Помоги проекту - поделись книгой:
Что касается до хроники Феофана, то биограф (Vita VII–XVII, XXXVIII) передает ее [182] довольно точно, разделяя все ее погрешности (о них будет <сказано> ниже, п. 6), но по местам делает к ней добавления и поправки, касающиеся, главным образом, жизни преп. Максима. [183] Все эти поправки и добавления большею частью основаны на тех источниках, которые имел под руками автор. [184] Только некоторые добавления возбуждают подозрения. Так, например, нам не известны источники, откуда биограф почерпнул сведения о письме св. Софрония к Киру [185] и аресте в Риме двух Анастасиев (в Relatio говорится об одном Анастасии), [186] или о том, что африканские соборы были созваны по непосредственному побуждению преп. Максима. [187] По всей вероятности, все это — догадки биографа, ибо сведений этих в источниках Vita мы не находим, а они все такого рода, что могут быть получены путем выводов и умозаключений. Догадку биографа (и, вероятно, правильную) составляет так же утверждение, что одновременно с первой ссылкой преп. Максима и Анастасия Монаха отправлен был в изгнание (впрочем, уже второе) и Анастасий Апокрисиарий. [188] Это утверждение основано на комбинации Tomus alter [189] и Relatio. [190]
Если по отношению к хронике Феофана автор Vita делает добавления, из которых к некоторым нужно относиться с большой осторожностью, не принимая их за вполне достоверное свидетельство, то по отношению к Relatio и Tomus alter биограф, наоборот, допускает сокращения, [191] и притом довольно существенные. Первый допрос преп. Максима передается очень общо, [192] но с риторическими прикрасами. При этом иногда риторизм настолько увлекает автора, что в его туманном изложении, без наличности источника, трудно было бы доискаться до настоящего смысла, например, второго обвинения, предъявленного преп. Максиму. [193] О третьем обвинении, как глупом, автор совсем не говорит; [194] слова преп. Максима он излагает в вольной передаче и с сокращениями; [195] замечание Relatio [196] об отведении преп. Максима в темницу после первого допроса он совсем опускает, почему у него беседа св. отца с Троилом и Сергием Евкратой (в темнице) сливается с допросом и передается весьма кратко. [197] После Relatio IX вставлено почти в буквальной передаче Ер. Maximi ad Anastasii monachum, [198] но опущено повествование Relatio XII–XIV о втором допросе преп. Максима в присутствии двух патриархов, [199] причем из Relatio XV [200] оставлено краткое замечание о ссылке св. исповедника в Визию и Перверы.
Tomus alter подвергается еще большим сокращениям. [201] Особенно бросается в глаза пропуск гл. ХХХ–ХХХII. Вследствие этого пропуска биограф 1) лишен возможности сообщить о том, что преп. Максим претерпел еще и вторую ссылку (в Перверах), 2) должен приписывать Троилу и Епифанию [202] то, что сделал консул Феодосий, [203] и 3) принужден в Vita XXIV [204] опять вводить преп. Максима в Константинополь, не выведши его оттуда. Весьма кратко передано в Vita XXXIX–XL содержание Ер. Anastasii apocrisiarii, Disputatio же рассказано биографом в самых общих чертах.
Таким образом, автор Vita из всех своих источников дополнял только Феофана, остальные же документы сильно сокращал, сочинениями же преп. Максима почти не воспользовался.
Таково внешнее отношение пространного жития к его источникам. Чтобы показать внутреннее отношение его к ним, т. е. указать, в каком виде эти источники перешли в Vita, надо отметить те задачи и взгляды, которыми руководствовался биограф при написании жития преп. Максима.
Из предисловия к Vita мы видим, что автор пространного жития не преследовал строго исторической задачи. Он писал специально для назидания и в этом видел смысл своего труда, его пользу («προτρέπων εἰς ἀρετήν»). [205] Житие, по его мнению, должно возбуждать любовь к добродетели и побуждать к подражанию великим образцам христианского подвижничества. Отсюда автор Vita задачей своей поставил — воздать в «Слове» своем должную похвалу преп. Максиму, а для этого — представить возможно полное описание его жизни («τὰ καθ’ ἕκαστα τῶν αὐτῳ πεπραγμένων»), [206] и, конечно, так, чтобы «ὡς ἄν αὐτὸς τε (т. е. преп. Максим) ἡδίων τῇ τούτων γένηται μνήμῃ καὶ τοῖς ἀκραωμένοις μεγάλην τὴν χάριν κατάθηται». Однако автор сам сознается, что, при величии подвигов св. отца, он не мог ни объять всех событий его жизни, ни воздать им должную похвалу и по необходимости принужден кое-что выпустить и оставить без внимания. [207] Итак, мы видим, что задача историческая (возможно полное описание жизни преп. Максима) у автора не только подчиняется назидательной, но и значительно ограничивается. В общем, задача нашего биографа сводится к узким рамкам нравоучительного жизнеописания, чему вполне соответствует и наименование Vita «Словом» («ὁ παροὶν λόγος»). [208]
Само собой разумеется, историческая ценность работ такого типа невелика, и от автора пространного жития, конечно, нельзя ожидать строго исторического описания жизни преп. Максима. Составители похвальных слов-житий, как справедливо отметил Комбефи, [209] всегда допускают произвол в пользовании историческим материалом, не соблюдают меры в своих восхвалениях и заботятся не столько о том, чтобы точно запечатлеть слова и дела святого, сколько о том, чтобы изысканностью рассказа и разными риторическими украшениями услаждать читателей и возвеличивать славу святого. От такого рода недостатков не свободен и составитель пространного жития преп. Максима.
Прежде всего, он позволяет себе иногда чересчур увлекаться витийством, нисколько не заботясь о верности своих показаний исторической действительности. Так, например, он в гиперболических выражениях говорит о распространении монофелитства на Западе. [210] Далее, он мало стесняет себя требованиями точной и правильной передачи своих источников: он систематически опускает все точные даты и почти все хронологические показания источников [211] или передает их ошибочно. [212] Он постоянно опускает технические термины, исторические детали, [213] замалчивает, большей частью, имена различных исторических деятелей. [214] Источники свои он передает по местам весьма неточно и неопределенно [215] и иногда маловразумительно, [216] сокращения делает неуместные, вследствие чего у него получается неправильное представление о ходе исторических событий. [217] Мало того — источники принимаются им почти без критики, со всеми их ошибками (да и не все они собраны им и использованы), а пробелы и недостаток сведений о некоторых событиях в жизни преп. Максима заполняются малообоснованными догадками, высказанными притом категорически спокойно-эпическим тоном, [218] без указания на их гипотетическое значение.
