Помоги проекту - поделись книгой:
Летом 1968 года Мао обратился к молодежи: «Осудите своих учителей за то, что они отравляют вас буржуазными идеями». Он распорядился прекратить занятия по всей стране. Через несколько дней, 18 июня, толпа студентов вытащила на площадь преподавателей Пекинского университета — их заставляли вставать на колени, мазали их грязью, надевали им на голову шутовские колпаки.
29 июня группа школьников в Пекине вывесила дацзыбао и подписалась так — «красные охранники» (хунвэйбины). Они поклялись охранять Мао Цзэдуна. Главный лозунг хунвэйбинов: «Мы втопчем врагов Мао в землю и раздавим их!» Появились значки с изображением Мао, их выпустили почти пять миллиардов штук. Всем вручали «Маленькую красную книгу» — сборник цитат из произведений Мао.
Харбинские хунвэйбины телеграфировали вождю:
«Если председатель Мао прикажет, мы сумеем достать черепаху со дна океана, подняться в небо и поймать дракона! Мы готовы сразиться с прогнившим Парижем, сравнять с землей Нью–Йорк, освободить Лондон, доставить в Пекин кремлевскую звезду, захватить и привезти в Пекин мавзолей с Лениным! Установить его на площади Тяньаньмэнь! Окрасить новый мир в багряный цвет своей крови!» Зачем все это понадобилось самому вождю?
Самая распространенная версия: Мао после фиаско с «большим скачком» временно ушел в тень. Власть оказалась в руках технократов — Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Они пытались остановить безумные новации Мао, вернуть страну к нормальной жизни. «Культурная революция» стала возвращением Мао на политическую арену. Он показал согражданам, что революция не закончена.
Он устроил большую чистку в стране, на манер тех, что устраивал Сталин. Все, кто выступал против Мао, превращались во врагов народа. С ними расправлялись.
— Я люблю большие драки, — говорил Мао.
Он видел, что в Советском Союзе государственное управление экономикой привело к невиданному разрастанию бюрократического аппарата, крайне неэффективного. Возможность перехода к рыночной экономике он отвергал с порога. И решил, что нужно ударить по бюрократии. Молодежь охотно подхватила этот лозунг. Она врывалась в учреждение и заявляла, что «ваши начальники — враги».
В современном Китае полагают, что «культурная революция» — это стихийное возмущение низов против всемогущего аппарата, бюрократизации, закостенения. Но если бы не борьба за власть, что было главным для Мао, этого бы не случилось.
Мао никого не приказывал убивать и мучить. Это была инициатива масс. Желающих нашлось превеликое множество.
«При Мао, — считают историки, — никому не позволялось участвовать в политическом процессе, и страна буквально кишела
неудовлетворенными активистами. Они были лишены обычных почти для любого общества возможностей: например, сесть в кружок и поспорить. Теперь у них вдруг появился шанс».
А Мао устроил многочасовой заплыв в реке Янцзы. Он показывал стране, что в свои семьдесят два года здоров и полон сил для новой борьбы. 1 августа он сообщил «красным охранникам», что полностью их поддерживает. 5 августа в пекинской школе для девочек появилась первая жертва культурной революции. Женщину, директора школы, которой было пятьдесят лет, избивали и поливали кипятком. Она умерла.
18 августа Мао с площади Тяньаньмэнь обратился к отрядам хунвэйбинов со словами:
— Я решительно поддерживаю вас.
Больше он ничего не сказал. Но этого было достаточно.
По всей стране была объявлена война «старому миру» и началась атака на «старую культуру».
Молодежь срывала таблички с названием улиц, заменяя их новыми. Девушкам запрещали носить длинные прически; юбки и туфли на высоком каб луке заставляли снимать прямо на улице. Все должны были ходить в пиджаках и брюках военного образца, в руках — цитатник Мао, и у мужчин кожаный ремень с пряжкой, чтобы избивать врагов. Женщин избивали и стригли им длинные волосы. В этих акциях охотно участвовали не только профессионалы — хунвэйбины и цзаофани (в переводе с китайского — бунтари, еще одна категория гвардейцев «культурной революции»), но и обычные прохожие, охваченные безумием разрушения.
