Поцелуй меня крепче

Мила нервно принялась обыскивать комнату, сбивая топором все, что попадалось под руки: полотенца, посуду с полок, кастрюли. Старушка и Алексей пока только наблюдали за взбесившейся и неуправляемой девушкой, потерявшей последние остатки разума и крушащей враждебный для нее мир.

– Где эта чертова камера, куда вы ее пристроили? – кричала Мила, угрожающе размахивая топором. – Да как вы смеете со мной так обращаться! Решили на мне заработать? Сколько вам заплатили за этот цирк? Я вам такую красивую жизнь устрою, мало не покажется! А может, вы меня в секту решили затянуть, в свою веру обратить? Так не на ту напали! Я вас всех тут уничтожу, глазом не успеете моргнуть. Я вас со свету сживу! На паперти будете стоять с протянутой рукой. Твари, мерзавцы, суки… – И брань, которой она никогда не пренебрегала в исключительных случаях, вырвалась наружу.

Испуганная старушка еле стояла на гнущихся ногах, холодея от жестоких слов своей безумной Люсеньки, а Алексей ждал удобного момента, чтобы выхватить у Милы топор.

– Алешенька, сейчас лучше ее не трогать. Пусть перебесится. Так она быстрее успокоится, – прошептала старушка и жалостливо прижала к груди маленькие сморщенные ладошки.

– Я все-таки попытаюсь, – ответил Алексей шепотом. – Непохоже, что она успокоится сама. А вы пока идите на улицу. Я с ней управлюсь. – Алексей легонько оттеснил старушку к выходу и, благополучно выпроводив ее от греха подальше, запер за ней дверь.

Видя, что старушка покинула поле брани, Мила разозлилась еще больше.

– Да вы кто такие?! – разъяренно завопила Мила, наступая с топором на оставшегося в ее распоряжении Алексея. – Клоуны, шуты гороховые! Что вы тут из себя корчите? Живете здесь в глуши, света белого не видите, а еще пытаетесь на меня воздействовать?! Да у меня есть все: дома, машины, яхты, виллы за границей…

– Так у нас тоже все имеется: и вилы, и грабли… даже одна лопата есть, – тихим голосом и убедительным тоном, как говорят с маленькими раскапризничавшимися детьми, подхватил Алексей, не то пытаясь успокоить Милу, не то специально ее дразня и проверяя на осознанность произносимых ею слов, – ему прежде не приходилось разговаривать с умалишенными. – Но мы ведь не хвастаемся, – спокойно рассуждал Алексей, приготовившись отразить нападение.

– Что?! – Лицо Милы покрылось красными пятнами, она даже задохнулась от возмущения столь неприкрытым издевательством. – Ах ты ничтожество, голодранец, дурак деревенский! Ах ты мужлан неотесанный! Да как ты смеешь со мной так разговаривать?! Да я тебя в тюрьме сгною! А этой старой карге какого хрена на печи не сидится? В актрисы решила податься? Так это будут последние роли в ваших никчемных жалких жизнях.

Мила подскочила к Алексею, размахивая топором, но тот вытянул руки перед собой, пытаясь перехватить грозное оружие.

– А тебя-то самого из какой помойки достали? Решил поменять профессию бомжа и подался в актеры? Тоже известности хочешь, чужие лавры спать не дают? А может, ты таким способом на кусок хлеба себе зарабатываешь, актеришка поганый? Ты когда-нибудь себя в зеркале видел, комедиант хренов? Или ты из тех, кто уверен, что мужчина не должен быть красивее обезьяны?

– Ну да! Такой, как ты, – не удержался Алексей и едва успел увернуться от топора, который пролетел мимо его головы и со всего маху вонзился в бревенчатую стену.

«Или эта сумасшедшая очень глубоко вжилась в роль, или совершенно четко понимает, о чем речь, но тогда маловероятно, что она сумасшедшая, – пронеслись в голове Алексея совершенно нелепые мысли, – или что-то здесь не так. А не так здесь то, что она ведет себя именно таким образом, как должна себя вести в подобной ситуации настоящая Мила Миланская, дебоширка и скандалистка». Он никак не мог для себя решить, верить в то, что она невменяемая, или пока погодить.