Все это, конечно, сильно обесценивает Vita как исторический документ. Однако нельзя все же утверждать, что пространное житие не имеет для нас никакого значения и что автор его не заслуживает вовсе доверия. Несмотря на то, что наш биограф разделяет все недостатки византийской агиографии IX в., нужно все же признать, что при написании жития преп. Максима он не терял из виду и исторической задачи, старался найти истину и дать правильное и верное жизнеописание св. отца, для чего собрал много источников. Притом он, во всяком случае, не был невеждой, неспособным к историческим работам. Из его труда видно, что он был по тому времени хорошо образован, знаком с философской терминологией [219] и имел, по-видимому, познания и в классической литературе, которые не прочь был иногда выставить некстати [220] в своем труде. В общем, надо признать, что он не отступал от своих источников и не искажал их преднамеренно, и несомненно, что между Vita и теми документами, от которых она зависит, можно найти больше сходства, чем различия. Мало того, весьма важно то обстоятельство, что конфессиональная точка зрения автора Vita не отразилась на правдивости его в изложении исторических событий. Автор — человек религиозный (вероятно, монах), [221] по убеждениям — православный, и притом из ревнителей по вере. На монофелитство он, конечно, смотрит как на ἐναντία μοῖρα καὶ δόξα, [222] κακοδοξία, [223] lues, [224] и в характеристике ереси не щадит красок. [225] Все сторонники ереси [226] выставляются у него в невыгодном свете; религиозная политика Ираклия получает своеобразное неблагоприятное для него освещение. [227] Самое монофелитство представляется новшеством, появившимся вопреки господствовавшему в то время учению о двух волях и двух действованиях, которое разделяли и Сергий, и Ираклий. [228] Все это вполне понятно у автора — ревностного сторонника православия, но и для объективно-исторической оценки событий не может служить препятствием, тем более что точка зрения автора, по существу, является правильной. Отсюда, думается, можно утверждать, что «партийность» биографа не отразилась резко на историческом содержимом жития. То же нужно сказать и об отношении автора Vita к личности преп. Максима. Это отношение — благоговейно-любовное [229] — ни в коем случае не может служить основанием для того, чтобы заподозрить характеристику этого св. мужа в преувеличении (Ἀνὴρ γὰρ ἐκεῖνος οὐ μόνον βίον εἴχον ὑπερφυῆ, ἀλλά καὶ λόγον ἐπιτερπῆ, καὶ ἄθλησιν γενναίαν καὶ ἀπαράθετον). [230] В этом убедится всякий, кто прочтет его сочинение и прислушается к голосу древности. [231] Величественный облик преп. Максима все время сосредоточивает на себе внимание биографа, и этим, может быть, объясняется то обстоятельство, что он так мало занимается учениками преп. отца и впадает относительно них в исторические погрешности. Но, в общем, увлечение личностью преп. Максима не заставляет биографа уклоняться от истины: все лирические излияния автора Vita [232] сами собой выдают свое происхождение и, конечно, не могут быть смешаны с объективно-историческими сообщениями. Отсюда мы заключаем, что агиологический колорит пространного жития вовсе не лишает его исторической ценности, равным образом, ни в задаче, ни в личности, ни во взглядах автора нельзя найти ничего такого, что заставляло бы нас относиться к его показаниям с абсолютным недоверием. [233]
<Пользование в Vita «синаксарным источником»>
Теперь остается только решить вопрос, как биограф пользовался «синаксарным источником» в Vita II–VII, XXI–XXXVII.
Сообразно со сказанным о характере работ биографа, надо предполагать, что, в общем, он и здесь остался верным своему источнику и более или менее точно передал его содержание, хотя, вероятно, игнорировал, по своему обычаю, его хронологические и топографические показания. [234] При этом касательно Vita II–VII нужно заметить, что сведения, сохранившиеся в этих главах, должны иметь для нас безусловную ценность. Место рождения преп. Максима, [235] его служба при дворе в звании протоасикрита, [236] поступление в Хрисопольский монастырь [237] — все это такие факты, которые ни в коем случае не могли быть добыты путем дедукции, а могли лишь быть почерпнуты от современников преп. Максима, хорошо знавших его жизнь. Кроме того, эти факты нисколько не противоречат тем сведениям о преп. Максиме, какие мы имеем из вполне достоверных источников. [238] Вполне, конечно, вероятно, что биограф, передавая эти факты в Vita II–VII по «синаксарному источнику», дополнял его показания своими догадками [239] и писал свое жизнеописание по шаблонному типу византийского жития. Но, мы думаем, это не повлияло существенно на историческую правдивость его показаний: дело в том, что в гл. II–VI (но не VII) речь касается бытовых черт, а так как бытовые особенности сохраняются неизменно в течение веков, то можно думать, что сообщения биографа мало уклоняются от истины, поскольку и жизнь в Византии в IX в. мало отличалась от жизни ее в VII в. [240] Кроме того, не видно, чтобы характер преп. Максима [241] был очерчен в житии шаблонно. Основываясь на этих соображениях, мы думаем, что гл. II–VI Vita должны иметь для нас значение первоисточника.
Впрочем, ценность показаний «синаксарного источника» и основанных на них соображений биографа не одинакова. Указание в житии на появление ереси монофелитской как на мотив принятия преп. Максимом монашества, [242] а затем бегства из монастыря на Запад, [243] — уже одно повторение этого мотива в разных случаях жизни преп. Максима возбуждает подозрение в его достоверности, не говоря уже о том, что это указание не оправдывается и даже противоречит другим достоверным свидетельствам. [244] Так как ошибка эта принадлежит не биографу, а «синаксарному источнику», то мы выясним вопрос о его ценности ниже, когда будем говорить о синаксарной редакции жития преп. Максима. Здесь достаточно отметить только, что ссылка на монофелитство как на мотив принятия преп. Максимом монашества почерпнута именно из «синаксарного источника». Это видно из того, что биограф вполне мог обойтись и без указания данного мотива: ему была известна главная причина принятия преп. Максимом монашества — любовь к уединению, [245] и в его речи в V главе можно было бы выбросить упоминание о ереси, не нарушая вовсе правильного хода мыслей. Если биограф вставил в свою речь упоминание о монофелитстве, то он, несомненно, находился под влиянием «синаксарного источника», в котором названный мотив развит весьма подробно. [246] Тот же «синаксарный источник» послужил биографу основанием для произвольных догадок о причинах оставления Константинополя. Так как биограф вовсе не знал о пребывании преп. Максима в Александрии, то, повествуя о путешествии его в Африку и Рим, он в VII главе опять прибегает к прежнему мотиву для объяснения этого обстоятельства в жизни св. отца и говорит в Vita VII о распространении монофелитства. Опираясь на темные и подозрительные показания (ср. Synaxarium: «Ζήλῷ θείω») своего источника, он пустым риторизмом и собственными измышлениями прикрывает отсутствие у себя исторических сведений о данном периоде жизни преп. Максима и рисует картину невозможно тяжелого положения православных при Ираклии, в силу которого преп. Максим принужден был (будто бы) бежать из Константинополя (resp. Хрисополя). [247] Отсюда Vita VII не может иметь ровно никакой исторической ценности, в силу ошибочности в данном случае «синаксарного источника» и произвольности и неосновательности догадок биографа.
