Санаторий «Седьмое небо»

Прозвище приклеилось к нему, когда он еще жил вместе с отцом в глухой северной деревушке под Питером. Воспоминаний о матери у него совсем не было. Отец рассказал, что выгнал ее за пьянство, и та скиталась по деревне вместе с собутыльниками до тех пор, пока однажды не погибла в пьяном угаре. Отец, по деревенским меркам, считался зажиточным: в его хозяйстве, кроме двух коров и десятка свиней, было еще несметное количество кроликов, которых тот и сам не мог пересчитать, потому что ушастые нарыли нор в сарае, и неизвестно было, сколько их пряталось там, но судя по регулярно появлявшимся новым крольчатам, очень много.

Вот с кроликов все и началось. Отец снимал с них шкуры, вымачивал в специальном растворе, скоблил, высушивал и отвозил в город, где сдавал в ателье для пошива шуб. Весь процесс освежевывания происходил в отдельном помещении сарая, и дощатый пол там был коричневым от впитавшейся крови, а все пространство было заполнено свисавшими с потолочных балок оголенными тушками зверьков. Глаза навыкате, острые белые зубы и длинные красные тела, лишившиеся пушистого покрова, делали их похожими на маленьких, но опасных чудовищ, готовых наброситься на вошедшего, чтобы растерзать в клочья. Однажды отец сообщил сыну, что тот достиг возраста, когда даром есть свой хлеб уже стыдно, и принялся учить его снимать кроличьи шкуры. Поначалу ничего не выходило: к горлу подкатывала тошнота, руки дрожали, а шкурки рвались от неумелых движений. Но постепенно он привык, а жалость, терзавшая его при виде убитых отцом животных, куда-то незаметно исчезла. Вскоре он и сам научился их убивать. Как-то раз он продемонстрировал свое умение друзьям, таким же десятилетним мальчишкам из его деревни, на бездомной кошке. С тех пор все его звали Шкуродером, но звучало это не издевательски, а вполне уважительно. К тому же он заметил, что одноклассники стали его побаиваться – даже те, кто еще недавно не упускал случая отвесить ему звонкий подзатыльник или дать пинка сзади. Он понял: тех, кто может убивать, уважают и не рискуют вставать у них на пути. Вывод, сделанный в далеком детстве, повлиял на всю его дальнейшую жизнь, а умение хладнокровно сдирать шкуру пригодилось и в другой области: в криминальном мире за это платили огромные деньги. Правда, свежевать требовалось не убитых зверьков, а живых людей с целью получить от них необходимые сведения и вынудить совершить требуемые действия. Шкуродеру даже не приходилось слишком трудиться: едва его острый скальпель наносил первый надрез, как жертвы сразу сообщали пин-коды банковских карт и подписывали дарственные на квартиры, хотя многие справедливо догадывались, что жизнь это им не спасет. Лишь изредка попадались сложные экземпляры, и тогда Шкуродер мог в полной мере проявить свое мастерство, снимая с непокорных огромные лоскуты кожи. Иногда травмы жертв оказывались несовместимы с жизнью. Сколько их всего было, замученных до смерти, Шкуродер никогда не считал и никакой жалости к ним не испытывал – отучился жалеть своих жертв еще на кроликах. Ему и теперь никого не было жаль: похоже, способность к подобным чувствам у него совершенно атрофировалась. Но он и подумать не мог, что его настигнет страх расплаты за содеянное, да еще в такой религиозной форме! Шкуродер банально боялся оказаться после смерти в аду и вечно корчиться в муках. Вначале он пытался как-то отвлечься от странного наваждения, решив, что просто устал и ему нужен отдых. Но под жарким солнцем тропических пляжей, куда он отправился, чтобы привести в порядок нервы, страх не только не ослабел, а продолжил нарастать. Шкуродер потерял сон и аппетит, вздрагивал от каждого резкого звука, и ему все время казалось, что внутри у него что-то подозрительно болит, и это так похоже на признак начинающегося рака. Тогда, обнаружив, что отдых ему не помог, он начал искать другое решение проблемы, и очередной идеей, возникшей в его голове, было пойти в церковь и, может быть, даже исповедаться. Ведь он где-то слышал, что Бог прощает все, даже самые (самые!) страшные грехи… Но из этого тоже ничего не вышло. Внутри собора ему сделалось нехорошо: замутило от запахов ладана и восковых свечей, стало нечем дышать от дыма, струйки которого плавали в воздухе, исходя от алтарей, и ему пришлось уйти, так и не поговорив с батюшкой. Да ведь, если б и поговорил, и даже если б поп отпустил ему грехи (если бы сумел дослушать все эти мерзости), то вряд ли Шкуродер мог бы надеяться, что избежит ада: ведь раскаяния он не испытывал.

Сеансы психотерапии тоже не принесли облегчения. Вопросы, задаваемые психологом, казались пустыми и глупыми, а выписанный рецепт на таблетки Шкуродер выбросил: еще не хватало глотать всякую дрянь, отключающую мозг! Он продолжал искать способ унять свой страх, превративший его жизнь в пытку: перед глазами то и дело появлялись жуткие демоны, их тела были похожи на тела людей с содранной кожей, а в лицах проступали черты его жертв. Демоны разевали безгубые рты, в которых вместо зубов торчали сплошь лезвия скальпелей, и кричали голосами убитых им людей. К нему тянулись руки с острыми ногтями-бритвами, царапали его, не оставляя следов на коже, но боль, испытанная при этом, казалась реальной, заставляя Шкуродера присоединяться к дикому ансамблю душераздирающих криков, звенящих в его голове. И Шкуродер кричал, когда был один и знал, что на него никто не смотрит. На людях же ему приходилось стискивать зубы, рискуя их раскрошить, и сжимать кулаки так, что побелевшая кожа грозила лопнуть на выпирающих костяшках.

На какое-то время Шкуродер увлекся буддизмом, вдохновившись идеей реинкарнации. Перерождение сулило шанс на исправление и возможность избежать вечных мук, поэтому следующим местом, где Шкуродер надеялся найти спасение, стал буддистский храм. Отправившись в Индию, он с головой погрузился в изучение законов кармы. Однако высокая цена на услуги духовного наставника никак не гарантировала достижения состояния вечного блаженства: избавиться от мирского сознания Шкуродеру так и не удалось. К тому же выяснилось, что, учитывая его прошлое, переродиться в тело человека ему не суждено. Похоже, в следующей жизни ему предстоит стать червяком или крысой, и это еще в лучшем случае. Расплаты не избежать: слишком много боли и страданий он принес в этот мир. Закон кармы оказался так же строг, неумолим и беспристрастен: добро порождает добро, а зло порождает зло. Окончательно запутавшись в трансцендентных божественных формах и замысловатых методах духовного совершенствования, Шкуродер покинул буддистский храм и вернулся в Россию вместе со своими бескожими крикливыми демонами и окрепшими подозрениями на прогрессирующую у него неизлечимую болезнь.