Писатель Лао Шэ немало горьких строк посвятил китайской толпе, жестокой, кровожадной, жаждущей отвратительных зрелищ: «Нация умеет умирать, но при этом и сама любит посмотреть на казни. Народ страны ритуалов любит смотреть, как убивают… Получив власть, любой из них смог бы вырезать город и сложить гору отсеченных женских грудей и ног, и с удовольствием! Не имея же такой власти, они не прочь посмотреть, как забивают свиней и баранов или казнят людей, чтобы отвести душу».
Именно так травили и самого писателя во время «культурной революции»
Хунвэйбины врывались в дома, жгли книги, разрезали картины, ломали музыкальные инструменты, разбивали грампластинки. Летом того года только в Пекине незваные гости побывали в тридцати с лишним тысячах домов. Они забили до смерти тысячу семьсот человек. Министр общественной безопасности Се Фучжи освободил убийц от всякой ответственности:
— Следует ли наказывать хунвэйбина, который убил человека? На мой взгляд, если человека убили, значит, он мертв, и только. Нас это не касается. Если ненависть масс к вредным элементам не знает предела, зачем же пытаться ей мешать?
Из столицы изгнали сто тысяч человек — в деревню. Это было серьезное наказание. Крестьянам запрещалось уезжать из деревни, перебираться в город и менять профессию. Вот почему китайцы так боялись ссылки в деревню: это означало не только полуголодное существование и тяжелый труд, это и детей обрекало на такую же жизнь. Поколение, отправленное в годы «культурной революции» в деревню, не получило образования и впоследствии с трудом приспосабливалось к экономическим переменам. «Культурная революция» разрушила китайскую систему высшего образования, после Мао придется отправлять молодежь на учебу за границу…
После первого акта начался второй. 15 сентября министр обороны маршал Линь Бяо на площади Тяньаньмэнь сообщил хунвэйбинам, что настало время разоблачить тех, кто обличен властью, но идет по капиталистическому пути. Для этого сформировали новые группы — цзаофани, они атаковали руководителей страны. Это уже было уничтожение тех, кто проявил непослушание, кто пытался поднять экономику наперекор Мао. Первой жертвой 21 января 1967 года пал министр угольной промышленности, который был противником большого скачка. Ему разбили голову пряжками ремней.
Самой известной жертвой «культурной революции» стал председатель Китайской Народной Республики Лю Шаоци и его жена Ван Гуанмэй. Из всех руководителей Китая только Лю Шаоци сочувствовал крестьянам.
«Народ очень беден, — доказывал Лю Шаоци. — Он отчаянно нуждается в лучшей жизни… Крестьяне хотят иметь новую одежду, покупать носки, носить обувь, пользоваться зеркалами, мылом и носовыми платками и чтобы их дети ходили в школу».
И Лю Шаоци, и его жену публично оскорбляли, избивали прямо на людях. Лю Шаоци лишили медицинской помощи. Он умер в заключении от невероятных страданий. О его смерти не сообщалось, и хунвэйбины продолжали поносить его как живого. Точно так же издевались над героем войны маршалом Пэн Дэхуаем.
Пэн Дэхуай восстал против Мао, понимая, каково приходится крестьянам. Пэн был против культа личности и считал правильным сократить расходы на военную промышленность. Пэн Дэхуай родился, как и Мао, в провинции Хунань, но пятью годами позже. Он вырос в бедности и очень заботился о бедняках. Будучи офицером, тайно вступил в компартию в 1928 году и увел с собой к коммунистам всю свою часть. Он стал первым министром обороны коммунистического Китая. Летом 1959 года на расширенном пленуме ЦК в Лушане министра обороны Пэн Дэхуая обвинили в «антипартийных действиях» и «тайных сношениях с заграницей». Пэн Дэхуая избивали палками, сломали ему ребра. Он сидел в одиночке. О его смерти 29 ноября 1974 года также не сообщили.