Так же осторожно и с большой критической осмотрительностью нужно относиться и к Vita XXXIV–XXXVII. Здесь особенно надо остерегаться, с одной стороны, витийства автора, с другой — неосмотрительности его в пользовании своими источниками. При написании указанных глав автор Vita располагал, кроме «синаксарного источника», eme Tomus alter ХХХΙΙΙ и Ер. Anastasii apocrisiarii. В отрывке Tomus alter ХХХΙΙΙ содержатся: а) приговор о бичевании, отсечении языка и руки и позорном обведении по городу трех св. исповедников, преп. Максима и двух Анастасиев, и б) краткое замечание об исполнении этого приговора и ссылке всех трех поборников православия в Лазику. Из Hypomnesticum очевидно, что и после казни Анастасий Апокрисарий мог писать. В Synaxarium [248] говорится, что 1) жестокой казни подверглись только преп. Максим и старший Анастасий, младший же Анастасий сослан был во Фракию, что 2) и после этой казни у преп. отца сохранилась способность речи, и что 3) преп Максим, прожив в Лазике ἐπὶ τρισὶ χρόνοις, скончался и был похоронен в монастыре св. Арсения. [249] Опираясь на факт существования письма Анастасия Апокрисиария (написанного из Лазики), биограф решил исправить Tomus alter ХХХIII в том смысле, что наказание простиралось только на преп. Максима и Анастасия Монаха. Такое предположение представлялось ему, быть может, вероятным еще и потому, что об исполнении приговора в Tomus alter ХХХIII было сделано слишком общее замечание, а в синаксаре прямо говорилось, что только один Анастасий (старший) подвергся одинаковой казни со своим учителем. С другой стороны, опираясь опять-таки на письмо Анастасия Апокрисиария, в котором говорилось о ссылке всех трех св. исповедников в Лазику, [250] а также и на свидетельство Tomus alter ХХХIII, биограф решил исправить показание синаксаря о ссылке Анастасия младшего (resp. апокрисиария) во Фракию. Отсюда у него и получилась та картина исповеднического подвига преп. Максима и его учеников, какую он дает в Vita XXXIV–XXXVII. [251] Правда, содержанием указанных источников еще не исчерпывается повествование Vita XXXIV–XXXVII. Подробности о бичевании преп. Максима и учеников его, сообщенные в XXXV главе жития (ἐπιβοῶντες: οἱ τοῖς βασιλικοὶς ἀθειποῦντες θεσπίσμασι κτλ.), ни в одном из названных источников не содержатся. Но, думается, излишне в данном случае предполагать какой-либо особый источник. Описание процедуры бичевания — это такая бытовая черта, которая могла быть привнесена самим биографом, а основанием для описания этого события («ἐπιβοῶντες κτλ.») могло послужить указание в синаксарном источнике на вину преп. Максима: «ὅτι — βασιλεῖ τῷ ἀνθίστεται». [252] Вообще, хотя рассказ Vita о совершении жестокой казни над преп. Максимом блещет яркостью красок и оставляет даже позади скромные и простые (но точные) показания своих источников, однако говорить о каких-либо других источниках для Vita вовсе не приходится. [253] Дело в том, что биограф в главах XXXIV–XXXVII обнаруживает несомненную тенденцию как можно подробнее изобразить последний исповеднический подвиг преп. Максима, о котором так сжато и официально говорили документы. Автор напрягает свое воображение и старается нарисовать ужасную картину во всех мрачных подробностях. Этот обычный у автора прием [254] особенно ярко выступает в XXXVI главе, где биограф говорит о совершении жестокой казни над святым старцем: здесь лиризм автора доходит до такой степени, что без контекста его слова о чудесном даре слова у преп. Максима можно было бы понять в аллегорическом смысле. [255] Несомненно также, что автор дает волю своему воображению, когда утверждает, что палачи отсекли у преп. Максима и Анастасия правые руки потому, что были приведены в ярость чудесным даром слова у св. исповедников: [256] ничего подобного нет в известных нам источниках. Отсечение руки было предусмотрено в приговоре, а вовсе не вызвано случайным обстоятельством. [257] Таким образом, надо признать, что в обработке XXXIV–XXXVII глав биограф слишком много дает места своим субъективным соображениям, догадкам, предположениям. Он допустил излишний критицизм по вопросу об Анастасии Апокрисиарии, конечно, потому, что был незнаком с Hypomnesticum’oм, ввел некоторые неправильные подробности в рассказ об отсечении руки преп. Максима [258] и, наконец, позволил себе осложнить свое повествование добавлениями, иногда прямо фантастического характера. Что касается до глав XXXIX и XL, то здесь биограф в общем добросовестно воспользовался письмом Анастасия Апокрисиария [259] и «синаксарным источником», хотя (по обычаю) опустил точные топографические показания Анастасия, а также свидетельства синаксаря о времени пребывания в Лазике и месте погребения преп. Максима. [260]
<Выводы>
Из всего вышесказанного следует тот вывод, что Vita как исторический документ имеет для нас значение не во всех своих частях и не в равной степени. Глава VII лишена всякой достоверности и так же мало относится к жизни преп, Максима, как пролог или эпилог нашего жития. Главы VIII–XXXIII, XXXVIII–XL не имеют, по существу, для нас значения, ибо мы располагаем всеми теми источниками, на основании которых составлены эти главы. Данная часть Vita важна для нас лишь как своего рода библиографическая рецензия указанных источников и как первый опыт свода их в связное изложение. Впрочем, некоторые добавки к Феофану в главах VIII–XVII (ASS Aug. III, n. 23–29), при проверке их показаниями других достоверных источников — могут иметь для нас существенное значение. Главы XXXIV–XXXVII представляют комбинацию правильных и верных показаний с ложными выводами и догадками, почему при пользовании ими требуют особенной критической осмотрительности. Наконец, главам II–VI (кроме начала V, где идет речь о монофелитстве) надо придавать значение безусловно достоверного источника, конечно, потому, что источник, которым пользовался биограф при составлении этих глав, не сохранился до нашего времени.