Эти подозрения не позволили ему задержаться надолго в родной стране: внезапно возникла идея пройти полное обследование своего физического здоровья, а поскольку европейские клиники, по его убеждению, были оснащены более современным оборудованием, Шкуродер вскоре вылетел в Германию. Денег за свою жизнь он заработал немало, и от расходов, вызванных дорогостоящими процедурами, он вовсе не обеднел. Результаты оказались нерадостными: проблем со здоровьем у него, как выяснилось, хватало, но… все они были хроническими, вялотекущими и, при условии соблюдения определенных поддерживающих и профилактических процедур, угрозу для жизни не представляли. То есть получалось, что ничего серьезного вроде онкологии у Шкуродера не нашли. Ознакомившись с заключением врачей, он оказался в полной растерянности, не зная, что делать дальше. Страх смерти одолевал его все сильнее, кровавые демоны неотступно следовали за ним повсюду, от них начала исходить ядовитая тлетворная вонь, сквозь которую не могли пробиться никакие другие запахи, и Шкуродер потерял аппетит – ему казалось, что вся еда смердит разложившимися трупами. Возникло ощущение, что ад подступает к нему уже при жизни. Что же с ним будет, когда могильная плита накроет гроб с его телом? Подобные мысли доводили его до панического состояния.

Ничего другого не оставалось, как отправиться к экстрасенсам. На этот раз Шкуродер решил найти специалиста на родине: по сведениям, почерпнутым в сети, выходило, что в России огромное количество людей, обладающих паранормальными способностями, и среди них есть даже те, кто пользуется всемирной славой. Вернувшись в Россию, Шкуродер истоптал пороги многих магических салонов, насмотрелся в хрустальные шары, надышался окуриваниями и даже пил «кровь ангелов», способную, по заверениям очередного врачевателя, отпугнуть мучивших его демонов. Время шло, а демоны не собирались отступать. Более того, их становилось все больше с каждым днем, и теперь Шкуродера окружала целая толпа дурно пахнущих окровавленных тел, норовящих поддеть его острыми ногтями, царапнуть по щеке или ткнуть в бок, отчего боль прошивала его зигзагами подобно молниям. Однако Шкуродер видел: чудовищ будто что-то сдерживает, некая незримая преграда, не позволяющая им наброситься на него всем скопом. Скорее всего, эта преграда исчезнет сразу, как только он перешагнет порог потустороннего мира. Но, пока он жив, они не вцепятся, а значит… У Шкуродера родилась новая идея, которая хоть и не являлась выходом из ситуации, но могла бы послужить отсрочкой от неизбежной расплаты: ему нужно было не умирать как можно дольше, а лучше бы найти средство, способное сделать его бессмертным.

Не зря в народе говорят, что на ловца и зверь бежит. Очередное подтверждение этому Шкуродер получил в один ничем не примечательный день, прогуливаясь по Невскому. Хотя точнее будет сказать – не прогуливался, а брел, уставившись рассеянным депрессивным взглядом под ноги, которые от голода и бессонницы едва волочил, несмотря на то, что его подгоняла толпа кричащих демонов. Вдруг в какой-то момент на нос ему упала крупная холодная капля. Он вздрогнул и инстинктивно поднял голову. Небо было низким и серым, как всегда в октябре. Шкуродер решил, что начинается дождь, поднял воротник повыше, втянул голову в плечи и прошелся взглядом в поисках вывески какого-нибудь ресторанчика или кафе, где можно было бы посидеть. В последнее время он начал бояться оставаться надолго в одиночестве: в людном месте ему было не так страшно, и поэтому, не зная, куда себя деть, он часами бродил по улицам, а в непогоду забивался в ближайшее гастрономическое заведение, не выбирая.

Кафе и ресторанчиков вокруг было не счесть, но одна необычная вывеска привлекла его внимание. Шкуродер был уверен, что совсем недавно ее здесь не было. Но, может быть, он просто ее не замечал? Хотя то, что было на ней написано, он не мог бы проигнорировать. Ведь вывеска предлагала то, что ему было так нужно! «Долголетие», – значилось на ней крупными буквами под изображением улыбающейся моложавой пожилой пары. А помельче – «клиника нетрадиционной медицины». Шкуродер тут же позабыл о том, что хотел попытаться что-нибудь съесть в кафе. Он устремился к массивным двустворчатым дверям под вывеской, не отрывая от них взгляда, будто те могли исчезнуть внезапно, и стал похож на собаку, спешащую к руке, протягивающей лакомство, только что слюну не пустил.

Поднимаясь по ступеням лестницы облезлого заплеванного «парадного», Шкуродер убедился, что клиника появилась здесь недавно: стены украшали рекламные плакаты только что съехавшей турфирмы, название которой он даже запомнил, – однажды покупал у них путевки в тропический рай. Однако на знакомой двери, за которой прежде располагалось туристическое агентство, висела табличка с названием новой клиники, и этот факт неприятно удивил Шкуродера: как могла поместиться целая клиника в крошечной комнатке, куда прежние арендаторы едва втиснули стол с компьютером, всего-то один шкаф и крошечный диванчик для посетителей? Но он, несмотря на одолевавшие его сомнения, все же потянул на себя массивную металлическую ручку и осторожно проскользнул в образовавшийся проем.

Молодая, очень здорового, даже какого-то сочного вида девушка встретила Шкуродера такой милой улыбкой, что у него тотчас возникло ощущение, будто именно его она и ждала. Плавным жестом она указала на глубокое кресло напротив. Такие Шкуродер недолюбливал и опасался: сядешь в него, и колени взметнутся выше подбородка, а если вдруг потребуется быстро вскочить, то ничего не выйдет – придется долго и неуклюже барахтаться, выбираясь из мягких недр и с каждым нелепым движением роняя свой авторитет все ниже. Но сесть было больше не на что: стульев и других кресел поблизости не оказалось, и он, держась обеими руками за подлокотники, пристроился на самом краю, стараясь не погрузиться слишком глубоко. Работница клиники расценила его действия иначе, решив, что гость чересчур скромен, и весело воскликнула:

– Да вы не стесняйтесь, располагайтесь, прямо как дома!