«Придя на рабочее место, — пишет доктор исторических наук Виктор Усов, — люди выстраивались перед портретом вождя и троекратно кланялись, мысленно испрашивая указаний, которые помогут справиться со стоящими перед ними задачами. Ритуал повторялся вечером — в форме доклада о достигнутых за день результатах. На городских вокзалах портрету трижды кланялись отправляющиеся в путь пассажиры — в противном случае их просто не пускали в поезд».
В разгар «культурной революции» Дэн Сяопину пришлось на митинге в Пекине каяться в проведении буржуазной линии:
— Мои ошибки — не случайность, а проявление определенного стиля в работе.
Самокритика не помогла. Дэн Сяопин лишился всех постов. Его младший брат, не выдержав издевательств со стороны хунвэйбинов, покончил с собой. Хунвэйбины измывались и над Дэном. Но его не уничтожили. За пределами Китая не понимали, почему Мао не расстреливал врагов, а лишь заставлял их каяться. Дело в том, что если китаец теряет лицо, он теряет больше, чем может себе представить европеец.
Дэн Сяопина с женой держали под домашним арестом. А их детей выселили, вода — во дворе, общественная уборная — на улице. Они, как все, стояли в очередях, чтобы отоварить талоны на продовольствие и уголь. Осенью стало холодно.
«Мы натягивали на себя толстые ватные курки, — рассказывала дочь Дэн Сяопина, — ватные штаны, ватные туфли. Сжавшись в комок, сидели у нашей печурки».
От дочери и сына Дэн Сяопина хунвэйбины требовали разоблачить отца.
Старшего сына — Пуфана, студента физико–технического факультета Пекинского университета, хунвэйбины доставили в свой штаб и стали пытать. Дети Дэн Сяопина называли этот штаб «фашистским концлагерем». Пуфан не выдержал издевательств и выпрыгнул из окна. У него был перелом трех позвонков. Ему нужна была срочная операция, но одна больница за другой отказывались принимать сына Дэн Сяопина. Время было потеряно, и его парализовало, юноша стал инвалидом…
В октябре 1969 года Дэн Сяопина с женой отправили
«Дэн Сяопин перестал пить чай, — пишет доктор исторических наук Усов, — считая его слишком дорогим. Из спиртного покупал только самую дешевую местную водку «Три цветка», выпивал по маленькой рюмочке после работы за обедом. Ему покупали один блок сигарет без фильтра в бумажной упаковке на месяц. Каждую пачку он растягивал на три–четыре дня. По утрам и на работе он не курил, курил только вечером, строго придерживаясь установленной нормы».
Над его искалеченным сыном Пуфаном продолжали измываться. Его выкинули из больницы и мучили, пока, наконец, кто–то из высшего начальства не распорядился отправить несчастного юношу к родителям. Они не виделись пять лет…
Дэн трогательно ухаживал за ним, переворачивал каждые два часа, чтобы не образовались пролежни, обтирал его полотенцем, потому что в провинции Цзянси жарко и влажно… Дэн много читал. Часами ходил по двору и думал. Видимо, тогда в нем созрели идеи, которые потом помогут Китаю ожить…
Постепенно группы хунвэйбинов стали враждовать друг с другом, находя презренных консерваторов и реакционеров уже в собственном кругу. Они перемещались из города в город в поисках новых жертв. «Культурная революция» была куда увлекательнее скучной работы. Китайцы переставали работать. Экономика несла большие потери. Даже военная промышленность остановилась. Специалистов–профессионалов просто выгоняли. Начинался хаос. Система управления была парализована. Транспорт не работал. Это происходило по всей стране.