Таковы наши выводы относительно исторической достоверности Vita преп. Максима. Они, в общем, весьма печальны, ибо лишают нас права пользоваться большей частью этого жития. Однако мы должны быть благодарны биографу за сохранение драгоценных сведений о первых годах жизни преп. Максима и пользоваться II–VI главами его труда как первоисточником. {4}
2. SYNAXARIUM
<Замечания о тексте синаксарного жития преп. Максима>
Кроме обширного жития преп. Максима, мы владеем еще кратким, синаксарным житием его, полный текст которого напечатан Комбефи в S. Maximi Officium. [261] Содержание его такое (для удобства обозрения разбиваем его на стихи): 1) общее указание времени исповедничества преп. Максима (неверно: при Константине Погонате); 2) жизнь его до принятия монашества (известность и высокое придворное положение протоасикрита); 3) замечание о распространении монофелитства; 4) поступление преп. Максима в Хрисопольский монастырь; 5) путешествие в Рим и участие в Латеранском соборе; 6) литературная деятельность против ереси; 7) возвращение в Константинополь и суд перед сенатом; 8) ссылка преп. Максима во Фракию; 9) твердость его в исповедании православия, отсечение языка и руки и ссылка в Лазику; 10) смерть его в Лазике в преклонном возрасте; 11) погребение его в монастыре св. Арсения; 12) чудеса преп. Максима и участь его учеников.
Текст этого синаксарного жития прошел много редакций: списатели то укорачивали его, то распространяли; многое в нем изменяли по своему усмотрению [262] и допускали много интерполяций. [263] Впрочем, бо́льшая часть синаксарей существует в полном виде. Ученый болландист Делэйэ сличил до 60 рукописей синаксарей; и результаты его исследований, изложенные в Prоруlaeum ad Acta Sanctorum Novembris в виде непрерывного комментария к тексту синаксаря Константинопольской церкви (по кодексу Сирмона, Берлинской библиотеки XII в.), показывают, что синаксарное житие дошло до нас в значительном количестве списков и по содержанию своему в большинстве случаев вполне совпадает с текстом Комбефи (ст. 1–12).
<Время составления синаксаря и его источник>
Древнейшие кодексы синаксаря (cod. Patmiacus № 266, X в. [264] и Hierosolymitanus S. Crucis 40, X–XI вв.) [265] имеют полный синаксарный текст под 13 августа. [266] В таком виде синаксарное житие читается в Минологии императора Василия II (976–1025) под 13 августа, [267] в Menaea magna graeca, [268] в Synaxsarium Sirmondi, [269] а также в славянском переводе в древнем (XII в.) славяно-русском прологе под 21 января. [270] Правда, в некоторых списках встречаются довольно значительные варианты; например, в синаксаре при уставе Константинопольской церкви IX–X вв. отсутствуют 5–12 стихи, [271] а в Synaxarium cod. Tiliani XIII в. [272] нет 12-го стиха; весьма много сокращений находится также в Menologium Sirleti. [273] Однако, в общем, эти варианты нельзя признать существенно важными; объясняются они, главным образом, недостаточностью тех кодексов, в которых они находятся, и имеют против себя массу других текстуальных свидетельств, которые, в общем, подтверждают текст Комбефи. Отсюда текст синаксаря у Комбефи можно признать вполне удовлетворительным для пользования им как историческим документом.
П<ападопуло->Керамевсом открыт и Делэйэ напечатан пролог первоначального синаксаря, [274] из которого видно, что синаксарь был составлен по поручению императора (вероятно, Льва VI, 886–911) [275] путем сокращения житий святых. Таким образом, источником синаксаря послужили пространные жития, [276] может быть, уже собранные в линейные сборники. [277]
<Отношение между Synaxarium и Vita>
Естественно является вопрос: не представляет ли синаксарное житие сокращения Vita — пространного жития преп. Максима, написанного, как мы показали, в начале {5} IX в.?
На это вопрос надо ответить отрицательно. Правда, Vita и другие типы пространного жития во многом сходны с синаксарем по содержанию и расположению исторического материала, [278] однако между ними есть и существенные различия. Время исповеднического подвига преп. Максима относится синаксарем к царствованию Константина Погоната, [279] чего ни в коем случае нельзя вывести из пространного жития, в котором определенно назван Констант, [280] а Константину Погонату приписывается почетная роль поборника православия. [281] Равным образом, нельзя вывести из Vita той подробности синаксаря, что «ἡ πονηρὰ δόξα ἐπὶ τῆς μεγάλης προὔκειτο ἐκκλησίας», [282] а также и тех сведений о трехлетием пребывании преп. Максима в последней ссылке в Лазике и погребении в монастыре св. Арсения, которое мы находим в синаксаре. Наконец, в повествовании о судьбе учеников преп. Максима синаксарь становится в прямое противоречие Vita, когда утверждает, что младший Анастасий был сослан во Фракию, [283] а не Лазику, как говорится в Vita. [284]
Отсюда приходиться предположить, что синаксарь заимствован не из Vita, а из другого исторического документа (не дошедшего до нас) — «синаксарного источника», и что сходство между Vita и синаксарем объясняется зависимостью этих документов от данного (общего для них) источника.
<«Синаксарный источник»>
Сказать что-либо определенно о «синаксарном источнике», конечно, нельзя. Что в содержание его входили те сведения, которые являются общими в Vita и синаксаре, это, по-видимому, не может подлежать сомнению. Весьма вероятно также, что в синаксарном источнике излагалась и история папы Мартина. [285] Наконец, несомненно и то, что синаксарный источник не имел характера полного и обстоятельного повествования о жизни преп. Максима, так как автор Vita уверяет в своем предисловии, [286] что он не знал до себя трудов, содержащих полное жизнеописание св. отца и обнимавших ἅπαντα τὰ τοῦ ἀνδρὸς, т. е. всю историю преп. Максима.
На том основании, что автор пространного жития (Vita), несомненно, перерабатывает свои источники, пользуясь довольно значительным количеством исторических документов, и, кроме того, прибегает иногда к догадкам; о сократителе же (каким является автор синаксаря) естественнее предполагать, что он стоит в большей зависимости от своего источника и не имеет возможности прибегать к разного рода комбинациям, — мы считаем весьма вероятным предположение, что синаксарное житие ближе и непосредственней (хотя и в сокращении) передает свой синаксарный источник, чем Vita. Отсюда мы думаем, что о содержании синаксарного источника можно приблизительно заключать по синаксарному житию преп. Максима.
<Автор и время написания его; степень достоверности его показаний>
Вопрос об авторе и обстоятельствах написания синаксарного источника, конечно, приходится решать предположительно.