Шкуродер вежливо кивнул и дернул левым уголком рта, намекая на возможность улыбки, однако больше не шевельнулся, оставшись в том же положении.

– Ну, хорошо! – сообщила девушка, неизвестно что имея в виду. – Рассказывайте, какие у вас проблемы! – Слова звонко выскакивали из крошечного рта, как гудки из пионерского горна.

– Так сразу? – растерялся Шкуродер, считая, что девушка здесь лишь для регистрации посетителей, а суть проблем должен выслушать специалист, который представлялся ему мужчиной в годах с интеллигентными лицом и умным внимательным взглядом.

– А вас что-то смущает? – пронзительно продудела та, будто с чего-то решила, что клиент тугоухий.

– Вообще-то я хотел вначале услышать, что вы предлагаете… Узнать, какие у вашей клиники возможности, – терпеливо пояснил Шкуродер, начиная жалеть, что пришел. Наверняка, это очередная ловушка для простачков, а он, измотанный страданиями, просто хватается уже за все подряд, как утопающий за соломинку.

– Мы предлагаем именно то, что указано на нашей вывеске! – Она заявила это таким тоном, будто клиент был умственно отсталый. Показалось даже, что сейчас прозвучит фраза: «Что ж тут непонятного?» По крайней мере, этот вопрос читался в ее взгляде.

– Хм-м… Долголетие? – Шкуродер все же уточнил.

– Ну, конечно! Иначе зачем такое писать? – Девушка пожала плечами, обтянутыми шифоновой блузкой кремового цвета, отчего пышные воланы на рукавах весело подпрыгнули. И тут Шкуродер понял, что работники клиник не носят такой одежды. У них должны быть белые халаты, и эта юная дама, скорее всего, не имеет никакого отношения к врачебной деятельности. Та, будто прочитала его мысли, тут же крикливо пояснила:

– Я понимаю ваше замешательство: вам кажется, что это место не похоже на клинику, и это действительно так. Непосредственно клиника находится в другом месте, довольно далеко отсюда, а я лишь принимаю заявки от будущих пациентов и озвучиваю условия. – Речь была произнесена очень уверенно и возродила умершую было надежду Шкуродера на то, что все это не фикция.

– Ну, и как надолго вы можете продлить лета? – с усмешкой перефразировал он название клиники.

– Это зависит от количества сеансов и физического состояния пациента… – начала она, предварительно сделав глубокий вдох и явно собираясь говорить долго.

Шкуродер грубо перебил ее вопросом, мысленно включая в голове калькулятор:

– Сколько же стоит один сеанс и сколько всего их понадобится, чтобы прибавить хотя бы… э-э… положим, десяток лет? И, главное! – Он снова прервал ее, начавшую что-то отвечать. – Главное – а какие вы даете гарантии? Ведь пациент после прохождения процедур не может знать наверняка, через сколько лет умрет, если он, конечно, не ясновидящий! Откуда ему знать, что отпущенное ему время увеличилось?

– Что ж, ваши вопросы вполне справедливы. – Она вздохнула и заговорила дальше неожиданно тихим мелодичным голосом. – Может быть, вы слышали о том, что в советское время велись тщательные исследования, направленные на увеличение продолжительности жизни? Есть даже такая наука – геронтология, и ученые – геронтологи? – Выдержав секундную паузу, во время которой Шкуродер лишь пожал плечом, она продолжила: – Особенный интерес у геронтологов в то время вызывали долгожители-абхазцы из высокогорных районов Северного Кавказа. Выяснилось, что среди них много старцев, достигших возраста ста двадцати лет, и при этом они вовсе не выглядели дряхлыми. Ученые отметили, что в других местах, где люди проживают в подобных условиях, то есть дышат чистым горным воздухом, пьют чистейшую родниковую воду, едят качественные натуральные продукты, такой высокой продолжительности жизни не наблюдается. То есть долгожители нашлись и там, но в единичных случаях, а также обнаружились они и в городах с неблагополучной экологической обстановкой, но, скорее, как исключение из общей массы. Таким образом, ученые пришли к выводу, что именно в горах Абхазии присутствует некий фактор, влияющий на продолжительность жизни в сторону ее увеличения.

– Все это невероятно интересно, – перебил Шкуродер, изнывая от нетерпения до такой степени, что его мучения можно было сравнить с состоянием человека, страдающего от дикой зубной боли, который не может дождаться, когда больной зуб, наконец, выдерут. – Я благодарен вам за познавательную лекцию о геронтологических изысканиях, но нельзя ли ближе к сути, как все это может быть полезно именно мне?

– Что ж, постараюсь пояснить короче. Боюсь, если не сообщу какие-то моменты, вы просто не поймете главного… Так вот, продолжу. – Теперь девушка перешла почти на шепот, и вид у нее стал такой, будто она собиралась поведать ему великую тайну. Шкуродер весь превратился в слух, боясь пропустить хоть слово. Даже вопли донимающих его все это время демонов отошли на задний план и звучали, как соседский телевизор за стеной – если не прислушиваться, то не раздражает.

Девушка тем временем взяла со стола пульт и включила огромный монитор, висящий на стене. Когда тот вспыхнул голубым светом, Шкуродер даже вздрогнул от неожиданности, удивляясь, как не заметил его раньше. На экране возник живописный горный пейзаж: покрытые густыми лесами крутые склоны и острые вершины в белых снежных шапках, сверкающих на солнце. Потом изображение изменилось: часть пейзажа предстала крупным планом, где среди зелени лесов показалось большое белое здание в изысканном дворцовом стиле и парк вокруг него с дорожками, фонтаном и белыми статуями. – Вот так выглядит наша клиника. – Девушка улыбнулась, заметив, что это впечатлило клиента, и продолжила: – Она основана на базе старого советского санатория, на данный момент не функционирующего. Санаторий называется «Седьмое небо». Правда же, очень подходящее название? И расположен он в горах Абхазии. Да-да, как раз там, где и было обнаружено феноменальное количество долгожителей. Удалось зафиксировать рекордно преклонный возраст одного из них, насчитывающий сто шестьдесят четыре года! Согласитесь, звучит неправдоподобно?

Шкуродер едва шевельнул левой бровью и процедил:

– Сами же сказали: чистый воздух, вода, питание. А мне-то, отравленному цивилизацией, какая с этого польза?