Только армия оставалась относительно свободной от «культурной революции». Некоторые воинские части пытались подавить выходки обезумевших хунвэйбинов. Мао категорически запретил армии вмешиваться. На большом совещании маршал Е Цзяньин обрушился на Чэнь Бода:
— Вы внесли смуту в партию. Внесли хаос в правительство, в работу заводов и фабрик. Этого вам недостаточно. Вы непременно хотите внести сумятицу в жизнь армии! Что же вы замыслили?
В конце концов Мао испугался полного развала. Он распорядился ввести армию в города и разогнать студентов. Потом вернул старых руководителей, способных наладить экономику. Но «культурная революция» привела к голоду и краху экономики.
Десантники над Пекином?
В Москве подозревали, что Китай готовится к большой войне, и думали, как одолеть столь многочисленного врага. В Китае ждали нападения со стороны Советского Союза. Боялись ядерного оружия. По всей стране строились бомбоубежища.
В январе 1968 года Военный совет ЦК компартии Китая отправил в приграничные округа секретную директиву — подготовиться к ведению боевых действий, разработать оперативные планы с задачей: «вступил в бой, должен победить».
25 января 1969 года командование Хэйлунцзянского провинциального военного округа представило план ведения военной компании. Его одобрил генеральный штаб. Не возражало и министерство иностранных дел. Окончательное решение приняли в ЦК партии. В феврале генштаб отправил директиву о подготовке боевых действий.
В апреле 1969 года Мао Цзэдун созвал партийный съезд, который должен был ознаменоваться военной победой (хотя бы небольшой) над Советским Союзом. Накануне девятого съезда успешная военная акция должна была сплотить народ вокруг Мао. Но он не ожидал такого отпора на Даманском.
Он приказал армии ответного огня не открывать. Испугался советского удара по Пекину в момент партийного съезда. Поэтому девятый съезд открылся в полной тайне. О нем сообщили только после окончания. Делегатов тайно доставляли на заседания. Это был 1969 год. К тому времени советские войска уже вошли в Чехословакию, чтобы «спасти социализм». Мао думал: а ну как в Москве решат спасать социализм и в Китае?
12‑й пленум ЦК компартии Китая осудил Советский Союз за «военную оккупацию Чехословакии с молчаливого согласия и при поддержке со стороны американского империализма».
Мао навряд ли собирался всерьез воевать с Советским Союзом. Но, видимо, хотел показать, что с Китаем не удастся поступить так же, как с Венгрией или Чехословакией. При этом понимал, что и советская армия не рискнет ввязаться в большую войну.
Главе правительства Алексею Николаевичу Косыгину досталась почти невыполнимая миссия — договариваться с китайцами после боев на острове Даманском. Москву и Пекин все еще связывала линия правительственной высокочастотной связи, которую протянули еще в годы большой дружбы. В конце марта в советское посольство в Пекине позвонил Косыгин. Трубку снял дипломат Алексей Иванович Елизаветин. Несколько расстроенный Косыгин сказал:
– Я имею поручение политбюро переговорить лично с товарищами Мао Цзэдуном или Чжоу Эньлаем. Мы пытались связаться с ними по аппарату ВЧ-связи, но на телефонной станции в Пекине сидит какой–то хам, отвечает грубо и отказывается соединять меня с ними. Чем может помочь посольство?
Елизаветин объяснил, что теперь связаться с китайскими руководителями без предварительной договоренности с министерством иностранных дел едва ли возможно. Посольство в Пекине официально попросило МИД устроить разговор между главами правительств. Китайский чиновник высокомерно ответил:
– Никакого разговора по телефону быть не может. Если у советской стороны есть что сказать нашему руководству, то это следует сделать по дипломатическим каналам.
Это был отказ в самой невежливой форме, о чем Елизаветин доложил Косыгину по телефону в сдержанных выражениях, исходя из того, что переговоры по линии ВЧ-связи китайцы, естественно, прослушивают.