Так как первые следы совместного почитания памяти преп. Максима и папы Мартина можно заметить в Палестине, [287] то можно думать, что автором синаксарного источника был палестинский монах. По-видимому, это было лицо, хорошо знавшее об обстоятельствах первой половины жизнедеятельности преп. Максима (может быть, от самого св. отца). По крайней мере, мы не можем указать, чтобы сообщения его о первых годах жизни преп. Максима основывались на каких-либо письменных документах, а потому должны предполагать, что автор синаксарного источника, по крайней мере, входил в живые, непосредственные сношения с лицами, знавшими преп. Максима, и от них почерпнул свои сведения. Достоверность этих сведений несомненна, ибо никак нельзя доказать, что автор выдумал их сам или получил каким-либо дедуктивным путем. {6} Что касается сведений о втором периоде жизнедеятельности преп. Максима в борьбе с монофелитством (ст. 5–12 в синаксаре), то их автор, по-видимому, почерпнул из слухов (λέγεται). [288]
В данном случае он наблюдал за деятельностью и судьбой преп. Максима издалека и сведения о ней получал через несколько рук, и большей частью отрывочно, без систематического порядка. Поэтому представление о втором периоде жизни преп. Максима у него должно было получиться неполное, неясное, сбивчивое, хотя он и был современником всех описанных им событий. Вот все, что мы предположительно можем сказать об авторе синаксарного источника и том пути, каким он получал свои сведения. Непосредственным свидетелем (по крайней мере) всей жизни преп. Максима мы назвать его не можем, хотя это, конечно, не лишает цены некоторые его показания (особенно ст. 2, 4–6 resp. Synaxarium’a).
Что касается времени написания синаксарного источника, то решительное указание на монофелитство как на ересь, по-видимому, указывает на времена после Шестого Вселенского собора, т. е. конец VII в.
Таким образом, происхождение синаксарного источника служит ручательством достоверности, по крайней мере, некоторых его показаний, относящихся к первой половине жизни преп. Максима, а следовательно, говорит и в пользу исторической достоверности и Vita II–VI, и Synaxarium (ст. 2, 4), зависящих от синаксарного источника.
<Замечания об исторической ценности синаксарного жития и находящихся в нем ошибках>
Относительно синаксаря нужно сказать, что хотя он составлен в начале X в., однако ему принадлежит такая же степень достоверности, как и синаксарному источнику, хотя в синаксаре мы уже имеем дело с сокращением и, может быть, даже отрывками этого источника. Так как синаксарный источник, как мы видели, не во всех частях может быть признан безусловно достоверным, то и зависящее от него синаксарное житие преп. Максима не может быть признано свободным от ошибок.
Некоторые ошибки синаксаря объясняются тенденциозностью автора синаксарного источника. Так, например, автор ошибочно ставит принятие преп. Максимом монашества в связь с распространением монофелитства (изданием экфесиса). В данном случае он руководствовался, очевидно, тенденцией представить всю жизнь преп. Максима, известного поборника православия, под углом зрения непрестанной борьбы его против ереси. Отсюда эта борьба с ересью выставляется в синаксаре как мотив, определявший все течение жизни преп. Максима. Вся ошибочность ссылки на этот мотив при объяснении принятия преп. Максимом монашества открывается из вопиющего анахронизма, который вносится ею в биографию св. отца. Если согласиться, что преп. Максим поступил в монастырь по издании экфесиса, т. е. после 638 г., то мы уже ни в коем случае не можем принять свидетельства его письма, что он, уже будучи монахом, присутствовал в Александрии в 633 г. при опубликовании «глав» Кира.
Другие ошибки автора можно объяснить его неосведомленностью, сбивчивостью тех слухов, которыми он пользовался. Таково, например, неправильное указание места ссылки младшего Анастасия (Фракия вместо Лазики) и неверное утверждение, что казнь отсечения руки и языка не простиралась на этого ученика преп. Максима.
Третьи ошибки нужно поставить в вину сократителю. Такова, например, дата исповедничества преп. Максима — при Константине Погонате. Об этом Константине в синаксарях [289] сообщается, что он был убит прислугой в бане Дафн в Сицилии. На самом деле это было с Константом, [290] который официально назывался, действительно, Константином. [291] Вероятно, имя Константина-Константа было дополнено сократительной кличкой Погоната (сын Константа), что и послужило причиной анахронизма в показаниях синаксаря. Равным образом, и общее указание, что преп. Максим пробыл в Лазике 3 года (χρόνοις) могло образоваться из датировки 3 месяцев пребывания преп. Максима в Лазике. [292]
Наконец, в синаксаре есть ошибки или, вернее, неточности, зависящие от того, что автор слишком общо изображает жизнь и деятельность преп. Максима. Отсюда у него получается, что преп. Максим из Хрисополя прямо направился в Рим, что из Рима вернулся в Константинополь с двумя учениками, что он во Фракию был сослан один раз (а не два раза, как на самом деле: в Визию и в Перверы).
Все эти ошибки, однако, нисколько не понижают исторической ценности других сообщений синаксаря, ибо отдельные частные ошибки еще не говорят против достоверности всего документа. [293] Подводя итог всему сказанному, можно утверждать, что ст. 2, 4–6 правдивы и достоверны, ст. 7–11 в общем вероятны, ст. 12 и 1, 3 малодостоверны и нуждаются в поправке (ст. 12 — по вопросу об Анастасии младшем).
3. <ЖИТИЯ СИНАКСАРНОГО ТИПА>
Замечания эти приложимы ко всем другим житиям синаксарного типа, являющимися переработкой синаксаря под влиянием другого агиологического источника. Таковы:
а) Compendium Vindobonense, рукопись Венской Императорской библиотеки, [294] под заглавием «Μηνὶ Αὐγουστω ιγ΄. Ἄθλησις ἐν ἐπιτόμῳ τοῦ ὁσίου πατρὸς ἡμῶν Μαξίμου τοῦ ὁμολογήτου». Синаксарная редакция здесь расширена механической вставкой из Βίος’a о литературной деятельности преп. Максима [295] и некоторыми другими добавлениями. [296] Еще более расширена —
б) Vita Лаврентия, монаха Рутиенского монастыря (в Калабрии), начала XIII в., [297] под заглавием «βίος καὶ μαρτύριον τοῦ πατρὸς ἡμῶν Μαξίμου τοῦ ὁμολογήτου». [298] Текст этого жития в большинстве случаев совпадает с синаксарем [299] и представляет риторическое его расширение.
в) «Συναξαριστὴς» Никодима Святогорца повторяет текст синаксаря, с некоторыми исправлениями на основании других агиологических памятников. [300]
Все эти жития не привносят никаких новых существенных сведений о преп. Максиме по сравнению с теми, которые мы имеем из Vita, Synaxarium и других источников, и потому ни в каких объяснительных замечаниях не нуждаются.