– Скоро поймете. – Голос девушки слабо шелестел, как листва на ветру, и был совсем не похож на тот, каким она начинала беседу. – В санатории разместили научно-исследовательский центр во главе с профессором Лобачевым, которому удалось найти тот самый фактор. Он открыл наличие особенных частиц, название которых засекречено, поэтому назову их условно ионами вечности. Такие ионы в изобилии наполняли воздух тех мест, и с помощью исследований Лобачев доказал их благотворное влияние на тело человека. Профессор создал специальную установку, способную их аккумулировать, и его опыты подтвердили его гипотезу о том, что под воздействием ионного излучения организм человека омолаживается. На основании произведенных расчетов Лобачев заявил, что его установка может сделать человека бессмертным, если тот будет регулярно получать определенные дозы этого излучения.

Шкуродер неожиданно для себя громко икнул и, сконфузившись, прижал ладонь ко рту, но девушка сделала вид, что не заметила, продолжая: – Открытие Лобачева должно было стать мировой сенсацией, и для подтверждения достоверности результатов исследований в санаторий прибыл чиновник из Москвы – не министр здравоохранения, но имеющий высокую должность в этой сфере. Он согласился пройти процедуру ионизации, однако, как это часто бывает во время важных и ответственных моментов, там что-то пошло не так. Возникла нештатная ситуация, какой-то неконтролируемый процесс, сбой, и, к сожалению, чиновник умер.

Шкуродер вздрогнул. Мелькнула мысль о том: а не слишком ли откровенна с ним представительница этой волшебной клиники? Зачем она рассказывает подробности, которые могут отпугнуть клиента? Но ответ прозвучал в ее следующей фразе: – Это привело к тому, что центр немедленно закрыли вместе с санаторием, Лобачева арестовали и объявили иностранным диверсантом, засланным с целью подорвать руководящий аппарат страны, установку уничтожили… ну, советское время, вы же, наверное, помните.

Шкуродер сразу же показался себе невозможно старым и тягостно вздохнул: – Помню.

– Ну, так вот. А теперь открою вам секрет. Несколько лет назад профессор Лобачев тайно вернулся в санаторий и восстановил установку по сохранившимся у него чертежам. Он уже провел несколько успешных процедур, клиенты остались довольны, помолодели, избавились от старых болячек и даже… от грехов.

– То есть?.. – Шкуродер подался вперед, отпустив подлокотники, и его зад плавно сполз в глубь кресла. Он тут же почувствовал себя беспомощным.

– Во время процедуры ионизации человек обновляется не только на физическом, но и на духовном уровне. А это, знаете ли, гораздо больше, чем просто долгая жизнь. Это еще и возможность войти однажды в ворота рая. – Девушка многозначительно посмотрела на него сверху вниз. Шкуродер растерялся: звучало все это не просто неправдоподобно, а отдавало откровенным шарлатанством. Но, с другой стороны, в это так хотелось верить… Избавиться от грехов? Да он готов был отдать за это все свои несметные сокровища: были у него не только банковские счета, а еще и перстни с алмазами, золотые цепи с крестами, усыпанными рубинами, сапфирами, изумрудами, швейцарские часы, которые стоили баснословных денег – он не гнушался снимать все это со своих жертв, даже гордился своими трофеями. Но как узнать, что его не «разводят»? Ведь, если б он не находился в такой плачевной ситуации, давно уже ушел бы отсюда, даже слушать бы не стал подобный бред! Интересно, неужели есть такие, кто в это поверил? Хотя – да, на собственном опыте Шкуродер знал, что вокруг полно доверчивых лохов.

– А теперь я отвечу на ваш главный вопрос, – продолжила девушка, заметив его колебания. – Если во время процедуры вы увидите, как вышли из своего тела, посмотрите на себя со стороны, то поймете, что ионизация на вас подействовала. Это и будет доказательством, помимо всего прочего, улучшения самочувствия, прилива сил, ощущения счастья.

– Ощущение счастья… Как заманчиво звучит! – Шкуродер кисло улыбнулся и, сменив тон на более резкий, решительно добавил: – Но, учитывая всю привлекательность вашего предложения, я не могу на него согласиться, потому что, простите за прямоту, все это чушь!

Попытка выбраться из глубин вязкого кресла вышла нелепой и жалкой, как он и ожидал: пришлось изгибаться червяком и взбрыкивать ногами, чтобы вынырнуть из велюровой бездны.

– И это ваше право! – Голос девушки вновь грянул фанфарами, она поднялась из-за стола, оказавшись высокой длинноногой красоткой, и очаровательно улыбнулась. – В любом случае рада была вашему визиту и желаю удачи!

Шкуродер собирался распахнуть дверь, чтобы уйти, но в последний миг заколебался. Крики демонов вновь ворвались в его мозг, вызвав приступ головной боли, от которого он невольно пошатнулся. Девушка мгновенно очутилась рядом, будто была в туфлях-скороходах, и участливо тронула его за локоть:

– Вам плохо? Присядьте на минутку, я налью воды.

Через мгновение Шкуродер вновь погрузился в коварное кресло и бессильно прикрыл глаза. Послышался булькающий звук кулера, затем прохладное стекло стакана коснулось его губ.

– Выпейте. – Когда она это произнесла, он уже опрокинул в себя живительный поток, и стало чуть легче. Шкуродер тяжело вздохнул и посмотрел в серое небо за окном, размышляя: «Что я, собственно, теряю? Рискую лишь деньгами, которые давно уже трачу и трачу, причём совершенно безрезультатно. Подумаешь, потрачу еще раз! Зато смогу сам проверить, насколько чудодейственна эта их процедура… как там она сказала… иниз… иоз… неважно».

Договор на оказание лечебных процедур был слишком длинным, и читать его Шкуродер не стал, лишь ознакомился с размером платы, оказавшейся гораздо больше, чем он предполагал, однако это его не остановило: он лишь звучно цокнул языком, таким образом выразив недовольство расценками, и поставил короткую скукоженную подпись под своими данными, которые девушка перед этим внесла в документ, пробежавшись тонкими пальцами по клавиатуре компьютера, после чего принтер с утробным звуком исторг листы бумаги. Листы были еще теплыми. «Будто свежие пирожки», – подумал почему-то Шкуродер и вдруг ощутил зверский голод. Он счел это хорошим знаком, ведь нормальный голод не терзал его давно, хотя он почти не ел и последнее время находился в том состоянии, когда пустой желудок сводило голодными судорогами, но мысли о еде вызывали отвращение. Теперь же ему захотелось досыта поесть, и, наскоро распрощавшись с девушкой, он собрался уйти, как вдруг в голове возникла одна идея. Все-таки жизнь научила Шкуродера осторожности, и он, сделав вид, что поправляет шнурок на ботинке, незаметно сунул под кресло свой телефон с включенным диктофоном, и лишь затем вышел за дверь.