Первая удобная возможность поговорить с китайцами возникла во время похорон вьетнамского лидера Хо Ши Мина. В Ханой прилетели и Косыгин, и глава китайского правительства Чжоу Эньлай. Советские дипломаты предложили китайцам организовать встречу, вспоминает посол Валерий Васильевич Цыбуков, бывший сотрудник секретариата Министра иностранных дел.
Китайцы долго не реагировали. Косыгин, не дождавшись ответа, полетел домой. Когда он уже сделал промежуточную посадку во Фрунзе (ныне Бишкек), Пекин сообщил, что Чжоу Эньлай готов встретиться. В политбюро считали, что Косыгину не к лицу поворачивать назад. Но хитроумный министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко нашел выход. Косыгин полетит в Пекин, но в официальном сообщении будет сказано, что он сделал остановку в китайской столице по пути домой. Беседовали в пекинском аэропорту — китайцы были не слишком гостеприимны. Но этот разговор 11 сентября 1969 года позволил снизить уровень напряженности между двумя странами. 19 октября возобновились переговоры о границе.
Пограничный инцидент мог перерасти в войну. Председатель КГБ Юрий
Андропов, вспоминал его бывший помощник Владимир Александрович Крючков, предлагал локализовать конфликт, решать его только силами пограничников, не допуская участия в боевых действиях армии. Но были сторонники другой точки зрения — использовать инцидент как повод для мощного удара по китайцам.
Командующий воздушно–десантными войсками генерал армии Василий Филиппович Маргелов в беседе с группой работников ЦК, приглашенных на показательные учения, сетовал, что ему не разрешают «заняться» Китаем.
Маргелов превратил десантные части в элиту армии. С парашютом стали сбрасывать и грузы, и военную технику — иногда вместе с экипажем. Ему принадлежит идея десантирования войск прямо в боевой технике.
Сменивший Малиновского на посту министра обороны маршал Андрей Антонович Гречко был категорически против — люди могут погибнуть. Маргелов сказал, что в таком случае он прыгнет первым. Гречко запретил генералу прыгать. Тогда Маргелов принес рапорты молодых офицеров, готовых рискнуть.
Первым на стол министра лег рапорт одного из сыновей командующего — майора Александра Маргелова, который тоже служил в десантных войсках. Гречко разрешил. Испытания парашютно–реактивных систем, на которых сбрасываются боевые машины десанта с экипажем, прошли успешно.
23 января 1976 года на парашютодроме Кислово под Псковом (там расквартирована 76‑я воздушно–десантная дивизия) испытали парашютную реактивную систему «Реактавр», разработанную Московским агрегатным заводом «Универсал». Прежние опыты с собаками на борту не увенчались успехом — монокупольные системы не срабатывали, и машины бились
В машине сидели двое — подполковник Леонид Иванович Щербаков из научно–технического комитета ВДВ и майор Александр Васильевич Маргелов.
Александр Маргелов рассказывал «Красной звезде»:
— Вытяжной парашют выдернул комплекс из самолета. Мгновения снижения на стабилизирующем парашюте, и раскрылся основной купол, вышли телескопические щупы. В момент их касания с землей сработали двигатели мягкой посадки: взрыв, газы, дым! Комплекс так приложило по укатанной ледяной дороге, что мы ощутили солидную ударную перегрузку.
Десантироваться прямо в боевой машине способны только исключительно хорошо подготовленные экипажи. Это не только тяжелые физические перегрузки, сравнимые с теми, что испытывают летчикиистребители, но и почти непереносимое психологическое напряжение.
Во время десантирования экипаж лежал в специальных креслах, похожих на те, что устанавливаются в космических кораблях. Но ведь самый подготовленный и психологически устойчивый человек не может не думать о том, сработает или не сработает система торможения. Использование реактивных двигателей для уменьшения скорости приземления и для амортизации при соприкосновении с землей выглядит очень эффектно, но это опасная операция.