4. <РУКОПИСНЫЕ ЖИТИЯ ПРЕП. МАКСИМА>
В Ватиканской библиотеке сохранилось еще особое житие преп. Максима — «Ἱστορία σύντομος τά κατὰ τὸν μακάριον Μαρτῖνον γεγονότα πάπαν Ῥώμης καὶ τὸν ὁσίου Μαξίμου καὶ τῶν σὺν αὐτῷ» (cod. Vatic. 1671, X в. — рукопись, прежде принадлежавшая Крипто-Ферратскому монастырю, fol. 143–152). [301] Житие это состоит из двух частей: в первой части передается синаксарное известие о преп. Максиме, во второй — предлагается греческий оригинал Hypomnesticum’a Феодосия Гангрского.
[б) По-видимому, особое житие составляет жизнеописание, сохранившееся в Великих Четьих-Минеях под 21 января, л. 726: «Святого отца нашего Максима Исповедника...».] [302]
5. <ЗАМЕЧАНИЕ О РИМСКОМ МАРТИРОЛОГЕ>
Мартиролог римский, составленный Баронио в 1586 г. по приказанию папы Григория XIII, [303] содержит немного сведений о преп. Максиме, притом большей частью ошибочных: «Constantinopoli S. Maximi monachi, doctrina et zelo catholicae veritatis insignis: qui cum adversus Monothelitas strenue decectaret. a Constante imperatore haeretico praecisis manibus (!) ac lingua in Chersonesum (!) relegatus, reddidit spiritum. Tunc etram duo Anastasii, ejus discipuli, aliique plures diversa tormensa et dura exilra (!) sunt experti». [304] Сообщение это важно только для определения памяти преп. Максима в Римской церкви (13 августа), а также и в том смысле, что показывает, как нужно осторожно относиться к показаниям календарных и вообще агиографических документов. Заметим, что мартиролог Баронио составлен под влиянием Menologium Sirleti.
Здесь окончим обозрение агиографических памятников, относящихся к жизнеописанию преп. Максима.
II. <ИСТОРИЧЕСКИЕ ХРОНИКИ>
6. «ХРОНОГРАФИЯ» ФЕОФАНА
Теперь перейдем к оценке сведений о преп. Максиме, изложенным Феофаном в его «Хронографии» и перешедших в пространное житие.
Феофан Исповедник, основатель Сигрианского (близ Кизика) монастыря τοῦ μεγάλου Ἀγροῦ († 818 г.), [305] написал свою «Хронографию» по настояниям Георгия Синкелла, [306] завещавшего ему на смертном одре († ок. 811 г.) продолжать его труд, доведенный до Диоклетиана. [307] Собственные воспоминания Феофана в его «Хронографии» появляются только под 764 г. [308] Отсюда очевидно, что время, подлежащее нашему рассмотрению, он описал по письменным источникам на основе разных древних ἱστοριογράων καὶ λογογράφων, [309] о которых он сам упоминает в своем предисловии. По-видимому, он мог использовать свой материал довольно сносно, ибо он был человеком образованным, в свое время служил при дворе, [310] а в монастыре занимался литературной деятельностью. [311] Но с другой стороны, начав свой труд в 811 г., он окончил его в 813 г., [312] доведя свою хронику от Диоклетиана до своего времени (813 г.); [313] а при такой обширности материала и поспешности работы нельзя, конечно, ожидать от него ни хронологической точности, ни осмотрительности в исторической критике, [314] ни полноты исследования. И, конечно, Феофан не имел бы для нас никакого значения, если бы не было потеряно большинство источников, которыми он пользовался.
Нашему рассмотрению подлежат отрывки, приводимые в Vita, а также специальные показания хроники о преп. Максиме. Таковы отрывки: под 621 г. (по эре Феофана) [315] и 632 г., [316] 2) под 660 г. [317] и 3) даты Латеранского собора, [318] совершения казни над преп. Максимом [319] и изгнания папы Мартина. [320]
Хотя изыскания об источниках Феофана ныне умножились, [321] однако ни одно из вышедших сочинений не касается данных мест. [322] Поэтому нам придется остановиться на Феофане более, чем это было бы желательно.
Для отдела «Хронографии» Феофана под 621 г. мы уже указали источник в «Слове» {7} Анастасия Синаита, с которым Феофан сходен почти дословно. [323] Об Анастасии Синаите нужно сказать, что, хотя он был современником описываемых им событий, [324] однако, следил за ними издали и писал по слухам. И если он заявляет, что говорит «о том, что всем известно», [325] то, во всяком случае, осведомленность его в некоторых пунктах весьма поверхностна. Безусловно достоверен он в показаниях о событиях на Востоке (арабское нашествие); [326] в хронологических рамках этих событий он и помещает сведения о преп. Максиме и папе Мартине, вероятно, в том порядке, в каком они доходили до него путем слухов. [327] Что касается церковной истории на Западе, то сведения Анастасия Синаита оказываются здесь почти сплошь неверными. Он допускает грубый анахронизм, будто Ираклий († 641 г.) после встречи с яковитским патриархом Афанасием [328] отправил письмо папе Мартину (649–653 гг.) и получил от него отказ согласиться на формулу «μία ἐνέργεια»; будто папа Мартин (еще при Ираклии) по поводу экфесиса созвал Латеранский собор, возвестивший православное учение. [329] Очевидно, в данном случае величественная фигура папы Мартина заслонила фигуры других пап, и ему приписана та переписка между Ираклием (resp. его преемниками) и папой Иоанном, [330] которая имела место на 12 лет раньше вступления Мартина на Римскую кафедру. Так как кругозор Анастасия Синаита, в общем, простирался только на Сирию и Палестину, то, само собой разумеется, он не знал о той подготовке унии с монофизитами, которая велась с 616 г. в Константинополе и разрешилась впоследствии появлением ереси монофелитской; он сохранил известие только об униатских переговорах Ираклия с яковитским патриархом Афанасием в Сирии, и с этих переговоров и ведет начало нового лжеучения. Рассказ его о встрече Ираклия с Афанасием нужно признать в общем достоверным. [331]
Феофан, почерпнув свои сведения из Анастасия Синаита, внес в его текст свои поправки: Антиохию, [332] на основании предшествующего своего рассказа (под 620 г.), [333] заменил Иераполем; [334] папу Мартина, писавшего будто бы Ираклию по поводу нового лжеучения, [335] заменил Иоанном, [336] хотя сообщение об этой переписке неправильно отнесено ко времени до объявления «9 глав» Кира в Александрии (в 633 г.), когда папой еще был Гонорий; упоминание об экфесисе в рассказе о Латеранском соборе выпустил. [337] От этого сообщения Феофана еще более выиграли в смысле исторической их достоверности, хотя ошибки в хронологии Римских пап остались у него неисправленными и в таком виде перешли и в Vita.