Дверь была такой, каких еще много сохранилось в старых сталинских домах Петербурга – из толстого массива дерева, и не пропускала никаких звуков, поэтому Шкуродер и не пытался подслушивать. Он прошелся по коридору и даже спустился на один лестничный пролет: ведь девушка могла выглянуть и проверить, ушел ли клиент, прежде чем совершить дальнейшие действия. Скорее всего, она позвонит кому-то из сотрудников клиники, и для Шкуродера это окажется большой удачей: тогда он может узнать что-нибудь интересное. Однако не стоит исключать и другой вариант – например, сообщение по электронной почте. Но это вряд ли, потому что для сохранения секретности телефонный звонок предпочтительнее.

Выждав минут пятнадцать, Шкуродер отправился назад, решив, что этого времени должно быть достаточно. Он постучал и сразу вошел. Девушка, стоящая у окна с телефоном в руках, вздрогнула. В глазах ее мелькнул испуг, сменившись удивлением, а затем радушное выражение лица вернулось, и она спросила бодрым звонким голосом:

– Что-нибудь забыли?

– Представляете, потерял телефон. Собрался было сделать звонок, а его нет в кармане! – Шкуродер уже достиг кресла и присел возле него, делая вид, что ищет. – О! Вот он! Какой же я растяпа – выронил и даже не заметил! – Он изобразил на лице идиотскую улыбку, будто и в самом деле был несказанно рад находке. Девушка подозрительно прищурилась, а маска радушия на миг слетела с ее лица, обнажив выражение настороженности, но потом она кивнула и радостно воскликнула:

– Хорошо, что не в общественном месте обронили!

– Извините. – Шкуродер поспешно ретировался, скрывшись за тяжелой дверью. Его так и подмывало немедленно прослушать запись, но благоразумие заставило уйти подальше. Лишь оказавшись на улице и прошагав приличное расстояние, он оглянулся и, убедившись, что из окон здания, где располагался офис клиники, его уже не видно, вынул телефон, воткнул наушники и включил режим воспроизведения.

После минуты шорохов раздался приглушенный девичий голос, произнесший безо всякого приветствия: «Алло. Заказ получен»; затем последовала пауза, и следующая фраза: «Поняла. Конечно, он подождет. Но и вы постарайтесь не затягивать с поиском донора. Клиент колеблется и может передумать. Да, согласился заплатить всю сумму вперед. Сообщу сразу, как деньги поступят». Снова шорохи, стук каблуков, и тишина. Шкуродер, заинтригованный странной фразой о доноре, не спешил выключать запись, решил дождаться, когда послышится его стук в дверь. Незадолго до этого раздался шумный вздох девушки, и ее голос, полный страха, прошептал: «Господи!», а дальше, уже звонко: «Что-нибудь забыли?», и Шкуродер услышал собственный ответ о потерянном телефоне.

Закрыв программу диктофона, он немедленно удалил аудиофайл из памяти телефона и убрал его вместе с наушниками в карман куртки. Теперь ему необходимо было все обдумать, и он отправился в уютное кафе, где заказал себе стейк с овощами и фри. Предстоящее путешествие невероятно волновало Шкуродера, надежда на избавление от мук крепла все сильнее, но странная фраза о поиске донора не на шутку его беспокоила. Ни о каких донорах во время его беседы с сотрудницей клиники речи не шло. Что это может означать? Какие доноры? Зачем? Он даже подумал: а не пойти ли на попятную, пока не поздно? Однако обступившие его со всех сторон демоны ясно давали понять, что пятиться ему некуда. «Будь что будет, – решил Шкуродер, дожевывая воняющий мертвечиной стейк, куски которого проглатывал с омерзением, давясь до слез. – Вряд ли со мной может случиться что-то более ужасное, чем то, что есть сейчас!» Оставалось лишь дождаться звонка от сотрудницы «Долголетия», а позвонить она обещала примерно через неделю.

После еды Шкуродер почувствовал прилив сил, и ему захотелось пройтись, тем более что дождь так и не начался. Измерив шагами несколько узких извилистых улочек, он вдруг, неожиданно для себя, взял такси и вскоре оказался далеко за городом, на обочине шоссе, где его высадил водитель, отказавшись ехать по раскисшей грунтовой дороге к маленькой деревушке, видневшейся вдали на фоне алеющего солнца, уже спрятавшего за домами свой нижний край. Шкуродер разглядывал крошечные черные избы с просевшими крышами, не понимая, почему его сюда занесло. Это была та самая деревня, где он родился и вырос, малая родина – неприветливая, безобразная, скупая. Никакой радости при виде знакомых мест он не испытал. Напротив, в глубине души заворочалось, просыпаясь, задремавшее было зло. Оно росло и распирало тело, сдавливало легкие, не давая дышать. Оно жаждало крови, и Шкуродер смутно догадывался, чьей именно. Это зло было его спутником с самого детства, взрослело и крепло вместе с ним, но однажды, когда появились первые демоны, его вытеснило чувство страха, и зло, казалось, уснуло. Теперь же, вместе с призрачной надеждой на избавление от мук, оно воспрянуло с новой силой. Пришлось даже расстегнуть воротник плаща из-за подступившего к горлу комка, и холодный ветер тотчас заскользил по шее, обвивая ее длинными ледяными пальцами. Как часто Шкуродер представлял себе этот день! Сколько раз собирался приехать навестить отца, но все было недосуг: то был слишком занят «работой», то потом свалилась эта изматывающая непонятная хворь…

Шкуродер смело сошел с асфальта и провалился по щиколотку в жидкую грязь. Удивленно глянул вниз, на ноги, поморщился, вздохнул и обреченно зашагал вперед. Грязь издавала влажные чавкающие звуки, очень похожие на те, которые сопровождали процесс его основной деятельности, а разлетавшиеся в стороны густые блестящие брызги напоминали кровь, несмотря на черный цвет. Когда доковылял до отчего дома, был забрызган грязью по уши, в буквальном смысле. Но, еще издали заметив свет в окнах, Шкуродер перестал волноваться по поводу своей вынужденной нечистоплотности. Появился куда более серьёзный повод для волнения: похоже на то, что папаша его еще жив до сих пор, а значит, грязь он месил не зря. Непроизвольный смешок вырвался из горла, когда Шкуродер представил себе, как вытянется лицо отца при виде неожиданно возникшего в доме сына. Ведь не виделись они лет тридцать, ограничиваясь редкими звонками по праздникам да в дни рождения. Точнее сказать, это Шкуродер ему звонил, потому что ни праздников, ни, тем более, даты его рождения отец не помнил.