Подчиненные Маргелова справлялись, и генерал внушал цековцам, что хорошо было бы сбросить его «ребят–десантников» на Пекин, они там разберутся…
Но было ясно, что любой успех в боевых действиях с Китаем будет носить временный характер. А что потом? Вести войну на истощение со страной, имеющей миллиардное население? Пустить в ход ядерное оружие?
Чтобы поиграть на нервах Мао, в газете «Лондон ивнинг ньюс» поместили статью Виктора Луи, советского гражданина, которому разрешили стать корреспондентом иностранной газеты в обмен на исполнение деликатных поручений второго (контрразведывательного) главного управления КГБ СССР.
Виктор Луи писал, что в Москве обсуждается идея бомбардировки ядерных объектов Китая и смены руководства в Пекине.
В статье говорилось, что на территории Китая действует подпольная радиостанция, принадлежащая антимаоистским силам. Эти силы могут обратиться к другим социалистическим странам с просьбой оказать им «братскую помощь».
На самом деле тайная радиостанция, вещавшая на китайском языке — будто бы от имени противников Мао Цзэдуна, была создана усилиями комитета госбезопасности и находилась в Москве. На этой станции подрабатывали (под разными китайскими псевдонимами) многие отечественные синологи.
Но Виктор Луи многозначительно напомнил и о вводе войск Варшавского договора в Чехословакию, которые подавили «пражскую весну» и сменили руководство страны.
«Советский Союз, — писал Луи, — придерживается доктрины, провозглашающей, что социалистические страны имеют право вмешивается в дела друг друга в своих собственных интересах или в интересах других стран, оказавшихся под угрозой».
Мао Цзэдун поверил в угрозу. Опасаясь ракетно–ядерного удара, начальник генерального штаба Народно–освободительной армии Китая Хуан Юншэн отдал «приказ номер один» — о рассредоточении руководства страны. Члены политбюро должны были разъехаться в разные города, чтобы не погибнуть в пламени одного ядерного удара. Несколько месяцев в Китае царил военный психоз. Мао готовился отразить советское военное вторжение. Под Пекином строились гигантские бомбоубежища.
Когда Мао согласился на приезд в Пекин советской делегации для ведения пограничных переговоров, он всерьез предполагал, что на самолете может быть ядерная бомба, поэтому все руководство страны покинуло столицу. Он успокоился только тогда, когда советский самолет благополучно приземлился, и делегация спустилась по трапу — без бомбы.
9 мая 1969 года в приказе министра обороны маршала Андрея Гречко по случаю победы в Великой Отечественной войне впервые Китай вместе с Соединенными Штатами и Федеративной Республикой Германия был назван основным врагом Советского Союза.
Андрей Антонович Гречко был единственным человеком, который на пленумах ЦК называл Брежнева на «ты». Выступая, пренебрежительно заметил, что у китайцев не так уж много ракет с ядерными боеголовками.
– А у нас, — и, прервав себя, повернулся к президиуму: — Как ты думаешь, Леонид, сказать, сколько у нас?
Брежнев остановил министра обороны:
– Не надо, не пугай!
Многие советские генералы китайцам не верили и были настроены воинственно. В середине декабря 1970 года на политбюро обсуждали отношения с Китаем. Выступил министр обороны маршал Гречко:
– Антисоветская ненависть охватила Китай. Китай собирается взять реванш и отобрать у нас полтора миллиона километров нашей территории. Китай проводит широкие военные мероприятия, строит подземные заводы, аэродромы, изготовляет и закупает новое оружие. Мы располагаем данными, что Китай к 1971 году изготовит сорок пять — пятьдесят ядерных бомб. Мы не можем ко всему этому относиться равнодушно. Надо, конечно, добиваться заключения договора с Китаем, но самим быть ко всему готовыми…
На Дальний Восток переводились общевойсковые объединения, полностью укомплектованные новые дивизии. В Монголии дислоцировали полнокровную 39‑ю армию. Пополнение получили не только Дальневосточный, но и Забайкальский военные округа. Новые части «были развернуты на неподготовленных местах: в степи и на склонах сопок, в палатках и полевых парках». В ноябре 1970 года полковника Павла Александровича Носенко назначили заместителем командующего войсками Забайкальского военного округа по строительству и расквартированию войск: «Огромная территория, большая часть ее — зона вечной мерзлоты. Зимой здесь повсеместно рекордно низкие температуры». Строились глубоко эшелонированные рубежи обороны.
Генерал–лейтенант Антон Михайлович Колесников, который в начале семидесятых годов был начальником штаба Сибирского военного округа, рассказывал «Красной звезде», как министр обороны маршал Гречко проводил крупное стратегическое командно–штабное учение трех округов (Сибирского, Забайкальского, Дальневосточного) и
Тихоокеанского флота. В рамках учений в Сибирском подняли по тревоге
13‑ю танковую дивизию и из Бийска по Чуйскому тракту двинули ее к Улан–Батору. Танковый бросок через Хинган. До этого два года работали дорожно–мостовые батальоны: расширяли дорогу, укрепляли мосты. На подходах к Улан–Батору провели учебный встречный бой, то есть готовились воевать с китайцами.
В Китае говорили, что ждут нападения со стороны Советского Союза, по всей стране строились бомбоубежища. В Москве верили, что Китай готовится к войне, и думали, как одолеть врага. Китайскую угрозу переоценили. Народно–освободительная армия Китая, состоявшая из неграмотных солдат, вооруженных винтовками, не представляла опасности для Советского Союза. Стычки на границе, которые устраивали китайцы, были средством внутриполитической борьбы. Переброска дополнительных войск на Дальний Восток и связанное с этим военное и транспортное строительство было безумной растратой денег.
25 августа 1975 года писатель Юрий Маркович Нагибин описал в дневнике впечатления от посещения Благовещенска, стоящего напротив китайского города Хэйхэ:
«Я был у пограничников. Там на стенах висят плакаты, учащие, как надо поступать с нарушителями границ. Приемы борьбы, удушений, ножевых ударов. Противником нашего бойца выступает некто узкоглазый в маодзэдуновке. Хорошие иллюстрации к пресловутой «дружбе народов». Вот на какой ноте оборвалась песня братской любви двух великих народов «Москва — Пекин»… Мы потешаемся над китайскими глупостями, будто не совершали худших — да и сейчас совершаем. Ведь мы издеваемся над нашим собственным отражением в китайском зеркале».
Бегство министра обороны
Новый состав ЦК компартии Китая, избранный после боев на острове
Даманский, на четыре пятых состоял из новичков. Половина — военные. В политбюро вошла жена Мао — главный функционер культурной революции Цзян Цинь.
После «культурной революции» армия взяла на себя ответственность за восстановление порядка в стране, и министр обороны маршал Линь Бяо стал человеком номер два в Китае. В партийных документах он именовался «близким соратником» Мао. На девятом съезде в апреле 1969 года в устав партии вписали, что Линь Бяо — «продолжатель» дела Мао, то есть преемник. Вождь познакомился с Линь Бяо еще в 1928 году, когда двадцатилетний Линь командовал ротой. В 1959 году он сменил слишком самостоятельного маршала Пэн Дэхуая на посту министра обороны.
Его имя — Линь Бяо — в переводе с китайского означает Лесной барс. Но историки отмечают: «Скромный и застенчивый от природы, он по характеру не был лидером. В кругу вождей китайской компартии его называли «девушкой». Худенький и низкорослый, с густыми, чуть удивленно поднятыми вверх бровями, он и вправду напоминал красотку из пекинской оперы, где все женские роли исполняли мужчины». Линь Бяо был четырежды ранен, страдал от головной боли, бессонницы, нервного расстройства. Еще в 1939 году Линь Бяо с женой приехал в Советский Союз на лечение. В августе сорок первого он вернулся в Китай. Его жена осталась и работала в Ивановском интернациональном детском доме — вместе с бывшей женой Мао.
Поделиться книгой: