, так! Буду убеждать самого себя, может, лучше получится».

– Как бы трудно ни приходилось, – задумчиво произнес Алексей, – всегда следует помнить, что безвыходных ситуаций не бывает. Я в этом на своем опыте убедился. Знаешь, как я теперь поступаю? Мне, например, говорят: «Ты все потерял, мужик!» – а я отвечаю: «У меня есть будущее!» Мне снова говорят: «Нет, мужик, будущего у тебя нет! Ты уже умираешь!» – а я им на это: «У меня есть самое главное – то, что никому не отнять. Это – любовь к Богу!»

«О чем это он там? – насторожилась Мила. – Кажется, говорит что-то про любовь. Может, стоит послушать?»

– Что бы с тобой ни произошло, – продолжал Алексей, – любая ситуация, даже самая ужасная и на первый взгляд безвыходная, увеличивает любовь в душе. Божественная логика, к сожалению, не подвластна нашему разуму. – Он посмотрел на никак не реагирующую на его слова Милу и вздохнул. – Мы не всегда можем знать, почему это с нами происходит. Для тебя сейчас самое главное – принять ситуацию такой, как она есть, сказать себе: «На все воля Божья!», затем начать потихоньку предпринимать какие-то действия для выхода из тупика, в котором оказалась. Так ты сохранишь силы для борьбы за себя, любимую, и быстрее решишь все свои проблемы. В противном случае просто погибнешь.

Мила понимала не все, о чем говорил Алексей, но его рассуждения очень походили на правду.

– Знаешь, что такое здоровье? Это умение в душе принять любую ситуацию, как данную Богом. Это трудно, я понимаю. Но попробуй поверить во вторичность собственной воли, своих желаний и мыслей. Перед будущим ты должна быть незащищенной и открытой. Хочешь выздороветь и решить свои проблемы? Тогда не жди помощи, а начинай помогать сама. И не только себе. Твоя бабушка вон давно заслужила твоей помощи, а она все тебя пытается вытянуть из того болота, в которое ты попала, да теперь и ее пытаешься затянуть. Помоги ей, самому близкому для тебя человеку. И чем меньше думаешь в этот момент о себе, тем здоровее становишься. Иногда стоит только чуть-чуть изменить свое отношение к миру, и он тут же начинает меняться по отношению к тебе. Наш мир – это точка приложения любви. К Богу, к другим людям, а не только к самому себе.

Мила лежала тихо и ловила каждое слово Алексея, который, увлекшись рассуждениями о мучивших его самого вопросах, ничего не замечал вокруг.

– Твое уныние – не что иное, как ненависть к самой себе. А ненависть мутит разум и ведет к депрессии. Знаешь, в чем ее истоки? В зацикленности на собственных желаниях. На заботе лишь о собственной королевской персоне. Так что устранить твою депрессию в состоянии только забота о самом близком на сегодняшний день человеке – о бабушке, которая вдруг так неожиданно у тебя появилась. Ты, конечно, можешь возразить: «Почему я должна заботиться о какой-то там чужой старушке? Ведь я – звезда всех звезд!» А потому и должна, что она заботится о тебе как о своей Люсеньке. И ты в ответ тоже должна заботиться о бабушке, пока не появится неизвестно куда пропавшая Люсенька. То есть пока все не станет на свои места.

Интересно, слушает она его или уже заснула? Алексей вздохнул и продолжил:

– Жизнь всех рассудит и каждому укажет свое место. Так что для тебя единственным средством устранения депрессии является проявление заботы о бабушке, пусть даже и чужой. Потому что, если человек не заботится о других, больше настроен на то, чтобы взять, чем на отдачу, ему никогда не ощутить ни настоящего счастья, ни настоящей любви. Да, кстати, а Мила Миланская у нас крещеная или как?

Мила нащупала у себя на груди простой деревянный крестик на суровой нитке, который ей повесили на шею вместо ее бриллиантового на золотой цепочке, и совсем загрустила. Как же им хочется убедить ее в том, что она – Люсенька! Безразличие вдруг сменилось страхом, который породил желание от него избавиться. Во всяком случае, это куда лучше, чем лежать безвольно на кровати и обреченно ждать смерти.

– Хорошо, что крещеная, – продолжал между тем Алексей. – Это значит, что ты теперь навеки связана с Богом. И как бы ни замутила свою душу грешными поступками, некрещеной ты уже никогда стать не сможешь. Так как обряд крещения производится один раз в жизни, и посвящение это будет пребывать с тобой до конца твоих дней.

«Вот и хорошо! – подумала Мила. – Хоть вспомню наконец, что я православная. А то живу словно нехристь какая».

Может, согласиться с этим странным человеком, больше похожим на лешего? Или он монах? Однако Мила плохо себе представляла монаха в джинсах. Скорее всего, он – художник. Хотя откуда в этой глухомани взяться художнику? Значит, леший.

Как бы там ни было, Мила чувствовала, что Алексей жалеет ее. Прежде она всем доказывала, что достойна лишь зависти, а потому ни в чьей жалости не нуждается. Но здесь совсем другое дело. Жалость Алексея была совершенно бескорыстной и совсем необидной, больше похожей на ту, о которой говорят «жалеет, значит, любит». Его жалость она принимала, брала как милостыньку.

Алексей же думал о том, что девушка совсем его не слушает. А может, она затаилась, набирая сил, чтобы вновь попытаться напасть и заставить силой поверить в ее бредовые мысли, затем биться в истерике, предпринимая новые попытки вырваться на волю? После очередной выходки Люсеньку искали несколько дней. Может, скитание по тайге хоть чему-то ее научило? Весьма сомнительно. Что ж, поживем – увидим. И все же Алексей был склонен верить в силу слова.

– Бывает так, что ничего уже не изменишь. И надо с этим смириться, хотя бы до тех пор, пока не будет найден выход из создавшегося положения. Но трезво оценить обстановку способен лишь разум спокойный. Вот ты утихомиришься, и мы начнем с тобой действовать. Но неторопливо, шаг за шагом, ну и с умом, конечно, стараясь не наделать ошибок. И никто не должен знать, что ты – Мила Миланская, которая заняла место их любимой Люсеньки. Тебе нужно надеть маску Люсеньки, девушки, которая так на тебя похожа, быть такой, как от тебя ждут, не смущая своим поведением окружающих и не разочаровывая. Иначе никто не сможет поручиться за состояние твоей психики.

Алексей заметил, как девушка передернула плечами, выражая несогласие. Но это лучше, чем лежать бревном.

– Ничего не поделаешь! Это вынужденная мера, направленная на избавление от навязанной тебе ситуации. Клин клином вышибают. А потому ты должна стать Люсенькой. Для всех. Кроме меня, конечно. Вот только я не знаю, как долго ты сможешь играть ее роль. Но ведь ты постараешься, правда? Просто другого выхода у нас с тобой пока нет. Мы будем каждый день встречаться, и ты расскажешь мне все о Миле Миланской, то есть о себе самой. Только так мы сможем понять, почему ты здесь и сейчас. У нас все получится. Но пусть это будет наша с тобой тайна.

Алексей тревожно посмотрел на Люсеньку, все еще не веря, что она его слушает. А если и слушает, то – слышит ли?

– Если ты сейчас откажешься, завтра мне уже трудно будет тебе помочь, а может, и невозможно. Пока ты на воле, я – твой единственный шанс разобраться во всем и сделать все возможное и даже невозможное, чтобы вернуть тебе твою украденную жизнь. Знаешь, некоторые сражения можно выиграть, лишь благоразумно и вовремя отступив. Это как раз твой случай.

– Ты кто? – Мила наконец повернулась к Алексею. – И почему я тебе должна верить?

– Я прежде всего человек, желающий помочь. В настоящее время я сам нахожусь в не менее сложной ситуации, чем ты. Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Так что у тебя появилась реальная возможность помочь не только своей бабушке, но и совершенно чужому для тебя человеку, нуждающемуся в твоей помощи.

– И чем же я могу тебе помочь? – усмехнулась Мила.

– Тем же, чем и я тебе, – общением. Я верю в то, что слово лечит. Мне от тебя нужна только эта помощь. И она тебе практически ничего не будет стоить. К тому же мы с тобой никак не будем зависеть друг от друга. Захотим – услышим один другого, не захотим – не услышим.

– И чем же ты занимался до того, как попал сюда?

– Я – свободный художник.

– Свободный! От чего? Или – от кого? – съязвила Мила.

– Вот и славно. Я рад, что ты снова становишься самой собой, – улыбнулся Алексей. – Думаю, у нас все получится.

– Я в этом не уверена.

– Значит, в твоем великосветском мире помогают только тому, кому выгодно помогать, то есть – за деньги?

– Мой светский мир – не твоя забота. А что ты здесь делаешь, в этой глуши?

– Ищу точку опоры.

– Понятно. Один потерявший разум хочет помочь другому потерявшему разум, – тихо сказала Мила и отвернулась к стенке. – Уходи! Я устала и хочу спать.

Алексей поднялся и постоял немного, ожидая, что она повернется, – разговор ведь не окончен, и его предложение о сотрудничестве повисло в воздухе. Но девушка даже не шелохнулась. Может, уснула? Не прощаясь, он тихо вышел из комнаты.

Мила тупо и безучастно глядела в угол – на паука, который прятался в собственной паутине. «Тихонечко сидит, паучок-старичок. Добычу свою ждет: маленькую, вкусненькую мушку. А мушка – это я, – думала она. – А вот кто ты, паучок-старичок? И почему – старичок? Потому что в рифму? Или потому, что подсознание сработало!» – засыпая, сделала неожиданный вывод Мила и погрузилась в глубокий и беспокойный сон: ее нервная система снова дала сбой и требовала отдыха.

Алексей сидел во дворе на завалинке, любовался чистым небом, усыпанным мириадами звезд, и оценивал ситуацию, в которую неожиданно вляпался. По-другому и не скажешь. Ему до боли жалко эту хрупкую и потерявшую рассудок девушку. Но еще больше жаль ее старенькую бабушку. Вот и пришлось пустить в ход все свое красноречие, лишь бы девушка успокоилась и не погубила ни себя, ни самую добрую старушку, какую ему доводилось когда-либо встречать.

Он прекрасно осознавал, что малое безумство порождает еще большее, а одна беда цепляется за другую. И если вовремя не остановить этот поток истерик, который несется с горы вниз, накручивая на себя новые пласты припадков и грозя все уничтожить на своем пути, поправить хоть что-то уже будет невозможно.

«Говорят, время лечит, – размышлял Алексей. – Врут. Время не лечит. Лечить может только любовь. А время лишь разрушает ситуацию и создает иллюзию излечения. И все когда-то совершенное нами незримо присутствует рядом, так как для него нет срока давности. Оно никуда не уходит, но меняется вместе с нами. Может, девушке удастся измениться и ее здоровье поправится? Тогда придется потакать ей во всем… Почему, собственно, потакать? Этого еще не хватало! Назвалась груздем – полезай в кузов. Нарекла себя Милой Миланской – пожинай плоды своей дикой популярности. Вот только ей немного не повезло со мной: я не являюсь ее фанатом».

Алексей прекрасно понимал, что добровольно берет на себя ответственность за эту не совсем здоровую девушку. А справится ли? Имеет ли право вмешиваться в чью-то судьбу? Но поступить по-другому как-то не получается. Не может он пройти мимо, если в состоянии помочь. А в состоянии ли? Не слишком ли много он воображает о своих возможностях? Ведь все, к чему мы очень серьезно относимся, делает нас зависимыми. Поэтому серьезно относиться можно только к Богу, ко всему остальному – допускается лишь с юмором. А вот страдать и сожалеть не стоит ни о чем. Получится – хорошо, нет – ничего страшного. Его дело продолжать попытки, а что произойдет дальше – решат там, наверху.

Теперь следует убедить ее нацепить личину другого человека. Иначе она своими вымыслами о Миле Миланской не только убьет себя, но и бабушку не пожалеет. Может, согласится? А там, глядишь, и все образуется со временем. «Verum est, quod pro salute fit mendacium» – «Ложь во спасение становится правдой».

Однако для того, чтобы кого-то в чем-то убедить, надо самому в это поверить. В конце концов – что наша жизнь? Игра! Почему бы не поиграть, если игра стоит свеч, если она сделает хотя бы одного человека счастливым или, по крайней мере, сохранит ему жизнь? Вернее – ей, Люсеньке.

Не совсем счастливая взрослая девушка с умом ребенка, а дети часто выдумывают свой мир, где им хорошо. Если бы люди были счастливы в той реальности, в которой живут, они бы пытались устроиться здесь и сейчас. Ее правильное восприятие существующей действительности под действием какой-то стрессовой ситуации дало сбой. Ей страшно и неуютно, поэтому она придумала свой удивительный и прекрасный, счастливый и безоблачный мир, в котором чувствует себя любимой, защищенной. И когда у нее пытаются отобрать придуманную жизнь, она всеми силами стремится защитить ее от разрушения.

Но почему она так зациклилась именно на образе Милы Миланской? Неужели только потому, что они похожи? Да мало ли на свете внешне схожих людей, никто же из-за этого с ума не сходит. А может, все-таки сходит? Они и в самом деле поразительно похожи. Каждый день лицезреть свои фотографии в модном журнале и видеть себя, словно в зеркале, – испытание не для всякого смертного. Так, пожалуй, не только у ненормального, но и здорового крышу снесет.

Из дома вышла старушка, присела рядом с Алексеем.

– Не спится? Вот и мне тоже. Алешенька, ты мне поможешь баньку истопить? Мучается она очень. Нужно снова Люсеньку полечить. Я ее бульончиком напоила, а туда настоя травок сонных подлила, чтобы она спала крепко. Прощупала ее всю: живого места ведь на ней нет, так расшиблась, сердечная. Хорошо еще, что без переломов обошлось. Пока лечу, она спать будет, чтоб не мешала. А ты мне поможешь. Может, и сам выучишься, как надо лечить. Вдруг когда-нибудь пригодится. Никогда ведь не знаешь, как оно в жизни обернется.

– Вы думаете, лечение поможет?

– А-то как же, конечно, поможет! И не думаю я, а знаю точно. Боль у нее пройдет, она снова жить захочет. А как жить захочет, мы с тобой ее уговорим-умаслим, чтобы она эту Милу Миланскую больше не вспоминала.

– Разве это возможно?

– На свете все возможно. Даже мысли ее дурные стереть.

– Каким образом – гипнозом, что ли?

– Нет. Травы специальные есть и заговоры целительные, которые память удаляют. Человек просыпается и начинает жить с чистого листа, как будто только что родился.

– И вы собираетесь сейчас это с ней проделать?! – поразился Алексей.

– Что ты так испугался-то? Не собираюсь я делать это именно сейчас. У нее пока все нормально. Только немного подлечить, и ум обратно на место станет. Сначала сама полечу, а там и к Святому озеру с ней сходим, чтобы Люсенька очистилась душой и телом. Я от нее ни за что не отступлюсь. А если уж ничего не поможет, то придется пойти на крайние меры, иначе она сама себя погубит. Не в сумасшедший же дом ее определять, в самом-то деле. Работала я там как-то, по молодости еще. И скажу тебе прямо: не приведи господи там когда-нибудь оказаться! Несколько лет за ними наблюдала, только ни одного вылечившегося так и не увидела. Даже наоборот.

– Что – наоборот?

– А то, что врачи через какое-то время сами становились похожими на своих пациентов, отличались разве что одеждой. Сумасшедший – это ведь кто? Это человек, у которого любовь заслонена бесконечными желаниями. Такого человека мучают всякие страсти, он очень ревнивый, завистливый, обидчивый. Поэтому психически больному священник частенько гораздо нужнее бывает, чем врач. Сознание этого человека ясное, а вот душа его сошла с ума.

– Значит, будете лечить Люсеньку?

– Нет, Алешенька. Не я буду лечить Люсеньку, а мы с тобой вместе будем ее лечить. Пойдем, касатик. Буду тебе передавать знахарские премудрости. Знания за плечами не носить. Глядишь и пригодятся.

Глава 6

Я щепка, плывущая по течению

Мила ходила с дядюшкой по розарию и рассказывала ему о розах, которые они не успели посмотреть в прошлый раз. Ярко светило солнце, отражаясь огненными бликами на лепестках крупных соцветий и придавая им сказочный вид. Над головами летали и пели птицы, рядом топтались любопытные павлины, то и дело распуская роскошные веера хвостов. Рай, да и только.

– Итак, мы остановились на моих любимых желтых розах и твоих любимых немочках, – произнесла с пафосом Мила.

– Ну-ну, родная, покажи класс, – подзадорил дядюшка Милу.

– Альбрехт Дюрер – исключительно крупные, махровые, персиково-абрикосовые цветки. Выглядят так, будто нарисованы кистью художника. А это Эльф – просто идеальная роза для романтического сада с необыкновенными цветками цвета слоновой кости и бледно-зеленым нюансом в основании.

– Молодец, Милочка. А вот эти очаровательные флорибунды?

– Эти – несомненно, выведены не без помощи известного французского селекционера Мэйланда: Бернштейн Роуз – густомахровый цветок с шармом «под старину» и теплой, янтарно-желтой окраской; Голдбит – грациозные ярко-желтые бутоны длительного и обильного цветения; Лавли Грин – потрясающий эксклюзивный оттенок соцветий – кремово-белый с салатовым отливом; Санлайт Романтика – чашевидные цветки с ностальгическим шармом, веселая солнечная окраска лепестков. Ну как? – спросила Мила дядюшку. – Хорошая из меня ученица?

– Вне всяких похвал, солнышко! Я потрясен! Я восхищен, какая ты у меня умница! Милочка, дорогая, а когда ты думаешь возвращаться? – вдруг спросил он.

– Откуда возвращаться? – Мила с недоумением уставилась на дядюшку.

– Из тайги. Мне без тебя так плохо, что ты себе и представить не можешь!

Мила вздрогнула и… проснулась. Она открыла глаза, затем снова закрыла и снова открыла. Нет, видение не исчезло. Те же бревенчатые стены с паклей, те же метания мыслей, попавших в ловушку то ли сна, то ли чудовищной действительности.

«А может, мы все же договоримся, что эта непонятность – сновидение? – сделала она попытку, мысленно обратившись неизвестно к кому. – Я потерплю еще денечек, а потом проснусь, да?» – и Мила закрыла глаза.

Она проспала почти до обеда. Старушка иногда заглядывала к ней в комнату и радовалась: спит – значит, выздоравливает. Наконец Мила открыла глаза. Боли больше не беспокоили, поэтому она была способна размышлять и анализировать.

«Итак, сон продолжается, – недовольно думала она. – И что же теперь мне делать? Смириться и притвориться для всех Люськой, как советовал Алеша? Или снова начать бунтовать? Если все вокруг сумасшедшие, а я одна нормальная – это может быть только сон, – попыталась она рассуждать здраво. – Если это сон, то рано или поздно он должен закончиться, и тогда я проснусь. Если сон продолжается, а я не просыпаюсь, значит, я не сплю. А если я не сплю, то я действительно сумасшедшая. Стоп! Если я считаю себя сумасшедшей, то я уже не сумасшедшая! Хоть один псих добровольно признает самого себя психом? Нет, конечно! Не дурак же он в самом-то деле. Значит, я абсолютно здорова. А если я здорова, то, выходит, что я… дура?! Да еще какая, если вляпалась в эту историю! Однако это лучше, чем сумасшедшая. А если я нормальная, то все, что со мной происходит, – чья-то злая воля. Нет, не Бога. Это злая воля какого-то конкретного человека. Тогда получается, что Бог зачем-то допустил это зло? Надо срочно поговорить с Алешей. Иначе я действительно сойду с ума».

Мила поднялась, надела джинсы с майкой и вышла на кухню, где у плиты хлопотала старушка.

– Вот и хорошо, что сама встала. А я-то уж собралась было идти будить. Столько спать – все на свете проспишь.

– Было бы что просыпать, – недовольно пробурчала Мила.

– Ну не скажи, – возразила старушка, ставя перед Милой тарелку с борщом. – Кушай на здоровье. Алешенька уже несколько раз заходил, спрашивал, не встала ли.

– А где он?

– С монахами пошел ворота поднимать. Видимо, ночью в скит медведь пытался пробраться, да Алтай его спугнул. А ворота все же успел повалить, бродяга лохматый.

– Какой еще медведь? – Мила во все глаза смотрела на старушку, затаив дыхание.

– Обыкновенный, таежный. Да что ты так испугалась? С утра мужики ходили по следу, сказали, что далеко ушел. Вряд ли вернется обратно. Алтай, вишь, ему не понравился.

– Какой Алтай?

– Так пес же Алешенькин. Он у нас славный сторож: ни медведя, ни волка к скиту не подпустит.

– Еще и волки? – Мила совсем растерялась. – Но здесь же невозможно жить!

– Да с чего ты взяла, что невозможно? Даже очень возможно, – возразила бодро старушка. – Самое то, что нужно, чтобы грехи свои замаливать и душу очищать.

– А в городе, среди людей, нельзя грехи замаливать?

– Нельзя, слишком соблазну много. А здесь – самый раз. Да ты ешь борщик-то, вкусный получился. Алешенька уже тарелочку распробовал, ему понравилось.

– А если медведь опять придет… да еще с другим медведем – тогда что?

– Чудачка ты у меня. Не волнуйся. Если даже такое и произойдет, то в каждом доме ружье имеется. Так что не трусь. Пальнем раз-другой, так медведи дорогу-то сюда и забудут. Да ешь же ты, остывает уже.

– И у нас ружье есть? – не унималась Мила.

– А то как же! Без ружья-то в тайге никак нельзя. Мало ли что?!

– А что? – опять спросила Мила, боясь услышать нечто пострашнее, хотя куда страшнее-то!

– А то, что борщ твой стынет, а его лучше горячим есть. Только не спрашивай – почему, молча ешь. Когда я ем, я глух и нем, – строго сказала старушка. – Как поешь, тарелку за собой помой, вода в умывальнике, и выходи на крыльцо, поможешь дрова в поленницу складывать. Алешенька-то давеча нарубил, а складывать будем мы с тобой.

Старушка вышла из дома, и Мила принялась за еду. Борщ действительно был вкусным. Она уже забыла, когда последний раз ела хоть что-нибудь. И хлеб ей понравился. Сначала ее привлек необыкновенно ароматный запах. Казалось, что хлеб пахнет медом. А когда попробовала кусочек, уже не могла оторваться и съела весь кусок, который отрезала для нее старушка от большого круглого каравая.

Поев, вымыла тарелку и вышла на крыльцо. Солнце стояло высоко и пригревало так жарко, что Милу тут же сморило, и она села на завалинку.

– Спасибо за супчик, – сказала Мила присевшей рядом старушке. – Очень вкусно.

– На здоровье! – ответила та и пристально посмотрела на Милу. – Слава богу, ты поправляться начала, а то я совсем было испугалась. Завтра за медом пойдем да за малиной. К зиме пора готовиться.