Теперь остается решить вопрос о том, как нужно смотреть на
Показания Феофана относительно преемства Константинопольских патриархов подтверждаются свидетельством Ἱστορία σύντομος [349] патриарха Никифора († 829), который, по положению своему, конечно, мог знать хронологию своих предшественников; кроме того, несомненно, что он работал по документам, большей частью официальным, [350] и потому может быть принимаем за свидетеля достоверного.
Показания относительно пап Иоанна, Феодора, Мартина, Агафона подтверждаются свидетельством Libellus Pontificalis. Хотя об этой книге в науке спорили весьма много, и ни текст, ни содержание ее не установлены с безусловной точностью, [351] однако, в той части своей, из которой нам приходится черпать сведения, она заслуживает доверия. [352]
Итак, отрывок
Что касается дат Феофана, то, прежде всего, надо заметить, что даты его ведутся по александрийской эре и потому требуют перевода на наше летоисчисление. [356] Но, помимо того, Гоар, [357] Паджи [358] и Геншен (болландист) [359] отметили у Феофана с первого года Ираклия несоответствие между годами от Р. X. и индиктами. Действительно, это несоответствие существует. 1 г. Ираклия = 14 индикту (2 октября) = 602 г. Феофана [360] = 609 г. (602+7) нашего счисления; между тем, индикт 602 г. Феофана будет 13-й, поскольку (602+14):15 = 13; 14-й же индикт соответствует 610–611 гг. нашего счисления. Отсюда видим, что с 1 г. Ираклия Феофан отстает на один год, и, следовательно, для перевода его дат на годы нашей эры надо прибавлять к его годам от Р. X. 9 лет (для сентября-декабря — 8). К сожалению, Феофан не везде отмечает индикты, так что не везде представляется возможность контролировать его хронологические показания. По-видимому, несоответствие индиктов с годами от Р. X. продолжается у Феофана непрерывно, [361] до последнего года Константина Копронима (775 г.). [362] Отсюда видно, что, полагаясь на даты Феофана, всегда можно ошибиться на один год (или даже на два — для сентября–декабря), [363] и что все хронологические указания его в нашем периоде надо исправлять.
[Объяснение этому несоответствию можно найти, если обратить внимание на то, как велись летописи в царствование Ираклия и его преемников. К этому времени относится составление «Пасхальной хроники», доведенной до 18 г. Ираклия. [364] В этой хронике счет годов ведется по константинопольской эре, [365] но год начинается не с 1 сентября (как у Феофана), начала индикта, а с 1 января. [366] При таком счислении под каждым годом хроники могут быть помещены события, относящиеся к двум индиктам: если январь 610 г. относится к 13-му индикту, то сентябрь уже к 14-му. Поэтому в «Пасхальной хронике» под одним годом иногда встречается датировка двух индиктов, [367] хотя большей частью перемена индикта для сентября–декабря только подразумевается. Переводя на свою эру исчисление показаний таких памятников, Феофан всегда должен был относить события, совершившиеся в сентябре–декабре, к новому индикту и, следовательно, к новому году своей хроники. При этом вполне было возможно, что там, где не было помещено никаких событий для конца одного и начала другого года, он мог слить этот год с предшествующим и, таким образом, пропустить один год. Если обратить внимание на то, что «Пасхальная хроника» считает время царствования Фоки 8 лет, а Феофан — 7, то можно допустить, что такое сокращение (пропуск одного года) Феофан сделал между годами Фоки: вероятно, он слил четвертый и пятый год его царствования (606 и 607 гг. «Пасхальной хроники» = 598 г. Феофана). [368] Таким образом, у него и получилась ошибка в счислении, которую мы должны всегда исправлять при пользовании датами Феофана.]
Переводя указанным способом даты Феофана, указанные нами выше, на наше счисление, мы должны казнь преп. Максима отнести к 658 г., [369] ссылку папы Мартина — к 659 г., [370] Латеранский собор — к 649 г.. [371] Из этих дат верна только последняя. Из достоверных источников нам известно, что казнь преп. Максима имела место в 662 г., а ссылка папы Мартина — в 654 г. (см. ниже. гл. V и VI). Хронология Феофана тем более подозрительна, что она не согласна: 1) с показаниями Синаита [372] о том, что папа Мартин пострадал раньше преп. Максима и 2) с порядком перечисления жертв ненависти Константа у Феофана. [373] Очевидно, Феофан даты свои почерпнул из каких-то темных и неверных источников, а может быть, просто руководствовался какими-либо ложными соображениями. Поэтому показания его летописи не могут дать нам твердой опоры для хронологии преп. Максима.
Все сказанное о Феофане приложимо ко всем историкам и хронистам, стоящим от него в зависимости.
7. <ПЕРЕВОД ХРОНИКИ ФЕОФАНА У АНАСТАСИЯ БИБЛИОТЕКАРЯ>
Хронику Феофана мы имеем в древнем (ок. 874 г.) [374] латинском переводе Анастасия Библиотекаря: до времени Юстиниана — в извлечениях, а после него — лишь с небольшими пропусками. [375] После исследований де Боора [376] теперь признается всеми огромное критическое значение этого перевода для текста Феофана, [377] и он едва ли не так важен, как и оригинал. [378] Однако нового, по сравнению с Феофаном, Анастасий Библиотекарь ничего не внес (кроме варианта в числе епископов на Латеранском соборе: 110 вместо 150 Феофана). [379] Поэтому его нельзя рассматривать как особого свидетеля, как делали это ученые историки в старину.
8. <BREVIARIUM ПАТРИАРХА НИКИФОРА>
Современник Феофана, патриарх Константинопольский Никифор (806–815, † 829), [380] написал, по-видимому, в добавление к Феофану [381] Ἱστορία σύντομος, Breviarium. Патриарх Никифор — свидетель беспристрастный [382]и историк добросовестный; хронологическая ценность его показаний (по индиктам, и притом не цифрами, а словами) стоит вне всяких сомнений. [383] К сожалению, у него мы находим упоминание только о том, что преп. Максим и Феодосий были в Африке защитниками православия; [384] впрочем, у него можно видеть прямое указание на то, что диспут преп. Максима с Пирром был в Карфагене. [385]
9. <ПОСЛЕДУЮЩИЕ ВИЗАНТИЙСКИЕ ХРОНИСТЫ>
Дальнейшие византийские хронисты стояли в зависимости от Феофана и не дают нам новых сведений о преп. Максиме.