Стук в дверь не вызвал отклика даже после третьего раза – открывать отец не спешил. Это было вполне в его духе: гостей он никогда не любил и часто игнорировал нежданных визитеров, попросту не обращая на стук в дверь никакого внимания. Шкуродер потоптался на скрипучем крыльце, подергал ручку, прислонился плечом и надавил всем весом. Раздался хруст, и дверь распахнулась, а на ботинки ему посыпались щепки – засов замка проломил трухлявое дерево дверной коробки.

Родной дом встретил его тишиной и дурным запахом. Здесь и прежде пахло отнюдь не розами: вся одежда в прихожей всегда источала вонь свинарника и крольчатника, но теперь пахло еще и человеческими экскрементами. Шкуродер дернул носом и поморщился, решив, что где-то спрятано ведро, в которое отец справлял нужду по ночам, чтобы не выходить на улицу. Наверное, он неделю его не выносил. Зато все остальное было неизменным. От нахлынувших воспоминаний сердце застучало сильнее, но радости не было, только волнение – непонятно, отчего. Внутреннее убранство дома осталось тем же, лишь обветшало и почему-то казалось совершенно чужим, хоть и очень знакомым.

– Отец! – Шкуродер крикнул в пустоту, ярко залитую электрическим светом, и, не получив ответа, прошел из прихожей в единственную большую комнату, где по-прежнему стояло две кровати: отцовская – ближе к печке, и его – в противоположном углу, куда тепло обычно почти не доходило.

Отец спал на своей кровати, укрывшись до самого подбородка толстым шерстяным одеялом, и тихо посапывал. Шкуродер усмехнулся мыслям, вызванным этой картиной: «Тоже спит при свете! Неужели и к нему приходят кровавые демоны с бритвенными лезвиями вместо ногтей?! Хотя нет, вряд ли… Скорее, это его ободранные кролики с маленькими острыми зубами на оголенных мордах!» Вокруг отца концентрация вони была сильнее. Превозмогая брезгливость, Шкуродер подошел ближе, взял стоящий у стены стул с рваной обивкой сиденья, из которого торчали клочья грязной ваты, с громким стуком поставил его возле кровати и сел. Стук разбудил старика, тот открыл глаза и вскрикнул, инстинктивно заслонив руками лицо.

– Не бойся, это я, – вместо приветствия произнес Шкуродер.

– Шкура? – тот недоверчиво выглянул в просвет между ладонями.

– Что-то ты пугливый стал! – криво усмехнулся Шкуродер и растянул губы в недоброй улыбке.

– Шкура! – воскликнул тот уже утвердительно и отнял руки от лица. – Приехал! А чего не позвонил?

– А то что, ты бы мне тут встречу с оркестром организовал? Или банкет в мою честь закатил?

– Да нет. Не ждал просто. Ты извини, я вставать не буду. Если хочешь чаю, сам согрей. Еду в холодильнике поищи. Там суп какой-то должен быть. Зинка, соседка, готовила. Она приходит, помогает. Сердобольная.

– А что с тобой? – спросил Шкуродер из чистого любопытства, без нотки сострадания в голосе.

– Да нога, черт возьми, болит что-то. Ходить можно, но боль зверская, аж в пот бросает и в голову отдает. Вот и лежу.

– У врача был?

– Да ну их, собак! Им бы лишь бы резать! Говорят, сустав менять надо, а это ж операция… Так хоть с трудом ковыляю, а потом еще вовсе слягу… Вдруг что не так, или заживать долго будет… Зинка, та тоже не нанималась ведь – помогает пока, а насколько ее доброты-то хватит, кто ж знает. Хотя вряд ли она из одной доброты со мной возится. На дом мой метит, не иначе. Скоро, думаю, попросит на нее отписать. Только фиг ей, а не дом! – Последнюю фразу отец сдобрил брызгами слюны.

– Могу денег дать на сиделку, – процедил Шкуродер таким тоном, чтобы тот понял: лучше отказаться.

– Не, я как-нибудь так… Хожу пока, и ладно. Может, поболит, да пройдет еще.

– Как хочешь… – Шкуродер дернул плечом.

– А чего приехал? Так просто? – Настороженный взгляд отца изучающе скользил по фигуре сына.

– Поговорить хотел. Давно уже. Ты как поживаешь-то? Нормально? Ну, кроме ноги, в остальном… Сны дурные не донимают? Виденья? – Шкуродер, в свою очередь, разглядывал отца, удивляясь, каким же тот стал беспомощным, усохшим. Дряхлый старик, не способный больше никому причинить зло, даже кроликам. – Кроликов-то не держишь больше? – поинтересовался, вспомнив вдруг.

– Сам видишь, какие мне теперь кролики! Зинке отдал за труды. Но это давно уж было, поди, теперь в долгу я у нее. А чего это ты про виденья спросил? – Отец подозрительно прищурился.

– Мучают, значит. – Шкуродер зло улыбнулся. – Так я и думал. Свет, вон, повсюду горит. Неспроста ведь.

– Старею, что поделать… – Старик вздохнул. – Сентиментальный стал. Жалею, вот, что наказывал тебя так сильно. Совесть меня гложет. – Внезапно заворочавшись, он приподнялся на локте и попросил шепотом: – Покажи спину.

– Зачем? – Шкуродер недовольно фыркнул.

– Покажи. Хочу посмотреть, все ли зажило. Мерещится мне твоя спина, вся в кровищи, почитай, все время мерещится – и днем, и ночью.

– Давно уж все зажило, не о чем жалеть, – ответил Шкуродер, вспоминая, как до сих пор каждое утро в большом, во весь рост, зеркале разглядывает длинные белые шрамы на своей спине – чтобы не забыть, почему он стал тем, кто есть. Почему может талантливо снять шкуру с кого угодно. Почему демоны толпами ходят за ним и ждут его смерти, чтобы наброситься и терзать его душу вечно. Наука отца не пропала даром: сын освоил мастерство в совершенстве. Еще бы! Ведь за каждую испорченную шкурку кролика он, – тогда еще никакой не Шкуродер, и не Шкура, а просто Шура, десятилетний мальчишка, дрожащий от холода, потому что стоял в сарае по пояс голый, чтобы кровь зверьков не испачкала одежду, – за каждый промах, неверное движение тут же получал наказание: отец чиркал лезвием скальпеля по его спине и обзывал его грубыми, грязными, обидными словами. – Зажило и снаружи, и внутри. Одна беда: бесы меня достали, измучили совсем. И вот думаю я иногда: если б не кролики твои, и бесов бы этих не было. И я бы другую жизнь прожил.

– Виноватого ищешь? – выдавил отец и хрипло закашлялся. – Ну, так вини – кого же еще винить-то?

– Вытравил ты из меня любовь и жалость ко всему живому своей наукой, – произнес Шкуродер ледяным тоном. – С тех пор я – чудовище. Ты меня таким воспитал. И тебя мне тоже не жалко. Ненавижу!

– Так убей, давай! – Отец вытаращил на него блеклые водянистые глаза, полные холодной нечеловеческой ярости, и Шкуродер вздрогнул: этот взгляд приводил его в детстве в состояние безумного ужаса, заставляя беспрекословно повиноваться. И хотя отец сильно сдал, взгляд нисколько не утратил былой силы. Снова, как и прежде бывало в такие моменты, лицо отца стало белым от заклокотавшего в нем гнева, а голос, как бритва, резанул слух: – Щ-щ-щенок! – Костлявый кулак старика взметнулся вверх, устремляясь ему прямо в лицо, и с размаху впечатался в нос так, что где-то внутри послышался нехороший хруст. Шкуродер запоздало отпрянул, откинувшись на стуле, и в следующий миг с грохотом повалился на пол. Встал, неуклюже путаясь в полах плаща, отряхнулся, выругался и пошел в дальний угол к своей кровати, потрясенный: отец вновь, как и в детстве, заставил его дрожать от страха! Как же хотелось ему придушить старую сволочь, и как же он был бессилен прикоснуться к нему даже пальцем! Безумный, дикий ужас перед отцом сковал его волю.

Шкуродер повалился на кровать, как был, прямо в забрызганной грязью одежде, сложив ноги на металлическую спинку. С ботинок на пол упало несколько черных жирных комьев. Старые пружины приветствовали его знакомым скрежетом. Он покосился на отца – тот лежал с закрытыми глазами, а лицо его было белее подушки под его головой. Шкуродер сомкнул веки, чувствуя усталость, и вскоре уснул.

Во сне Шкуродер долго и методично убивал своего отца, филигранно орудуя много повидавшим на своем веку скальпелем. Он выложился по полной, проявив все свое мастерство, не допустил ни одного неверного движения, стягивая пергаментную старческую кожу, как тесный чулок, нигде не надорвав. Для того чтобы старик не мешал ему работать, Шкуродеру пришлось как следует связать ему ноги и руки, а также заткнуть тряпкой рот и обмотать лицо шарфом, чтоб не орал. Когда дело было сделано, Шкуродер совсем выбился из сил – так тщательно и скрупулезно он еще никогда не трудился. Если бы отец мог видеть весь процесс со стороны, он бы остался доволен и счел бы себя хорошим учителем. Закончив, Шкуродер отошел в центр комнаты и долго стоял, любуясь видом окровавленного бескожего тела и сожалея лишь об одном: жаль, что никому нельзя показать такой шедевр – ведь никто не в состоянии осмыслить, насколько талантливо тот выполнен. Шкуродер думал, как же это несправедливо, что ему придется скрыть от всех это непревзойденное произведение искусства. Никто никогда этого не увидит и не узнает о его таланте. Он стоял в тишине под ярким светом электрической лампочки и любовно, сантиметр за сантиметром, разглядывал свое творение. Вдруг Шкуродер вспомнил о демонах и сообразил, что не слышит их воя и криков: поначалу их заглушали стоны умирающего отца, а потом, когда душа старого грешника отправилась в ад и он заткнулся, больше никаких звуков не было, и это казалось странным. Шкуродер огляделся, в надежде, что демоны ушли, но они по-прежнему стояли за его спиной, чуть поодаль, только выглядели теперь немного иначе. Они показались ему сытыми и довольными, их оскалы изогнулись в подобии улыбки, а жуткие крики больше не вырывались наружу из их безгубых ртов. Так вот чего они хотели от Шкуродера все это время! Он вспомнил, что появились они как раз тогда, когда он отошел от дел. Бандитов, на которых он работал, в итоге всех переловили или перестреляли, заказы перестали поступать, но волноваться было не о чем: ведь заработанные деньги позволяли жить безбедно и даже роскошно. Шкуродер перестал убивать, и демоны, оголодав, начали донимать его. Теперь он им угодил. Надолго ли?

Шкуродер еще полюбовался своей работой, а потом лег спать. Он уснул так крепко и безмятежно, как спал в далеком детстве, еще до первой снятой им кроличьей шкурки.

Пробудившись утром, Шкуродер вздохнул с облегчением: хорошо, что это был только сон. Еще не хватало убить собственного отца, да еще таким варварским способом! Он потрогал ноющий тупой болью нос, взглянул на свои пальцы – на них была кровь, а то, что было носом еще вчера вечером, теперь на ощупь напоминало средних размеров картофелину. Шкуродер тихо, сквозь зубы выругался и, повернув голову, посмотрел на отца, по-прежнему лежащего на кровати у холодной печки. Зрелище заставило мгновенно вскочить на ноги, и в следующий миг Шкуродер пошатнулся и схватился за спинку кровати, чтобы не упасть: от увиденного внезапно закружилась голова, а ноги будто отнялись.

Сон оказался явью! Он рухнул обратно на кровать и уткнулся головой в подушку, не желая ничего этого видеть. Как такое могло произойти? Шкуродер испугался, что потерял контроль над собственным телом и разумом. Чувство вины вспыхнуло и обожгло душу испепеляющим огнем, но горело недолго, словно от души осталась лишь тонкая щепка. Одна за другой начали появляться оправдания: «Он сам меня довел. Все детство искалечил… Издевался… Что посеешь, то и пожнешь… Заслужил… Невелик грех-то, еще один в мою большую копилку, подумаешь…»

Шкуродер пролежал лицом вниз несколько часов, а когда почувствовал, что замерзает, встал и, пошатываясь, пошел к печке. Дрожащими руками сунул в топку несколько березовых поленьев, взяв их из большой корзины у двери, и чиркнул спичкой. Когда огонь как следует разгорелся, Шкуродер открыл дверцу и выгреб на пол пылающие головешки, а потом вывалил на них всю корзину. Огонь взвился вверх, лизнул дощатую стену и край стола. «Отлично!» – подумал Шкуродер, бросая в пламя все, что могло сгореть: кухонные полотенца, разделочные доски, табуреты. Когда костер разросся и стало ясно, что он уже не угаснет до тех пор, пока не сожрет всю избу целиком, Шкуродер направился к выходу. Приоткрыв входную дверь, он осторожно выглянул наружу и, убедившись, что поблизости никого нет, помчался прочь со всех ног. Он подумал, что если кто из соседей увидит бегущего человека в черном, вряд ли узнает в нем Шкуродера – ведь он не был здесь тридцать лет, и даже отец узнал его с трудом. Поэтому, когда огонь вырвется из окон и привлечет внимание соседей, то даже те, кто видел выбегающего из дома мужчину, вряд ли смогут догадаться, кто это был, и не сообразят, где его искать, а он к тому времени будет уже далеко.

Спустя неделю после посещения отчего дома Шкуродер стоял на берегу Финского залива, готовый к отъезду в Абхазию. Билет на поезд, идущий до Сухума, лежал во внутреннем кармане плаща, а чемодан он оставил в камере хранения железнодорожного вокзала. В зале ожидания было шумно и душно, хотелось воздуха и простора, и, несмотря на ужасную непогоду, Шкуродер отправился на набережную. Порывы ветра обжигали лицо, но он упрямо терпел их, уставившись вдаль. Хорошо, что глаза были спрятаны под огромными темными очками – пришлось надеть, чтобы замаскировать фиолетовые синяки, выступившие после полученного удара в нос. Октябрьская серая хлябь, промозглая и ледяная, была всюду: нависала сверху низкими враждебными тучами, носилась в воздухе водяной взвесью, угрожающе вздымалась волнами на поверхности моря, и порой ему казалось, что среди волн, вдалеке, мелькают гладкие спины морских чудовищ. Морские чудовища совсем его не пугали. Гораздо страшнее были те, что стояли за спиной: они вновь пронзительно и требовательно кричали, широко разевая голодные рты, где вместо зубов блестели лезвия скальпелей.

Тайна Белого пляжа

В тот момент, когда сидящий на набережной Лев пожирал глазами записку от Раи, пытаясь отыскать в ней скрытый смысл, по склону одной из гор в Абхазии Чинча торопился в обратный путь, удивляя свою хозяйку невиданной прытью. Хибле даже не приходилось его подгонять. Знал, хитрец, что дома его ждут сытный ужин и сладкие сны до утра, и это явно привлекало его куда сильнее, чем блуждание по горным тропам. Однако осел еще не подозревал о том, что планы хозяйки изменились и прежде, чем вернуться в родной поселок, она собиралась заглянуть в одно место. Когда Хибла попыталась направить Чинчу в сторону от знакомого пути, тот остановился и сердито помотал головой.

– Если не будешь слушаться, останешься здесь один, а я пойду без тебя! – заявила Хибла, слезая с осла. Тот разразился возмущенным «И-а-а!», увидев, что хозяйка удаляется от него, направляясь вниз по склону, прямо в темный нехоженый лес. Он долго рыдал ей в спину, будто пытался вразумить, но, сообразив, что та не остановится, поплелся следом, обреченно вздыхая.

С каждым шагом уклон становился все круче. Больная нога Хиблы отзывалась нестерпимой ноющей болью, когда женщина, начиная соскальзывать, пыталась найти опору и намеренно наступала на выпирающие из-под земли корни и острые камни. Осёл давно обогнал: ему пришлось перейти на галоп, чтобы не покатиться вниз кубарем. Оба они рисковали сломать себе шею, спускаясь с заросшей лесом горы в такой темноте – лучи заходящего солнца едва пробивались сквозь густую листву. Хибла понимала, что обратно в село можно будет вернуться лишь с рассветом, однако перспектива провести ночь под открытым небом ее не пугала. Охваченная азартом возникшей идеи, женщина спешила вперед, не замечая ни боли в ноге, ни голода, ни усталости. Она еще не знала, удастся ли ей выполнить задуманное, и горела желанием поскорее это выяснить. На ходу Хибла горячо молила горных духов о помощи, и, может быть, это подействовало, потому что вскоре лес расступился, и перед ними на фоне багровеющего заката заискрилась темно-синяя бескрайняя водная гладь. Солнца уже не было видно над морем, но яркое сияние указывало на то место, где оно только что закатилось за горизонт.

Волны с тихим чмоканьем льнули к пустынному берегу, будто осыпали его нежными поцелуями. Шорох перекатывающихся под водой мелких камушков был похож на ласковый шепот матери, читающей ребенку сказку на ночь. Под легким бризом вся поверхность моря покрылась мелкой рябью и ослепительно сверкала, как чистейший горный хрусталь. Хибла шла по хрустящей гальке, любуясь простором. Так близко моря она давно не видела: последние годы смотрела на него с горных вершин, различая лишь ярко-синюю полоску у горизонта. Осёл шел следом, тяжело ступая и шумно фыркая. Она повернулась к нему, потрепала по жесткому короткому хохолку на шее, погладила светло-серый бок, нахваливая:

– Умница, Чинча! Хороший!

Тот кивал чубатой головой и шевелил губами, будто хотел что-то ответить. На самом деле Хибла знала, что он так выпрашивал еду, но у нее в сумке, висящей на плече, больше ничего не осталось. За целый день осёл умял весь запас провизии.

– Придется потерпеть до утра, дружок, – сказала Хибла, оглядывая окружающий пейзаж и пытаясь определить, верно ли она рассчитала, что нужное ей место должно быть где-то недалеко. Слева линия пустынного берега уходила в бесконечную даль и терялась в сползших с гор фиолетовых тучах, а справа весь обзор закрывала отвесная скала, выступающая далеко в море. Нужное место, по мнению Хиблы, должно было открыться сразу за ней, но попасть туда представлялось возможным только по воде. Женщина растерянно скользнула взглядом вокруг себя в поисках выброшенного штормом бревна или доски, а еще лучше – лодки, оставленной местными рыбаками, но ничего подходящего не увидела – лишь каменные валуны да мелкие ветки, которые никак не могли ей помочь проплыть немалое расстояние. Хибла собралась с духом и решительно шагнула в воду. Та оказалась холоднее, чем ей представлялось, и ее зубы тотчас застучали. Осёл всхрапнул за спиной, и она, повернувшись, прижала палец к губам и прошипела:

– Тш-ш! Только не ори, прошу. Я скоро вернусь, слышишь? Никуда не уходи!