– Я тебя уничтожу! – прошипела в гневе Мила. Она схватила увесистую металлическую кочергу, стоящую у печи, и изо всех сил метнула ее в насмешника, намереваясь попасть тому в голову.

Алексей снова еле увернулся, поражаясь меткости и силе девушки. Осколки разбитого оконного стекла брызнули на пол.

Разъяренная Мила исподлобья взирала на него с такой ненавистью, которой Алексею в своей жизни видеть не приходилось. Ее прекрасные зеленые глаза превратились в два черных бездонных омута. Перекошенное презрением и неприязнью лицо больше походило на маску злобствующего уродца. Если бы только она видела себя со стороны! Ну уж будет с нее! Побесилась, отвела душу – пора и честь знать.

Одним прыжком Алексей подскочил к девушке и перехватил из ее рук ухват, которым та уже размахнулась для очередного броска, отшвырнул его в сторону и так крепко обнял и прижал к себе Милу, что она даже не могла пошевелиться.

– Что, много сил – ума не надо? – шипела она, словно пойманная змея, пронзая его бешеным взглядом и тщетно пытаясь высвободиться. – Думаешь, если руки заломил, я тебя не достану? – …И вдруг осознала, как безоглядно и обреченно тонет в глубокой синеве его глаз.

Алексей почувствовал, что девушка больше не вырывается – значит, уступила. Что ж, вполне разумное и правильное решение. Настоящая женщина всегда уступит мужчине. Правда, потом все равно сделает по-своему, но это уже другой вопрос. Внезапно прекратившееся сопротивление говорило только об одном: Мила вполне соображает, что происходит, и не такая уж она дурочка, как рассказывает о ней бабушка.

– Я могу тебя одним словом уничтожить, – слабым голосом произнесла Мила, не желая сдаваться до конца. – Знаешь, ты кто? Знаешь? – уже почти нежно спрашивала она Алексея, глядя ему в глаза. – Ты самый…

Мила не успела закончить фразу, довольно ловко и убедительно прерванную крепким поцелуем Алексея. Это оказалось неожиданностью не только для Милы, но и для него самого. Чего угодно он мог ожидать от себя, но то, что случилось, не укладывалось ни в какие рамки.

От неожиданности Мила совсем затихла и потеряла способность что-либо соображать. «Что со мной? Где я?» – мысленно спрашивала она себя. И снова почувствовала головокружение, причину которого не могла понять: то ли это долгий, страстный поцелуй Алексея, то ли плохое самочувствие из-за нервного перенапряжения. А скорее всего и то, и другое.

Постепенно Алексей ослабил объятия. Мила с удивлением разглядывала рискнувшего идти наперекор ее воле смельчака.

– Это от стресса. Говорят, помогает, – попытался он робко оправдаться, ожидая еще более грандиозного скандала, драки, пощечины, наконец.

Да чего угодно, только не мягкости и беззащитности, с которыми она на него смотрела, изменившись до неузнаваемости и превратившись в слабую, нежную и загадочную красавицу с томным взглядом сияющих изумрудами глаз. И ему немедленно захотелось защищать эту странную девушку, оберегать и даже носить на руках.

– Что? – спросила Мила, совсем растерявшаяся не столько от поцелуя, сколько от своей реакции на него.

– Ученые доказали, что поцелуй – лучшее лекарство от стресса, – уже увереннее произнес Алексей, пытаясь хотя бы часть своей вины, если таковая все же имела место быть, свалить на ученых.

– Правда? – спросила Мила, поражаясь тупой наивности своего вопроса.

Ей так захотелось повторения необъяснимого чувства счастья при поцелуе, что ее охватила паника от осознания нереальности происходящего: вдруг это только сон, в котором завтра не наступит никогда? С невинным видом глядя на Алексея, Мила решительно обняла его за шею, надеясь, что такая подсказка более чем очевидна.

Алексей, которому и самому безумно хотелось поцеловать Милу, разумеется, этой подсказкой воспользовался. Второй поцелуй оказался столь долгим, что оба успели ощутить зарождающееся в них обоюдное чувство не просто симпатии, но чего-то более сильного, о чем они пока еще даже боялись думать. Не убили друг друга – и то ладно.

Мила настолько обессилела, что ее бедный, уставший от всех странностей и непонятностей мозг отказывался работать. Поэтому она безвольно повисла на руках у Алексея, мирясь со своим положением и подчиняясь его грубой – хотя о какой грубости здесь может идти речь! – физической силе.

Алексей бережно поднял ее на руки и отнес на кровать, осторожно уложил, убирая с лица растрепавшиеся волосы и нежно гладя по голове, как ребенка, раскапризничавшегося перед сном.

Мила вспомнила: так делала когда-то в детстве ее матушка, приговаривая: «Ты моя самая любимая! Ты моя самая красивая! Ты моя самая умная! Ты моя самая счастливая!» А может, это тоже был только сон? И вся ее жизнь – сплошное сновидение? Тогда что такое явь? И как принять то, что с ней происходит? А может, не стоит это принимать?

Запутавшееся окончательно сознание уже не справлялось со свалившейся на него нагрузкой. Мила не понимала, откуда эти приступы слабости и бессилия, отнимающие способность сопротивляться. В полубреду она слышала, как старушка со слезами в голосе просила Алексея напоить Люсеньку специально приготовленным для такого случая отваром, который успокоит ее, сделает на какое-то время безвольной и послушной.

Мила безропотно отпила из кружки, поднесенной ей Алексеем. По всему телу разлилось приятное тепло. Она еще внимала тихому голосу старушки, уверяющей Алексея, что без милой Люсеньки ей, старой, и жить-то незачем. А уж на самый что ни на есть худой конец припасла она про запас средство, после которого Люсенька забудет все на свете и начнет жить заново. Поэтому, если Люсеньке совсем станет худо от мучающих ее душу и тело мыслей о Миле Миланской, она не преминет этим чудодейственным средством воспользоваться.

Перед тем как окончательно потерять сознание, а может, просто крепко уснуть, Мила как в тумане видела Алексея, который грел ее худенькие ледяные ладони в своих больших, сильных и теплых. «Какие же у него синющие глаза!» – думала она, проваливаясь в бездонную пропасть то ли беспамятства, то ли сновидения.

Пробуждение оказалось мучительным и болезненным. Уже в полубреду она ощущала невыносимую боль во всем теле. Мила открыла глаза. Ужасный сон, похожий на явь, продолжался. Боль не оставляла ей шанса: казалось, на теле нет ни единого живого места, которое бы не саднило и не ныло.

Неизвестность выталкивала Милу из постели. Борясь с чудовищным недомоганием, она опустила ноги на пол. Переждав головокружение, медленно, опираясь о стены, прошла в пустую кухню и выглянула в окно. Во дворе – никого. Кое-как добралась до входной двери и почти силком выволокла плохо слушающееся тело на крыльцо. Вокруг также пусто. Ну вот, теперь вдруг окажется, что она совсем одна во всем скиту, или еще какая чушь!

Она окинула взглядом знакомую картину: тот же домик с подворьем, та же тайга, которой ни конца ни края, и тот же мир вокруг, призрачный и зловещий.

Мила вернулась в комнату и, скинув с себя разодранные остатки лохмотьев, когда-то именуемые рубахой и халатиком, облачилась в синие джинсы и салатного цвета футболку, оставленные для нее заботливой бабушкой. Натянув старенькие кеды на ободранные и в ссадинах ноги, прошла на кухню в ожидании похитителей. Нет, теперь она их не боится и намерена требовать, чтобы ее вернули назад. Если не получится договориться по-хорошему, она снова устроит погром.

Вкусные ароматы, гуляющие по дому, будоражили аппетит: кушать, оказывается, хочется даже во сне. Миле казалось, что она не ела по меньшей мере несколько дней, так как тощий живот почти ввалился, образуя вместо красивой привлекательной упругости неэстетичную и даже уродливую ямищу.

На столе в большой тарелке, укутанной в полотенце, Милу – то есть, конечно же, эту противную Люську – ждал любимый, уже подостывший, но все еще теплый пирог с яблоками, заботливо испеченный бабушкой для единственной внучки. Везет же этой чокнутой! Неужели эта зараза опять что-то натворила! Неужели снова в тайгу убежала?! Вот дурища безмозглая, такую классную бабку не ценит!

Одно непонятно: почему именно Мила должна отдуваться за эту сумасшедшую? И где эту Люську все время черти носят, если они никак не встретятся?

Чувство злобы и ненависти понемногу улеглось, видимо, из-за отсутствия «козла отпущения», на которого можно было бы свалить вину за происходящее, и Мила с удовольствием принялась за пирог, запивая его чуть сладковатым и приятным на вкус козьим молоком. Постепенно и незаметно для себя она успокоилась, и к ней вернулась ее своеобразная непредсказуемая логика стервы.

Несмотря на плачевное физическое состояние, которое она с трудом, но все же превозмогала, Мила решила сразиться с неизвестным ей противником и предпринять решительные действия для своего освобождения. Неутомимая и неугомонная натура требовала самовыражения, поля деятельности. Саркастическая улыбка, появившаяся на губах и сменяющаяся время от времени гримасой нарастающей физической боли, не предвещала ничего хорошего для того, кто ей сейчас попадется на глаза и станет хоть в чем-то перечить.

Да, ее можно сломить физически, но не духовно. «Что ж, давайте поиграем, коль не шутите и раз уж вам пришла такая охота, которая пуще неволи».

Мила прекрасно знала правила игры, в которую ее вовлекли помимо воли: выбирается жертва, загоняется в угол и травится. Но прежде Мила играла роль охотника. Теперь, похоже, ее пытаются сделать дичью: заманили в ловушку и собираются травить. И что дальше? Дальше она проснется. А если нет? Что им всем нужно от нее? Решили посмеяться, поиздеваться или бабок срубить легко и по-крупному? Они рискуют в любом случае. Потому что, когда она выберется отсюда, ни один участник этой игры в живых не останется.

Однако тому, к кому обращалась мысленно Мила, видимо, было не до шуток. Неожиданно в комнату, опираясь одной рукой о стенку и держась другой за сердце, шаркающей походкой вошла уже знакомая старушка. Уж она-то на роль противника такой воительницы, как Мила Миланская, явно не годилась. Но раз ввязалась в игру, тоже бралась в расчет.

– Люсенька, детка, ты уже дома? – прошептала старушка, ловя открытым ртом воздух. – Что-то мне тяжко на сердце. Сходи покличь кого-нибудь… – Она не договорила и кулем повалилась на пол.

«Ну вот, – злорадно подумала Мила, – игра началась».

Не вставая из-за стола, она какие-то мгновения исподлобья наблюдала за неподвижной старушкой. Однако появившаяся в душе тревога незаметно отодвинула ее воинственные намерения на задний план. «Если уж совсем честно, то, в сущности, что плохого она мне сделала? Вон даже пирог испекла, – пронеслись в голове ни к чему не обязывающие мысли, но вдруг другая ударила словно обухом: – А вдруг она умрет! Как же я здесь одна-то? Ведь никто в этом сне, кроме нее, меня не любит!»

В мгновение ока, словно ужаленная, Мила вскочила с места и кинулась к лежащей без признаков жизни старушке. Она не ожидала от себя подобной прыти, когда дело касалось кого-то другого. Мила почти забыла о собственных физических страданиях, о том, кто она и где находится. Она уже не думала о том, почему это происходит именно с ней. Теперь Милу волновала лишь одна мысль: не опоздать! В следующий миг она уже бегала среди домов, не зная, есть ли там люди, и громко звала на помощь. Ей навстречу выбежала монахиня.

– Бабушка, бабушка умирает! Помогите, скорее! – закричала Мила и бросилась обратно в избу, где лежала без движения старушка.

За ней вбежала монахиня, крестясь на ходу и взывая к Богу о помощи и помиловании рабы Божией Степаниды.

Мила приблизилась к старушке и беспомощно склонилась над ней, понятия не имея, что делают в таких случаях. Она не помнила ни единого эпизода из своей жизни, когда кому-то требовалась ее помощь. Хотя, может, и требовалась, но вряд ли у кого хватало ума или смелости просить о чем-то таком Милу Миланскую: слишком недосягаема, слишком важная персона, слишком эгоистична и безжалостна.

Монахиня бросилась к полке, схватила стоящий на ней пузырек, быстро свинтила крышку и поднесла к носу старушки. По комнате разнесся резкий запах нашатырного спирта.

Старушка дернулась и пришла в себя, открыв глаза и недоуменно оглядывая собравшуюся компанию. Между тем монахиня уже обшаривала ее карманы. Достав коробочку с маленькими капсулами, сунула одну ей в рот. Увидев, что старушка жива и даже делает безуспешные попытки подняться, монахиня перекрестилась, благодаря Бога за оказанную милость.

Мила неожиданно для себя вдруг расчувствовалась и, прижав руки к груди, со слезами на глазах взирала на старушку, радуясь ее живучести и своей расторопности в спасении самого доброго и самого любящего сердца, какое ей когда-либо приходилось встречать. Ну и что, что это только сон. Ну и что, что она скоро проснется. Главное теперь – спасенная Милой бабушка, которая у нее появилась нежданно-негаданно и которую она, оказывается, очень боится потерять. У других – и такой, чужой, нет. Ей еще повезло, пусть даже только во сне. Хотя, конечно, это не ее бабушка, а Люськина. Но ведь в настоящем сне она и есть Люсенька, значит, и бабушка теперь ее.

– Что со мной? – спросила слабым голосом старушка. – Никак, опять сердце прихватило? Ты, Люсенька, извини меня, напугала я тебя. Марьюшка, спасибо тебе, что подсобила, дай Бог тебе здоровья, добрая душа.

Монахиня и Мила помогли старушке подняться, уложили в постель, укрыв одеялом. Та еле дышала, лицо бледнее бледного, зато глаза сияли от счастья, когда она смотрела на внучку.

– Все хорошо, бабушка, теперь все хорошо. Ты поспи, а завтра встанешь, тебе уже будет лучше. А я возле тебя посижу, пока ты не заснешь.

– Люсенька, родная, внученька моя единственная, я обязательно встану. Обязательно. Как же ты без меня-то? Ведь совсем пропадешь! Ты только не убегай больше, хорошо? Нет мне без тебя, кровиночки, жизни, – бормотала старушка, засыпая.

Марьюшка, выходя, поманила Милу за собой.

– Совсем ты бабушку не бережешь, – сказала монахиня, когда они оказались во дворе. – Всем скитом тебя опять по тайге искали. А ты вот сама объявилась. Ведь это она от радости чуть концы не отдала.

– От радости не умирают, – цинично заявила Мила.

– Это от горя не умирают. От него с ума сходят. А вот от радости еще как умирают. Ты просто жизни не видела, потому и не знаешь.

К ним подошли четверо монахов и Алексей, при взгляде на которого Мила почему-то смутилась. Вот уж никогда не замечала за собой подобной стеснительности, а тут поди ж ты – и глазки долу опустила! Он же смотрел на нее, не выражая ни радости, ни неприязни. Как на пустое место. Да и кто она ему, по сути, чтобы испытывать к ней хоть какие-то эмоции? Деревенская сумасшедшая, и только. Миле, как никогда раньше, захотелось проснуться.

– Нашлась, что ли? – сердито спросил монах постарше. – Ты бы поаккуратнее с тайгой-то. Небось, не в городе находишься. Ты же не зверь какой, чтобы по лесам-то рыскать. Да и бабушку зря не жалеешь. Любит она тебя. А ты вона как благодаришь ее. Не боишься зверя лесного – Бога побойся. Взрослая ведь уже барышня-то, а все ребячишься. Нехорошо ты с бабушкой поступаешь, ой как нехорошо!

Мила не привыкла, чтобы ее так всенародно отчитывали, но смолчала, чтобы не усугубить Люськину вину. Хотя какое ей до всего этого дело? Пусть сами разбираются. А она потерпит… пока не проснется. Потому что бабушку жалко. И с чего это она стала такой жалостливой? Мила себя совсем не узнавала.

– Спасибо вам, люди добрые, за беспокойство ваше о сирых и убогих! Да хранит вас Господь! – поклонилась Марьюшка монахам и Алексею. – Я пригляжу и за Люсенькой, и за Степанидой, расхворалась она что-то.

– Зови, если понадобится. – Монах собрался было уходить, но напоследок строго взглянул на Милу: – А ты, стрекоза, давай берись за ум. Поздно будет локти-то кусать, когда бабушка помрет. Никогда себе этого не простишь.

Монахи разошлись по своим избам. Алексей протянул Миле клочья от ее халатика со следами крови.

– Это я нашел в расщелине. Ты, видимо, упала с обрыва в темноте. Мы уже думали, что погибла, а тело звери растерзали. Даже не представляю, как ты самостоятельно смогла оттуда выбраться? – Алексей задумчиво разглядывал Милу.

– Захочешь жить – выберешься. – Мила повернулась и пошла к дому.

Она еле волочила ноги. Боль усилилась и становилась невыносимой. Казалось, что бедное тело разваливается на куски. Мила с трудом добралась до кровати и прилегла, закутавшись в одеяло. Ее трясло, как в лихорадке. Что это – сон, явь, видение или все же действительность? Попробуй тут разберись! Всю ночь она металась в бреду, стонала от боли, не понимая, жива ли еще.

Глава 5

Когда бывает лучше умереть

Как бы ни длилась ночь, а утро неизбежно вступит в свои права. Мила проснулась усталая, разбитая и равнодушная ко всему. Она лежала с закрытыми глазами и думала о том, что именно боль не дает ей спокойно и крепко уснуть, чтобы пробудиться наконец у себя дома. Наступившее утро немного умерило физическую боль, но боль душевная полностью затмила ее чувства и желания. Результатом бесполезной, изнуряющей и изматывающей как душу, так и тело неравной борьбы с неизвестностью стала наступившая депрессия.

Мила устала бороться и сдалась. Лежала на кровати, повернувшись к бревенчатой стене, без движения и молчала. Впервые в своей жизни она утратила желание сражаться за себя, любимую. Может, потому что противник оказался слишком сильным, да к тому же невидимым? Теперь остается только ждать. Или пробуждения ото сна, или смерти. Но жить здесь, в этих жутких условиях, да еще в роли какой-то там сумасшедшей Люськи Мила отказывалась наотрез!

Депрессия поглотила ее всецело – до самозабвения, до саморазрушения. Если все идет не так, как хочет она, значит, вообще пусть никак не идет. Если Мила теряет себя, значит, рушится ее жизнь. Если она не может быть самой собой, то пусть ее не будет вовсе.

«Я – кукла, – думала Мила, и ей казалось, что даже мысли ее испытывают боль, а потому текут так медленно и вяло. – Я – кукла, которую дергают за ниточки. А кто же кукловод? Я хочу знать – кто кукловод! Кто он и где находится?.. Найду – убью!»

– Алешенька, поговори с ней, – сокрушалась старушка, немедленно выздоровевшая, стоило лишь узнать, что ее любимая Люсенька окончательно занемогла. – Иначе она совсем сойдет с ума.

«Если уже не сошла. И, похоже, уже давно, еще в детстве», – думал Алексей.

– Ты посиди тут с ней. Ее сейчас никак нельзя одну оставлять: не приведи Господи, чего удумает. Отвлеки разговорами, расскажи что-нибудь интересное. Она у меня барышня умная. Ты даже представить себе не можешь, какая умная. Иногда вот только блажит. А я пойду, куриного бульончика сварю. Надо ее как-то уговорить покушать, а то совсем ведь зачахнет, кожа да кости остались после плутаний по лесу. Ну ты иди, голубчик, иди, – подтолкнула она Алексея к кровати и вышла, прикрыв за собой дверь.

«Уходите все. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. – Неповоротливые мысли Милы настаивали на своем. Но кто их слышит? – Вы своего добились. А теперь я хочу умереть. Оставьте меня! Все!»

Алексей присел рядом на табурет. Он понятия не имел, как разговаривать с сумасшедшими. Да и надо ли с ними вообще говорить? Наверное, все-таки надо. А вдруг поможет? Не лишать же человека последней надежды?

– Они ведут себя так потому, что уверены в твоей болезни, – спокойно и тихо начал он, глядя в спину отвернувшейся девушки. – Не обижайся на них за это. Они искренне любят тебя и жалеют. Им тоже страшно. Они растеряны, напуганы, потому что боятся за тебя. Они считают тебя ненормальной, поэтому и не верят. Но они не могут вести себя по-другому, потому что ты для них – Люсенька. А бабушка тебя вообще знает с самого детства, поэтому никогда от тебя не отступится. Ты бы тоже от своих близких не отступилась. Ведь так?

Алексею вдруг показалось, что она чуть повела плечом в ответ на его слова. Чтобы хоть как-то себя подбодрить, решил поверить, что девушка прислушивается к его словам. Это вселило некоторую надежду.

– Поэтому, сколько бы ты ни доказывала, что ты – Мила Миланская, они все равно не поверят. Особенно бабушка. Потому что если ты Мила, тогда где же ее Люсенька, которую она искренне любит, жалеет и хочет оградить от неприятностей? Видимо, пока ты здесь, тебе лучше ничего никому не доказывать. Притворись, что ты – это она. Притворись не только для них, но в первую очередь для себя, чтобы разобраться во всем. Притворись для того, наконец, чтобы выжить.

«Я не хочу жить. Мне не нужна Люськина жизнь», – как эхо на слова Алексея отозвались мысли Милы.

– Все настолько серьезно, что ты себе даже представить не можешь. Ведь они и в самом деле почти поверили в твою неизлечимую болезнь. Ты понимаешь меня? Потому намерены обращаться с тобой как с сумасшедшей. А это значит, что тебя запрут в доме, чтобы ты больше не убежала и не погибла ненароком в тайге. Но будет гораздо хуже, если все решат, что ты окончательно сошла с ума, и в следующий раз, когда придут монахи-провод- ники, тебя отправят прямехонько в сумасшедший дом. Бабушка попросила меня предостеречь тебя от этого.

«Мне все равно. Пусть будет, что будет», – упрямо думала Мила.

– Сейчас ты плохо себя чувствуешь. Но это же временно. Вот поправишься, и солнышко ярче засветит, и жить тебе сразу захочется. Я это по себе знаю, потому и говорю. Я хочу, чтобы ты осознала, что я – твой друг, а также единственный человек, который тебе верит. Так помоги же и ты мне, не отвергай протянутую руку помощи. Мне тоже сложно, так как я понимаю, что вокруг тебя происходит что-то странное и непонятное, в чем следует разобраться. Но не сию же секунду, на это нужно время, дополнительная информация к размышлению. А для этого надо быть, по крайней мере, на свободе, но никак не запертой в доме, как в темнице.

«Убирайся, – мысленно говорила Мила Алексею. – Не нужны мне ни ты, ни твоя помощь».

– Пойми, держать тебя здесь в таком состоянии, когда тебе требуются врачи, никто не будет. Батюшка все равно рано или поздно настоит на том, чтобы отправить тебя в психушку. И по дороге ты не сбежишь, так как сопровождать тебя будут несколько человек. Бабушка тебе уже не поможет. Ты себе хоть немного представляешь, что такое психбольница? Если тебе сейчас, когда ты на воле, не верят твои самые близкие люди, то поверят ли врачи? Уже сам факт пребывания в психушке будет всем говорить о том, что ты и в самом деле больна. А твое истеричное поведение и фантастические рассказы о том, что ты – знаменитая Мила Миланская, только подтвердят диагноз, который они тебе поставят, признав опасной для окружающих. И ты уже никогда не выйдешь на волю.

«Пошел вон отсюда, без тебя тошно», – гнала мысленно от себя Алексея Мила, но произнести хоть слово не осталось ни сил, ни желания – апатия словно склеила ее уста.

– Но самое ужасное, что может там с тобой произойти, – это лечение, которое тебе назначат. Если до смерти не заколют, то разума ты точно лишишься. Ты не сможешь выдержать дикие крики других пациентов, свидетельствующие о том, что они еще живы, видеть пустые глаза тихих пациентов, которые для всех вокруг и для самих себя уже умерли. Ты ведь намерена до конца отстаивать свои права на Милу Миланскую, не так ли? – Алексей немного помолчал. – Ну вот видишь, – продолжил он, словно получив ответ на свой вопрос, – ты сама подписываешь себе приговор. Поэтому из психушки тебе не выбраться никогда.

У Милы на глазах появились слезы, она всхлипнула.

«Похоже, выходит из стопора и что-то начинает понимать, если испугалась, – подумал удовлетворенно Алексей, разуверившийся было в своих стараниях. – Вот и славно! Вот и слава богу!»

Он перевел дух и продолжил, все еще не до конца веря в действенность убеждений:

– Теперь у тебя только один выход из создавшегося положения – поверить мне и принять от меня помощь. Но тебе самой придется тоже потрудиться. А для этого нужно на какое-то время прикинуться дурочкой. Да-да, такое в жизни тоже приходится иногда делать, чтобы выжить! Успокойся, убеди всех, что ты уже не опасна ни для кого и никаких истерик с тобой впредь не повторится.