У Георгия Амартола, хрониста половины IX в., [386] находим общее упоминание о том, что Ираклий был вовлечен Сергием и Афанасием в ересь [387] и что папа Мартин сослан был в Херсонес, а у преп. Максима и двух учеников отсекли правые руки и языки [388] (без всяких дат). У Георгия Кедрина, хрониста начала XII в., [389] находим повторение Феофана. [390] Равным образом, и у Иоанна Зонары (половина XII в.) [391] замечаем пользование Феофаном. Впрочем, наряду с этим у него выступают и другие источники: так, у него находим сообщение, будто диспут преп. Максима с Пирром имел место в Риме, [392] — сообщение, по-видимому, заимствованное у Фотия. [393] Общее замечание о «жестоком наказании» преп. Максима и его учеников и о ссылке папы Мартина [394] за анафематствование на Латеранском соборе ереси монофелитской вполне объяснимо из
Константин Манасси (XII в.) в своих политических стихах не выходит из пределов исторических данных Феофана. [395] Такие же общие замечания о судьбе свв. Мартина и Максима находим у Михаила Глики (XII в.) [396] и Иоиля (начало XIII в.). [397] Synopsis Савы, [398] доведенный до падения Латинской империи [399], повторяет Феофана, [400] но вместе с этим, несомненно, пользуется и Vita S. Maximi, ибо упоминает, что многие слова преп. Максима (может быть, Acta?) записаны учеником его Анастасией и «переданы нам». [401] У хрониста-поэта Ефрема (начало XIII в.) [402] находим общее упоминание о ссылке свв. Мартина и Максима, [403] заимствованное у Зонары.
Таким образом, у византийских хронографов мы не находим пользования какими-либо неизвестными нам источниками, кроме, главным образом, Феофана. Отсюда — значение их ничтожно: они лишь показывают, что греческие историки не располагали другими сведениями, кроме тех, которые были сообщены Феофаном, а может быть, даже и не хотели их приобрести, ибо все хронографы не только не распространяют, а, наоборот, (более или менее) сокращают Феофана.
10. <ПОСЛЕДУЮЩИЕ ЛАТИНСКИЕ ХРОНИСТЫ>
К тем же выводам приводит нас и рассмотрение латинской хронографии.
Из латинских историков до Феофана известен Павел Диакон (род. 720 г., знавший греческий язык), написавший около 744 г. [404] «Историю лангобардов» (De gestis langobardorum), но он сообщает сведения только о политических событиях в Византии за исследуемое нами время [405] и ничего не говорит о преп. Максиме.
Что касается латинских хроник, то они или повторяют Феофана (или, вернее, его латинского переводчика — Анастасия), как Historia miscella; [406] или же, повествуя о папе Мартине (по Lib. Pontificalis), совсем молчат о преп. Максиме, как, например, хроника Регинона, [407] Гериманна Авгиенского, [408] Бернольда, [409] Мариана Скотта. [410]
Таким образом, из хроннстов-историков, писавших на классических языках, для нас имеют значение только Феофан (resp. Анастасий) и Никифор, которые составляют основу позднейшей византийской и латинской хронографии.
Однако преп. Максим был настолько значительной личностью, что его не могли обойти молчанием и восточные хронисты, и, прежде всего, сирийские.
11. <ВОСТОЧНЫЕ ХРОНИКИ>
К сожалению, мы не располагаем всеми известными в науке историческими сочинениями сирийцев: многие из них или еще не изданы, или отсутствуют в нашей библиотеке. [411]
Довольно обстоятельные сведения о преп. Максиме находим у Михаила Сирийца († 1199 г.). Для нашей эпохи он пользовался трудами (псевдо-) Дионисия Тель-Махрского, а также и другими сирийскими, греческими, арабскими и армянскими источниками. [412] Для истории вообще труд Михаила Сирийца, конечно, составляет целое «сокровище», [413] но для истории преп. Максима сообщениями его нужно пользоваться весьма осторожно. Прежде всего, нужно всегда помнить, какой широкий размах может принимать восточная фантазия: в хрониках Востока часто события, разделенные иногда даже веками, сливаются в одно, и, наоборот, разделяются события одной эпохи, смешиваются лица и т. п. [414] Во-вторых, надо всегда иметь ввиду, что авторы-сирийцы топографически отдалены от описываемых ими событий; они смотрят на них со стороны, во многом опираются на малодостоверные слухи и притом всегда понимают их в своей концепции, редко удерживаясь от привычки приукрашивать события цветами своей фантазии. [415] В-третьих, почти все восточные писатели носят яркую печать тенденциозности, поэтому их суждения об исторических фактах и их освещение событий требуют серьезной критики. На беспристрастии их суждений неблагоприятно отзывалась национальная ненависть к Византии и религиозная рознь. Известно, например, как теперь сирийцы-арабы ненавидят греков; та же ненависть существовала и в изучаемую нами эпоху. [416] Далее: большинство среди восточных писателей составляют монофизиты; понятно, что они пишут о греках-«халкидонитах» тенденциозно, сгущают краски, толкуют об их интригах, подкупах, преследованиях, [417] а себя, конечно, величают православными. [418] Понятно также и то, что они вообще недружелюбно относятся к грекам, в частности же — и к преп. Максиму, которого они прямо считают виновником новой «небывалой» ереси и последователем язычника Платона. [419]
Поэтому сообщения восточных историков требуют особенно осмотрительного отношения.
У Михаила Сирийца целая глава посвящена истории преп. Максима и его «ереси». [420] Источником для него служили: 1) «Опровержение ереси Максимина», [421] написанное Симеоном, настоятелем монастыря Кенешре, [422] 2) анонимная хроника, составленная в начале IX в., [423] и 3) сочинения, бывшие под руками у Феофана. Симеон Кинешрейский задался целью написать опровержение учения «халкидонитов», как оно выразилось в новой ереси «максимиан». Так как обычным приемом полемики в то время было сравнение с древними еретиками и указание на то, что данное учение ведет к какой-либо ереси, [424] то Симеон, опровергая учение «максимиан», старался доказать, что это учение ведет свое начало от ереси Феодора Мопсуэстийского. [425] По его мнению, посредствующим звеном между преп. Максимом и Феодором были оригенисты VI в. — палестинские монахи (близ Иерусалима). [426] Однако Симеон в пределах истории не удержался, и, увлеченный полемикой против «максимиан», смешал их с оригенистами. Отсюда у него получилась довольно своеобразная картина истории «максимиан». По его мнению, они учили об апокатастасисе, утверждали, что Христос не выше нас, ибо и мы со временем будем богами, [427] имели манихейские представления о духе и плоти и потому учили о двух (противоположных) волях во Христе. [428] Лжеучение это было разоблачено Сергием, который и донес об этом императору Юстиниану. Тогда патриарх преп. Мина (!) созвал Пятый Вселенский собор, осудивший Феодора Мопсуэстийского и агноэтов (!), которые исповедуют две воли и два действования. [429] К этим сведениям анонимный источник Михаила Сирийца добавляет, что преп. Максим был родом из деревни Гасфин в Тивериадской области, что появился он во времена Константа [430] и первый начал учить о двух волях. [431]
<Смешение у него биографий преп. Максима и Леонтия Византийского>
Поделиться книгой: