Аналитическая психология

216 Подлинно научная установка должна быть непредвзятой. Единственный критерий валидности гипотезы заключается в том, обладает ли эта гипотеза эвристической – т. е. экспланаторной, объяснительной – ценностью. В связи с этим возникает вопрос: можем ли мы рассматривать выдвинутые прежде возможности в качестве валидной гипотезы? Нет никакой априорной причины, почему наличие цели у бессознательных тенденций, лежащих за пределами человека, менее вероятно, чем то, что бессознательное «не может ничего другого, кроме как желать». Только опыт может подсказать нам, какая из гипотез наиболее подходящая. Моей весьма критически настроенной пациентке эта новая гипотеза показалась не совсем правдоподобной. Прежний взгляд, что я был отцом-возлюбленным и в качестве такового представлял собой идеальное разрешение конфликта, было несравненно более привлекательным. Тем не менее ее интеллект обладал достаточной проницательностью, чтобы оценить теоретическую возможность такого предположения. Между тем сновидения продолжали дезинтегрировать личность доктора и раздувать ее до невероятных пропорций. Одновременно с этим произошло нечто, что поначалу заметил только я и что вызвало мое крайнее удивление, а именно нечто вроде тайного подрыва переноса. Ее отношения с одним другом перешли на новый уровень, хотя сознательно она все еще цеплялась за свой перенос. Посему, когда пришло время оставить меня, это стало не катастрофой, а совершенно разумным расставанием. Я имел честь быть единственным свидетелем процесса разрыва. Я видел, как трансличная контрольная точка развила – я не могу назвать это как-то иначе – направляющую функцию и шаг за шагом вобрала в себя все прежние завышенные оценки; как благодаря этому притоку энергии она обрела власть над сопротивляющимся сознательным разумом, хотя пациентка сознательно не замечала происходящего. Из этого мне стало ясно, что сновидения были не просто фантазиями, а саморепрезентациями бессознательных событий, которые позволили психике пациентки постепенно перерасти бессмысленную личную связь[102].

217 Это изменение произошло, как я показал, через бессознательное развитие трансличной контрольной точки; некой виртуальной цели, символически выразившейся в форме, которую можно описать только как видение Бога. Сновидения раздули человеческий образ доктора до сверхчеловеческих пропорций, сделав его исполинским примордиальным отцом, который одновременно является и ветром – отцом, в чьих заботливых руках сновидица покоится, точно младенец. Если считать сознательное и традиционно христианское представление пациентки о Боге ответственным за божественный образ в сновидениях, необходимо обратить особое внимание на искажение. В религиозном отношении моя пациентка придерживалась критической и агностической установки; ее представление о возможном божестве уже давно перешло в сферу непостижимого, т. е. превратилось в полную абстракцию. В противоположность этому образ бога в сновидениях соответствовал архаическому представлению о природном демоне, существе, подобном Вотану. θεός το πνεύµα – «Бог есть Дух» – переводится здесь обратно в первоначальную форму, где πνεύµα значит «ветер»: Бог есть ветер, более сильный и могущественный, чем человек, невидимый дух-дыхание. Как древнееврейское ruah, так и арабское ruh обозначают дыхание и дух[103]. Из сугубо личной формы сновидения создают архаический образ бога, который бесконечно далек от сознательного представления о Боге. Можно возразить, что это просто инфантильный образ, детское воспоминание. Я не стал бы спорить с подобным предположением, если бы речь шла о старце, сидящем в небесах на золотом троне. Однако здесь нет и следа сентиментальности такого рода; вместо этого мы имеем примордиальную идею, которая может быть соотнесена только с архаической ментальностью.

218 Эти первопредставления, немало примеров которых я привел в своей книге «Символы трансформации», вынуждают нас, говоря о бессознательном материале, провести иное различие, нежели между «досознательным» и «бессознательным», или «подсознательным» и «бессознательным». Основания для таких различий нет необходимости обсуждать здесь. Каждое из этих понятий обладает своей определенной ценностью и заслуживает дальнейшего развития как определяющей точки зрения. Фундаментальное различие, провести которое меня заставил опыт, не претендует ни на что больше. Из сказанного выше должно быть очевидно, что мы должны выделять в бессознательном слой, который можно назвать личным бессознательным. Материал, содержащийся в этом слое, имеет личную природу, ибо носит характер отчасти приобретений в рамках жизни индивида, а отчасти психологических факторов, которые с равным успехом могли быть осознанными. Вполне понятно, что несовместимые психологические элементы подвержены вытеснению и, следовательно, бессознательны. Однако, с другой стороны, это подразумевает возможность сделать и сохранять вытесненные содержания сознательными, как только они распознаны. Мы распознаем эти материалы как личные содержания благодаря тому, что можем обнаружить их влияние, или их частичную манифестацию, или их источник в нашем личном прошлом. Они суть интегральные компоненты личности, и их утрата для сознания вызывает неполноценность в том или ином отношении – неполноценность, более того, которая носит психологический характер не столько органического увечья или врожденного дефекта, сколько некоего дефицита, который порождает чувство морального негодования. Чувство моральной неполноценности всегда указывает на то, что отсутствующий элемент есть нечто, что, судя по этому чувству, не должно отсутствовать или может быть осознано, если только приложить к этому соответствующие усилия. Моральная неполноценность возникает не из столкновения с общепринятым и, в некотором смысле, произвольным моральным законом, но из конфликта с собственной самостью, которая, ради психического равновесия, требует восполнения дефицита. Когда бы ни возникло чувство моральной неполноценности, оно свидетельствует не только о потребности ассимилировать бессознательный компонент, но и о возможности такой ассимиляции. В конечном счете именно моральные качества человека заставляют его – либо через непосредственное признание необходимости, либо косвенно, через болезненный невроз – ассимилировать свою бессознательную самость и осознать себя полностью. Тот, кто выбрал такой путь самореализации, должен неизбежно довести до сознания содержания личного бессознательного, тем самым существенно расширив сферу своей личности. Хочу добавить, что это расширение затрагивает в первую очередь моральное сознание, знания человека о самом себе, ибо бессознательные содержания, высвобожденные и переведенные в сферу сознания с помощью анализа, обычно неприятны. Именно по этой причине эти желания, воспоминания, тенденции, планы и т. д. и были вытеснены изначально. Это содержания, которые выявляются почти таким же образом в ходе подробной исповеди, хотя и в более ограниченной степени. Остальное вскрывается, как правило, в ходе анализа сновидений. Интересно наблюдать, как сновидения выносят наверх – фрагмент за фрагментом – самые важные моменты. Материал, который добавляется в сознание, способствует значимому расширению горизонта, более глубокому знанию себя, которое, как ничто иное, призвано гуманизировать человека. Но даже знание себя, каковое все мудрецы считали самым лучшим и действенным, оказывает разное влияние на разные характеры. В ходе практического анализа мы делаем немало замечательных открытий в этом отношении, однако этот вопрос я рассмотрю в следующей главе.

219 Как показывает мой пример с архаической идеей бога, бессознательное, по всей видимости, содержит не только личные приобретения. Моя пациентка совершенно не осознавала происхождение «духа» от «ветра» или параллелизма между ними. Это содержание не было продуктом ее размышлений, и ее никогда этому не учили. Соответствующий фрагмент Нового Завета – το πνεύµα πνεϊ όπου τέλει – был недоступен ей, ибо она не знала греческого. Если бы мы решились принять это за сугубо личное приобретение, можно было бы говорить о так называемой криптомнезии[104], бессознательном припоминании мысли, которую сновидица где-то вычитала раньше. Против такой возможности в данном конкретном случае мне нечего возразить, но я видел достаточно много других случаев – некоторые из них я привел в упомянутой выше книге, – где криптомнезию можно с уверенностью исключить. Даже если бы это был случай криптомнезии, что мне кажется маловероятным, нам по-прежнему нужно объяснить предрасположенность, благодаря которой именно этот образ сохранился в памяти и позже, как выразился Земон, был «экфорирован» (εχφορειν, лат. efferre – «производить»). В любом случае, идет ли речь о криптомнезии или нет, мы имеем дело с подлинным и абсолютно примитивным образом бога, который вырос в бессознательном цивилизованного человека и вызвал там живой эффект – эффект, который вполне может дать специалисту по психологии религии пищу для размышлений. В этом образе нет ничего, что можно было бы назвать личным: это всецело коллективный образ, этническое происхождение которого давно известно. Здесь мы видим исторический и повсеместно распространенный образ, который вновь обрел свое существование через естественную психическую функцию. Это не удивительно, поскольку моя пациентка родилась на свет с человеческим мозгом, который и сегодня предположительно функционирует так же, как и в глубокой древности. Мы имеем дело с реактивированным архетипом, как я обозначил эти первообразы в другом месте[105]. Последние вновь вызваны к жизни примитивным, основанном на аналогиях образе мышления, свойственном сновидениям. Это вопрос не унаследованных идей – это вопрос унаследованных мыслительных шаблонов[106].

220 Учитывая эти факты, мы должны допустить, что бессознательное содержит не только личные, но и безличные, коллективные компоненты в форме унаследованных категорий[107] или архетипов. Посему я выдвинул гипотезу, что на глубинных уровнях бессознательного коллективные содержания пребывают в относительно активном состоянии. Вот почему я говорю о коллективном бессознательном.

II. Явления, вызванные ассимиляцией бессознательного

221 Процесс ассимиляции бессознательного дает начало некоторым весьма примечательным явлениям. У некоторых пациентов он вызывает безошибочное и часто неприятное повышение самоуверенности и тщеславия: они думают только о себе, они знают все, они воображают себя полностью осведомленными обо всем, что касается их бессознательного, они убеждены, что прекрасно понимают все, что из него вытекает. Во время беседы с врачом они все больше и больше задирают нос. Другие, напротив, чувствуют себя все более и более подавленными, теряют уверенность в себе и с унылой покорностью принимают все удивительные вещи, которые продуцирует бессознательное. Первые, преисполнившись собственной важности, берут на себя ответственность за бессознательное, которая выходит за все разумные пределы; другие в итоге снимают с себя всякую ответственность и мучительно ощущают бессилие эго перед судьбой, действующей через бессознательное.

222 Если мы проанализируем эти два типа реакции более тщательно, то обнаружим, что за оптимистической самоуверенностью первого кроется глубокое чувство беспомощности, по отношению к которому сознательный оптимизм действует как безуспешная компенсация. Пессимистическое смирение других, напротив, маскирует непокорную волю к власти, по своей силе и уверенности гораздо превосходящую сознательный оптимизм первого типа.

223 Этими двумя типами реакции я обозначил только две грубые крайности. Более тонкая градация лучше бы соответствовала реальности. Как я уже говорил в другом месте, каждый анализанд вначале бессознательно злоупотребляет новообретенным знанием в интересах своей ненормальной, невротической установки, если, разумеется, уже на ранних стадиях он не освободился от симптомов настолько, чтобы иметь возможность вообще отказаться от дальнейшего лечения. Важным фактором является то, что на ранних стадиях все понимается на объективном уровне, то есть без различения между имаго и объектом, в результате чего все соотносится непосредственно с объектом. Таким образом, человек, для которого «другие люди» суть объекты первостепенной важности, из любого знания о себе, которое он, возможно, усвоил на данной стадии анализа, неизбежно сделает следующий вывод: «Ага! Так вот они какие, другие люди!» Как следствие, он будет убежден, что его долг, согласно его природе – толерантной или иной – просвещать мир. Но другой человек, который чувствует себя скорее объектом своих ближних, нежели их субъектом, будет тяготиться этим знанием и впадет в депрессию. (Естественно, я оставляю в стороне те многочисленные и более поверхностные натуры, которые сталкиваются с этими проблемами только между прочим.) В обоих случаях отношение к объекту подкрепляется – в первом случае в активном, во втором случае в реактивном смысле. Коллективный элемент заметно акцентуируется. Первый расширяет сферу своей деятельности, второй – сферу своего страдания.

224 Для описания определенных базовых черт невротической психологии власти Адлер предложил термин «богоподобие». Тот же термин я могу заимствовать из «Фауста» и использовать его в смысле, в котором он употреблен в известном отрывке, где Мефистофель пишет в альбоме студента «Eritis sicut Deus, scientes bonum et malum»[108], а в сторону замечает:

Змеи, моей прабабки, следуй изреченью,Подобье божие утратив в заключенье! [109]

Богоподобие, очевидно, относится к знанию, знанию добра и зла. Анализ и осознание бессознательных содержаний порождают определенную более высокую толерантность, благодаря которой могут быть приняты даже относительно неудобоваримые фрагменты бессознательной характерологии. Эта толерантность может выглядеть очень мудрой, но часто представляет собой не более чем красивый жест, который влечет за собой всевозможные последствия. Были объединены две сферы, которые прежде мы тщательно старались не смешивать. После преодоления значительного сопротивления достигается союз противоположностей, по крайней мере, по всем внешним признакам. Полученное таким образом более глубокое понимание, соприкосновение того, что раньше было разделено, и, следовательно, очевидное преодоление морального конфликта, порождают чувство превосходства, которое вполне может быть выражено термином «богоподобие». Однако на другой тип темперамента то же самое соседство добра и зла может оказать совсем иное влияние. Не каждый почувствует себя сверхчеловеком, героем, держащим в руках весы добра и зла. Кому-то может показаться, что он – беспомощный предмет, зажатый между молотом и наковальней; вовсе не Геркулес на распутье, а скорее корабль без руля и без ветрил, швыряемый волнами между Сциллой и Харибдой. Ибо, сам того не зная, он оказывается втянутым в, пожалуй, величайший и древнейший из человеческих конфликтов и вынужден переживать муки, которые рождает столкновение вечных принципов. Возможно, он почувствует себя Прометеем, прикованным к Кавказу, или распятым. В этом случае уместно говорить о «богоподобии» в страдании. Богоподобие, безусловно, не есть научное понятие, хотя оно точно характеризует психологическое состояние, о котором идет речь. Я также не надеюсь, что каждый читатель сразу уловит своеобразное состояние, подразумеваемое «богоподобием». Данный термин слишком тесно связан со сферой belles-lettres. Посему мне, вероятно, следует дать более точное описание этого состояния. Инсайт и понимание, достигнутые анализандом, обычно открывают ему многое из того, что прежде было бессознательным. Естественно, он применяет эти знания к своему окружению; в результате он видит или думает, что видит, много вещей, которые прежде оставались невидимы. Поскольку его знание оказалось полезно для него, он не сомневается, что оно будет полезно и для других. В результате он зачастую становится высокомерным; возможно, в основе его высокомерия лежат лучшие побуждения, но оно тем не менее сильно раздражает. Ему кажется, будто он обладает ключом, который открывает многие, если не все двери. Сам психоанализ обладает такой же вкрадчивой бессознательностью относительно своих ограничений, что отчетливо видно по тому, как он поступает с произведениями искусства.

225 Поскольку человеческая природа состоит не только из света, но и изобилует тенями, инсайт, достигнутый в ходе практического анализа, часто оказывается несколько болезненным, тем более если, как это обычно бывает, человек ранее пренебрегал другой стороной. Следовательно, есть люди, которые принимают свой новообретенный инсайт близко к сердцу, на самом деле слишком близко, совершенно забывая, что они не единственные, у кого есть теневая сторона. Они позволяют себе впасть в недолжную депрессию и склонны сомневаться во всем, нигде не находя ничего истинного. Вот почему многие превосходные аналитики никак не могут заставить себя опубликовать свои мысли, ибо психическая проблема, как они ее видят, настолько огромна, что им кажется почти невозможным подойти к ней с научной точки зрения. Оптимизм одного человека делает его самонадеянным, в то время как пессимизм другого делает его излишне тревожным и мрачным. Таковы формы, которые принимает великий конфликт, если свести его к меньшим масштабам. Но даже в этих меньших пропорциях суть конфликта нетрудно распознать: и высокомерию одного, и унынию другого свойственна неуверенность относительно их границ. Один чрезмерно раздут, другой чрезмерно сжат. Их индивидуальные границы стираются. Если принять во внимание тот факт, что в результате психической компенсации великое смирение оказывается очень близко к гордыне и что «гордыня до добра не доведет», мы легко сможем обнаружить за надменностью определенные черты тревожного чувства неполноценности. На самом деле мы ясно увидим, как неуверенность заставляет энтузиаста раздувать истины, в которых он не уверен, и привлекать прозелитов на свою сторону, дабы его последователи могли доказать ему ценность и достоверность его собственных убеждений. Его знания не приносят счастья, которое позволило бы ему выстоять в одиночку: в глубине души он чувствует себя изолированным. Тайный страх остаться наедине с этими знаниями побуждает его высказывать свои мнения и толкования, будь они кстати или некстати, ибо только убеждая кого-то другого, он чувствует себя защищенным от тревожащих душу сомнений.

226 С нашим угнетенным другом все наоборот. Чем больше он отдаляется и прячется, тем сильнее становится его тайная потребность быть понятым и признанным. Хотя он говорит о своей неполноценности, на самом деле он не верит в нее. В нем возникает упрямая убежденность в собственных непризнанных достоинствах, а вместе с ней – чувствительность к малейшему осуждению. Своим видом он напоминает человека, неправильно понятого и лишенного того, что причитается ему по праву. Таким образом, он питает болезненную гордость и высокомерное недовольство. Хотя это последнее, к чему он стремится, его окружение вынуждено платить за это высокую цену.

227 Оба одновременно слишком малы и слишком велики; их индивидуальное среднее, которое никогда не было достаточно прочным, теперь становится более шатким, чем когда-либо. Было бы почти гротеском описывать такое состояние как «богоподобное». Но поскольку каждый по-своему выходит за рамки своих человеческих пропорций, оба немного «сверхчеловечны» и, следовательно, образно говоря, богоподобны. Если мы хотим избежать использования этой метафоры, я бы предложил говорить о «психической инфляции». Данный термин кажется мне вполне подходящим, ибо состояние, которое мы обсуждаем, подразумевает расширение личности за пределы индивидуальных границ, другими словами, состояние раздутости. В таком состоянии человек заполняет пространство, которое обычно заполнить не в силах. Он может заполнить его только путем присвоения себе содержаний и качеств, которые существуют для самих себя, а потому должны оставаться за пределами наших границ. То, что лежит вне нас, принадлежит либо кому-то другому, либо всем, либо никому. Поскольку психическая инфляция отнюдь не является феноменом, вызванным исключительно анализом, но часто наблюдается и в обычной жизни, мы можем исследовать ее и в других случаях. Распространенный пример – способ, каким многие люди отождествляют себя со своим делом или своими титулами. Должность, которую я занимаю, безусловно, моя заслуга; но это также коллективный фактор, который исторически возник благодаря сотрудничеству многих людей и зависит исключительно от коллективного одобрения. Посему, когда я идентифицирую себя со своей должностью или титулом, я веду себя так, словно я сам являюсь целым комплексом социальных факторов, из которых состоит эта должность, или как будто я выступаю не только носителем должности, но и одновременно одобрением общества. Я необычайно расширил себя и узурпировал качества, которые существуют не во мне, а вне меня. L’état c’est moi[110] – вот девиз таких людей.

228 В случае инфляции через знание мы имеем дело с чем-то похожим в принципе, но психологически более тонким. Здесь инфляцию вызывает не благородство занятия, а значимые фантазии. Поясню, что я имею в виду, на примере из практики. Для этого я выбрал случай одного душевнобольного, которого знал лично и который также упоминается в статье Медера[111]. Этот случай характеризуется высокой степенью инфляции. (При психических расстройствах мы можем наблюдать все явления, которые у нормальных людей присутствуют лишь мимолетно, в более грубой и преувеличенной форме.[112]) Пациент страдал параноидальной деменцией с мегаломанией. В частности, он разговаривал по телефону с Богородицей и другими великими личностями. В человеческой реальности он был учеником слесаря и в возрасте девятнадцати лет был признан неизлечимо больным. Он никогда не отличался особым умом, однако, среди прочего, пришел к удивительной мысли, что мир – книжка с картинками, страницы которой он мог перелистывать по собственному желанию. Доказательство было довольно простым: стоило ему повернуться, как его взору открывалась новая страница.

229 Это «мир как воля и представление» Шопенгауэра в примитивной конкретности видения. Потрясающая идея, рожденная из крайнего отчуждения и изоляции от мира, но настолько наивно и просто выраженная, что поначалу можно только улыбнуться ее нелепости. И все же этот примитивный взгляд лежит в самом сердце блестящего восприятия мира Шопенгауэром. Только гений или сумасшедший мог настолько освободиться из пут реальности, чтобы увидеть мир как книгу с картинками. Пациент действительно выработал такое видение, или оно просто случилось с ним? Его патологическая дезинтеграция и инфляция указывают скорее на последнее. Теперь не он думает и говорит, но оно думает и говорит внутри него: он слышит голоса. Таким образом, разница между ним и Шопенгауэром заключается в том, что в нем видение осталось на стадии спонтанного новообразования, в то время как Шопенгауэр абстрагировал его и выразил на универсальном языке, подняв из темных глубин на ясный свет коллективного сознания. Впрочем, было бы совершенно неверно полагать, что видение пациента носило сугубо личный характер или ценность, как если бы оно принадлежало ему самому. Будь оно так, он был бы философом. Но гениальный философ лишь тот, кто может преобразовать примитивное и чисто природное видение в абстрактную идею, принадлежащую общему котлу сознания. Это достижение, и только оно, составляет его личную ценность, которую он может считать своей заслугой, не рискуя при этом впасть в инфляцию. Но видение больного – это безличная ценность, естественный нарост, от которого он не в силах защититься и который поглощает его и «уносит» из мира. Вместо того чтобы обуздать эту идею и превратить ее в философский взгляд на мир, пациент позволил ее величию раздуть себя до патологических масштабов. Личная ценность всецело заключается в философском достижении, а не в первичном видении. Для философа видение есть просто часть общего достояния человечества, в котором, в принципе, каждый имеет свою долю. Золотые яблоки падают с одного дерева, и неважно, соберет их слабоумный ученик слесаря или Шопенгауэр.

230 Однако из этого примера следует извлечь еще один урок, а именно, что трансличные содержания суть не просто инертная или мертвая материя, которая может быть аннексирована по желанию. Скорее, они – живые сущности, которые обладают особой притягательной силой для сознательного разума. Отождествление себя со своей должностью или титулом действительно весьма заманчиво; именно поэтому так много людей представляют собой не что иное, как декорум, навязанный им обществом. Напрасно было бы искать личность под такой скорлупой. Внутри мы обнаружим очень жалкое маленькое существо. Вот почему должность – или любая другая внешняя скорлупа – ценится так высоко: она обеспечивает легкую компенсацию личных недостатков.

231 Внешние аттракции, такие как должности, титулы и другие социальные регалии, отнюдь не единственные вещи, которые вызывают инфляцию. Это просто безличные величины, которые лежат вне общества, в коллективном сознании. Но как существует общество вне индивида, так существует и коллективная психика вне личной психики, а именно коллективное бессознательное, скрывающее, как показывает пример выше, элементы, ничуть не менее притягательные. Как один человек может неожиданно вступить в мир со всеми своими профессиональными достоинствами и титулами («Messieurs, a présent je suis Roy»[113]), так и другой может с такой же внезапностью исчезнуть из него, если ему доведется узреть один из тех могучих образов, кои придают миру иной облик. Это магические représentations collectives[114], лежащие в основе всякого лозунга, броского слова и, на более высоком уровне, языка поэта и мистика. Мне вспоминается другой душевнобольной, который не был ни поэтом, ни кем-то выдающимся, просто тихим и довольно сентиментальным от природы юношей. Он влюбился в девушку и, как это часто случается, не стал выяснять, взаимна ли его любовь. Его примитивное participation mystique сочло само собой разумеющимся, что его волнение передалось другому, что, естественно, часто встречается на более низких уровнях человеческой психологии. Таким образом он создал сентиментальную любовную фантазию, которая внезапно рухнула, когда он обнаружил, что девушка и знать его не желает. Он был в таком отчаянии, что пошел прямо к реке с тем, чтобы утопиться. Был поздний вечер, и в темной воде отражались звезды. Ему казалось, что звезды плывут по течению парами, и его охватило чудесное чувство. Он забыл о своих суицидальных намерениях и завороженно смотрел на странную, сладкую драму. Постепенно он осознал, что каждая звезда – это лицо, и что все эти пары были влюбленные, которые плывут по реке в нежных объятиях. К нему пришло совершенно новое понимание: все изменилось – его судьба, его разочарование, даже его любовь отступили на задний план. Воспоминания о девушке стали отдаленными, размытыми; вместо этого он почувствовал, что ему обещаны неисчислимые богатства. Он знал, что несметное сокровище было спрятано в соседней обсерватории. В результате он был арестован полицией в четыре часа утра, когда пытался проникнуть в здание.

232 Что же случилось? В его бедной голове мелькнуло дантевское видение, красоту которого он никогда бы не понял, прочитав его в стихотворении. Но он увидел его и изменился. Что больше всего ранило его, теперь было далеко; новый и невообразимый мир звезд, беззвучно летящих далеко за пределами этой скорбной земли, открылся ему в тот момент, когда он перешагнул «порог Прозерпины». Предчувствие неописуемого богатства – и кого эта мысль могла не тронуть? – явилось ему как откровение. Для его бедной головы это было слишком. Он утонул не в реке, но в вечном образе, и его красота увяла вместе с ним.

233 Как один человек может раствориться в своей социальной роли, так и другой может быть поглощен внутренним видением и оказаться потерянным для своего окружения. Многие глубинные трансформации личности, такие как внезапные обращения и прочие масштабные изменения разума, проистекают из притягательной силы коллективного образа[115], который, как показывает настоящий пример, может вызвать такую высокую степень инфляции, что вся личность дезинтегрирует. Эта дезинтеграция есть психическое заболевание временного или постоянного характера, «расщепление разума» или «шизофрения», согласно терминологии Блейлера[116]. Патологическая инфляция, естественно, зависит от некоторой врожденной слабости личности перед автономией коллективных бессознательных содержаний.

234 Вероятно, мы окажемся к истине ближе всего, если предположим, что сознательная и личная психика зиждется на широком основании наследуемой и универсальной психической предрасположенности, которая как таковая бессознательна, и что наша личная психика имеет такое же отношение к коллективной психике, как индивид к обществу.

235 Подобно тому, как индивид есть не только уникальное и отдельное существо, но и существо социальное, человеческий разум есть не только самодостаточный и исключительно индивидуальный феномен, но и феномен коллективный. Как определенные социальные функции или инстинкты противопоставлены эгоцентрическим интересам индивидов, так и определенные функции или тенденции человеческой психики противопоставлены, в силу своей коллективной природы, индивидуальным потребностям. Причина этого кроется в том, что каждый человек рождается с высоко дифференцированным мозгом. Это делает его способным к широкому спектру психических функций, которые не развиваются онтогенетически и не приобретаются. Но, поскольку человеческий мозг дифференцирован по единому принципу, ментальное функционирование, которое благодаря этому стало возможным, также является коллективным и универсальным. Это объясняет, например, почему бессознательные процессы наиболее удаленных друг от друга народов и рас демонстрируют весьма примечательное сходство, которое проявляется, среди прочего, в удивительных, но хорошо подтвержденных аналогиях между формами и мотивами автохтонных мифов. Универсальное сходство в строении человеческого мозга ведет к универсальной возможности единообразной ментальной функции. Эта функция – коллективная психика. Поскольку существуют различия, обусловленные расой, племенем и даже семьей, существует также коллективная психика, ограниченная расой, племенем и семьей, стоящая над «универсальной» коллективной психикой. По выражению Пьера Жане[117], коллективная психика включает в себя parties inférieures[118] психических функций, то есть те глубоко укоренившиеся, почти автоматические части индивидуальной психики, которые наследуются и обнаруживаются всюду и, таким образом, являются безличными, или сверхличными. Сознание плюс личное бессознательное составляют parties supérieures[119] психических функций, то есть те части, которые развиваются онтогенетически и приобретаются. Следовательно, индивид, который аннексирует бессознательное наследие коллективной психики к тому, что он накопил в ходе онтогенетического развития, как если бы это была часть последнего, расширяет сферу своей личности недолжным образом и страдает от последствий. Поскольку коллективная психика включает parties infé-rieures психических функций и, таким образом, формирует основу каждой личности, она подавляет и обесценивает последнюю. Это проявляется в вышеупомянутом снижении уверенности в себе или в бессознательном усилении значимости эго вплоть до патологической воли к власти.

236 Переводя личное бессознательное в сферу сознания, анализ делает субъекта чувствительным к вещам, которые он обычно подмечает в других, но никогда в себе. В результате он становится менее уникальным как индивид и более коллективным. Его коллективизация не всегда есть шаг к плохому; иногда она может обернуться во благо. Есть люди, которые подавляют свои лучшие качества и сознательно дают волю инфантильным желаниям. В первую очередь в сознание привносятся сугубо личные содержания; но к ним прикреплены коллективные элементы бессознательного, вездесущие инстинкты, качества и идеи (образы), а также все те «статистические» квоты усредненной добродетели и усредненного порока, которые мы имеем в виду, когда говорим: «В каждом есть что-то от преступника, гения и святого». Таким образом, возникает живая картина, в которой содержится почти все, что движется по шахматной доске мира, хорошее и плохое, высокое и низкое. Постепенно формируется чувство солидарности с миром, которое ощущается многими натурами как нечто в высшей степени позитивное и которое в некоторых случаях оказывается решающим фактором в лечении невроза. Я сам видел людей, которым в таком состоянии впервые в жизни удалось вызвать любовь и даже испытать ее самим; или которые, осмелившись прыгнуть в неизвестность, оказывались вовлечены в ту самую судьбу, для которой они были предназначены. Я видел немало и тех, кто годами пребывал в состоянии предприимчивой эйфории. Я часто слышал, как такие случаи называли блестящими примерами аналитической терапии. Однако я должен отметить, что представители этого эйфорического и предприимчивого типа настолько недифференцированы от мира, что никто не может считать их полностью излеченными. На мой взгляд, они так же здоровы, как и не здоровы. У меня была возможность наблюдать за жизнью таких пациентов, и нужно признать, что многие из них выказывали симптомы дезадаптации, которая, если она сохраняется долго, постепенно приводит к бесплодию и однообразию, столь характерным для тех, кто лишил себя своего эго. Здесь я снова говорю о пограничных случаях, а не о менее ценных, нормальных, средних людях, для которых вопрос адаптации носит скорее технический, нежели проблематический характер. Если бы я был больше терапевтом, чем исследователем, я, естественно, не мог бы избежать определенного оптимизма в своих суждениях, ибо мои глаза были бы прикованы к количеству излечившихся. Но мою совесть как исследователя интересует не количество, а качество. Природа аристократична, и один полноценный человек перевешивает десять менее полноценных. Мои глаза следили за полноценными людьми; благодаря им я понял сомнительность результатов сугубо личного анализа, а также причины этой сомнительности.

237 Если через ассимиляцию бессознательного мы ошибочно включим коллективную психику в перечень личных психических функций, распад личности на ее парные противоположности будет неизбежен. Помимо уже рассмотренной пары противоположностей, мегаломании и чувства неполноценности, которые так болезненно проявляются при неврозах, есть много других, из которых я выделю только моральную пару, а именно добро и зло. Специфические добродетели и пороки человечества содержатся в коллективной психике, как и все остальное. Один человек считает коллективную добродетель своей личной заслугой, другой видит в коллективном пороке свою личную вину. И то, и другое иллюзорно, как мегаломания и чувство неполноценности, ибо воображаемые добродетели и воображаемые пороки – просто моральная пара противоположностей в коллективной психике, которые стали ощутимыми или осознанными искусственно. Сколько таких пар противоположностей содержится в коллективной психике, мы видим на примере дикарей: один наблюдатель будет превозносить в них величайшие добродетели, другой зафиксирует о том же племени самые худшие впечатления. Для дикаря, чья личная дифференциация, как мы знаем, только начинается, оба суждения верны, ибо его психика в основе своей коллективна и, следовательно, по большей части бессознательна. Он все еще более или менее идентичен коллективной психике и по этой причине одинаково разделяет коллективные добродетели и пороки без какой-либо личной атрибуции и без внутреннего противоречия. Противоречие возникает тогда, когда начинается личное развитие и когда разум обнаруживает непримиримую природу противоположностей. Следствием этого открытия является конфликт вытеснения. Мы хотим быть добрыми, а потому должны вытеснять все злое; на этом рай коллективной психики заканчивается. Вытеснение коллективной психики было абсолютно необходимо для развития личности. У примитивов развитие личности, или, точнее, отдельного человека, есть вопрос магического престижа. Фигура знахаря или вождя стоит на первом месте: оба выделяются необычностью своих украшений и образом жизни, отражающими их социальные роли. Уникальность внешних атрибутов отличает их от остальных; другой источник усиления сегрегации – обладание особыми ритуальными секретами. Этими и подобными средствами дикарь создает вокруг себя оболочку, которую можно назвать персоной (маской). Маски, как мы знаем, на самом деле используются примитивами в тотемных церемониях – например, как средство совершенствования или изменения личности. Таким образом выдающийся индивид, очевидно, удаляется из сферы коллективной психики, и в той степени, в которой ему удается отождествить себя со своей персоной, удаляется из нее фактически. Это удаление означает магический престиж. Можно утверждать, что движущей силой этого развития выступает воля к власти. Однако в этом случае мы забываем о том, что выстраивание престижа всегда является результатом коллективного компромисса: должен быть не только тот, кто жаждет престижа, но должна быть и публика, которая могла бы наделить его этим престижем. Следовательно, ошибочно полагать, что престиж рождается из индивидуальной воли к власти; напротив, это всецело коллективное дело. Поскольку обществу нужна магически действующая фигура, оно использует эту потребность во власти одного и волю к подчинению остальных как средство, и, таким образом, содействует росту личного престижа. Последнее есть феномен, который, как показывает история политических институтов, имеет первостепенное значение для сообщества наций.

238 Важность личного престижа трудно переоценить, ибо возможность регрессивного растворения в коллективной психике представляет собой реальную опасность не только для выдающегося человека, но и для его последователей. Эта возможность, скорее всего, возникнет тогда, когда будет достигнута конечная цель завоевания престижа – всеобщее признание. В этом случае человек становится коллективной истиной, а это всегда начало конца. Престиж, безусловно, является важным достижением не только для выдающегося человека, но и для клана. Индивид выделяется своими поступками, массы – своим отказом от власти. До тех пор пока данную установку необходимо отстаивать и защищать от враждебных влияний, обретенный престиж сохраняет позитивный аспект; но как только все препятствия устранены, а универсальное признание достигнуто, престиж теряет свою положительную ценность и обычно превращается в мертвую букву. Возникают схизматические движения, и весь процесс начинается с начала.

239 Поскольку личность имеет первостепенное значение для жизни сообщества, все, что может помешать ее развитию, воспринимается как опасность. Однако самая большая опасность из всех – это преждевременное растворение престижа вследствие вторжения коллективной психики. Одним из самых известных примитивных способов избавления от этой опасности является абсолютная секретность. Коллективное мышление и чувствование, а также коллективные усилия гораздо легче, чем индивидуальное функционирование и усилия; следовательно, всегда существует великое искушение позволить коллективному функционированию занять место индивидуальной дифференциации личности. После того, как личность была дифференцирована и защищена магическим престижем, ее растворение в коллективной психике (например, отречение Петра) вызывает у индивида ощущение «потери души», ибо важное личное достижение либо не получило достаточного внимания, либо подверглось регрессии. По этой причине за нарушениями табу следуют суровое наказание в соответствии с серьезностью ситуации. Пока мы рассматриваем эти вещи с каузальной точки зрения, как просто исторические пережитки и метастазы табу на инцест[120], невозможно понять, для чего нужны все эти меры. Однако если подойти к проблеме с телеологической точки зрения, многое, что прежде казалось совершенно необъяснимым, становится ясным.

240 Итак, для развития личности абсолютно необходимо четкое отделение от коллективной психики, ибо частичная или размытая дифференциация приводит к немедленному растворению индивидуального в коллективном. Существует опасность, что при анализе бессознательного коллективная и личная психика могут слиться воедино, что, как я уже отмечал, приводит к весьма печальным результатам. Последние наносят вред как жизнеощущению самого пациента, так и его близким, если он оказывает на них какое-либо влияние. Через свою идентификацию с коллективной психикой он будет неизбежно пытаться навязать требования своего бессознательного другим, ибо идентичность с коллективной психикой всегда приносит с собой чувство универсальной валидности – «богоподобия» – которое полностью игнорирует все различия в личной психике окружающих. (Ощущение универсальной валидности проистекает, конечно, из универсальности коллективной психики.) Коллективная установка естественным образом предполагает ту же коллективную психику в других. Но это означает безжалостное игнорирование не только индивидуальных различий, но и различий более общего характера внутри самой коллективной психики, например, расовых различий[121]. Игнорирование индивидуальности означает удушение индивида, в результате чего элемент дифференциации стирается из сообщества. Элементом дифференциации является индивид. Все высшие достижения добродетели, а также самые черные злодейства, индивидуальны. Чем больше сообщество, чем сильнее присущая ему совокупность коллективных факторов опирается на консервативные предрассудки, наносящие ущерб индивидуальности, тем больше будет морально и духовно подавлен индивид. Как следствие, перекрывается один из источников морали и духовного прогресса для общества. Единственное, что может процветать в подобной атмосфере, это социальность и все коллективное в индивиде. Все индивидуальное в нем обречено на вытеснение. Индивидуальные элементы погружаются в бессознательное, где превращаются в нечто зловещее, деструктивное и анархическое. В социальной плоскости этот принцип зла проявляется в громких преступлениях – цареубийствах и т. п. – совершаемых профетически настроенными индивидами; однако в массах он остается на заднем плане и выражается лишь косвенно, в неумолимой моральной деградации общества. Общеизвестно, что мораль общества в целом обратно пропорциональна его размеру; чем больше скопление индивидов, тем сильнее стираются индивидуальные факторы, а вместе с ними и мораль, которая целиком и полностью зиждется на нравственном чувстве индивида и необходимой для него свободе. Следовательно, в некотором смысле любой человек в обществе бессознательно ведет себя хуже, чем когда он действует один: общество увлекает его за собой и в определенной степени освобождает от личной ответственности. Любая большая компания, состоящая из совершенно замечательных людей, обладает моралью и интеллектом громоздкого, глупого и жестокого животного. Чем больше организация, тем неизбежнее ее аморальность и слепая глупость (Senatus bestia, senatores boni viri[122]). Общество, автоматически подчеркивая все коллективные качества в своих отдельных представителях, придает первостепенное значение посредственности, всему, что склонно расти легким, безответственным образом. Индивидуальность неизбежно будет приперта к стенке. Данный процесс начинается в школе, продолжается в университете и управляет всеми сферами, в которых участвует государство. В небольшой социальной группе индивидуальность членов защищена лучше, а их относительная свобода и возможность сознательной ответственности больше. Без свободы не может быть морали. Наше восхищение великими организациями угасает, как только мы узнаем о другой стороне чуда: колоссальном наращивании и акцентировании всего, что в человеке есть примитивного, и неизбежном разрушении его индивидуальности в интересах чудовища, которым на самом деле является всякая великая организация. Современный человек, более или менее похожий на коллективный идеал, превратил свое сердце в притон убийц, что легко подтверждается анализом его бессознательного, хотя сам он ничуть не обеспокоен этим. И поскольку он обычно «приспосабливается»[123] к своему окружению, величайшее бесчестие со стороны группы, к которой он принадлежит, не волнует его, пока большинство его соратников твердо верят в возвышенную мораль их социальной организации. Все, что я сказал здесь о влиянии общества на индивида, так же верно и в отношении влияния коллективного бессознательного на индивидуальную психику. Однако, как следует из моих примеров, последнее столь же невидимо, как видимо первое. Посему неудивительно, что производимые им эффекты остаются за гранью нашего понимания, и что тех, с кем происходят такие вещи, называют патологическими чудаками или считают сумасшедшими. Если бы один из них оказался настоящим гением, этот факт заметили бы лишь во втором, а то и в третьем поколении. Нам кажется очевидным, что человек должен утонуть в своем собственном величии, и абсолютном непостижимым, что он должен искать чего-то другого, кроме того, что хочет толпа. Обоим можно пожелать чувства юмора – того (согласно Шопенгауэру) истинно «божественного» качества, которое единственно способно поддерживать свободу человеческой души.

241 Коллективные инстинкты и фундаментальные формы мышления и чувствования, которые обнаруживаются в ходе анализа бессознательного, являются для сознательной личности приобретением, которое она не может полностью ассимилировать без вреда для себя. Таким образом, при практическом лечении крайне важно помнить о целостности личности. Ибо там, где коллективная психика принимается за личное достояние индивида, это приводит к искажению или перегрузке личности, с которыми очень трудно справиться. Посему необходимо проводить четкое различие между личными содержаниями и содержаниями коллективной психики. Это далеко не просто, ибо личность вырастает из коллективной психики и тесно связана с ней. По этой причине сложно сказать, какие именно содержания следует называть личными, а какие коллективными. Несомненно, архаические символы, которые мы часто обнаруживаем в фантазиях и сновидениях, суть коллективные факторы. Все базовые инстинкты и основные формы мышления и чувствования коллективны. Все, что люди считают универсальным, коллективно, равно как и все, что признается, обнаруживается, говорится и делается во всем мире. При ближайшем рассмотрении нельзя не удивляться, насколько наша так называемая индивидуальная психология на самом деле коллективна. Настолько, что коллективные элементы полностью затмевают индивидуальные черты. Однако поскольку индивидуация[124] есть неизбежная психологическая необходимость, превознесение коллективного подсказывает нам, какое особое внимание должно быть уделено этому нежному растению под названием «индивидуальность», дабы оно не погибло, задушенное коллективным.

242 У людей есть одна способность, которая, хоть и оказывается в высшей степени полезной для коллективных целей, крайне губительна для индивидуации. Это способность к подражанию. Коллективная психология не может обойтись без подражания, ибо без нее все массовые организации, государство и общественный строй просто невозможны. Своей организацией общество обязано, по сути, не столько законам, сколько склонности к подражанию, что подразумевает внушаемость, суггестию и психическое заражение. Тем не менее каждый день мы видим, как люди используют или, скорее, злоупотребляют механизмом подражания с целью личной дифференциации: они довольствуются копированием какой-то выдающейся личности, яркой характеристики или способа поведения, тем самым внешне выделяясь из круга, в котором существуют. В некотором смысле можно сказать, что в качестве наказания умственное однообразие, и без того достаточно реальное, превращается в бессознательную рабскую зависимость от окружающей среды. Как правило, эти лживые попытки дифференциации превращаются в позу, и имитатор остается на том же уровне, что и прежде, только в несколько раз более бесплодным, чем раньше. Чтобы понять, что в нас действительно индивидуально, необходимы глубокие размышления; внезапно мы понимаем, как необычайно трудно обнаружить индивидуальность.

III. Персона как сегмент коллективной психики

243 В этой главе мы сталкиваемся с проблемой, которая, если не уделить ей должного внимания, способна ввергнуть нас в величайшее замешательство. Во время анализа личного бессознательного первое, что добавляется в сознание, – это личные содержания. Посему я предложил называть содержания, которые были вытеснены, но способны снова стать осознанными, личным бессознательным. Я также показал, что присоединение более глубоких слоев бессознательного, которые я назвал безличным бессознательным, приводит к расширению личности, которое влечет за собой состояние инфляции. Чтобы достичь этого состояния, достаточно продолжать психоаналитическую работу, как в случае молодой женщины, описанном выше. Продолжая анализ, мы добавляем в личное сознание определенные фундаментальные, общие и безличные характеристики человечества, тем самым вызывая описанную мной инфляцию[125], которую можно рассматривать как одно из неприятных последствий осознания прежде недоступного материала.

244 С этой точки зрения сознательная личность есть более или менее произвольный сегмент коллективной психики. Он состоит из суммы психических фактов, которые ощущаются как личные. «Личный» означает принадлежащий исключительно данному конкретному лицу. Сугубо личное сознание акцентирует свое собственническое и исходное право на свои содержания и таким образом стремится создать единое целое. Все те содержания, которые отказываются вписываться в это целое, либо игнорируются и забываются, либо вытесняются и отрицаются. Таков один из способов самообразования, но он произволен и чересчур груб. Слишком уж большой долей нашей общей гуманности приходится жертвовать в интересах идеального образа, в который каждый стремится себя отлить. Следовательно, такие «личные» люди всегда очень чувствительны, ибо легко может случиться нечто такое, что принесет в сознание нежелательную часть их подлинного («индивидуального») характера.

245 Данный произвольный сегмент коллективной психики я назвал персоной. Термин «персона» весьма удачен, ибо первоначально это слово означало маску, в которой появлялся актер и которая показывала, какую роль он исполняет. Если мы попытаемся провести четкое различие между психическим материалом, который следует считать личным, и материалом, который следует считать безличным, очень скоро мы столкнемся с величайшей дилеммой, ибо по определению мы будем вынуждены сказать о содержаниях персоны то же самое, что и о безличном бессознательном, а именно, что они коллективны. Только потому, что персона представляет собой более или менее произвольный и случайный сегмент коллективной психики, мы можем допустить серьезную ошибку – рассматривать ее in toto как нечто индивидуальное. Как свидетельствует само название, она есть только маска, под которой скрывается коллективная психика, маска, которая симулирует индивидуальность, заставляя других и самого субъекта верить в эту индивидуальность, тогда как на самом деле он просто играет роль, через которую говорит коллективная психика.

246 Анализируя персону, мы срываем маску; то, что казалось нам индивидуальным, в сущности оказывается коллективным. Другими словами, персона была лишь маской коллективной психики. По сути, персона не есть нечто реальное: она представляет собой компромисс между индивидом и обществом в споре о том, как должен выглядеть человек. Он получает имя, заслуживает звание, выполняет некую функцию, является тем-то или тем-то. В определенном смысле все это реально, однако в отношении базовой индивидуальности того, о ком идет речь, это лишь вторичная реальность, компромиссное образование, в создании которого другие иногда принимают большее участие, чем он сам. Персона есть видимость, двумерная реальность.

247 Было бы неправильно оставить эту тему в том виде, в каком она есть, и в то же время не признать, что, в конце концов, в особом выборе и обрисовке персоны есть нечто индивидуальное и что, несмотря на исключительную идентичность эго-сознания и персоны, бессознательная самость, подлинная индивидуальность человека, присутствует всегда и дает о себе знать косвенно, если не прямо. Хотя эго-сознание сперва идентично персоне – той компромиссной роли, в которой мы выступаем перед обществом, – бессознательная самость, тем не менее, никогда не может быть вытеснена до полного исчезновения. Ее влияние главным образом проявляется в особом характере контрастирующих и компенсирующих содержаний бессознательного. Сугубо личная установка сознательного разума вызывает реакции со стороны бессознательного, которые, вместе с вытесненным личным материалом, содержат семена индивидуального развития под видом коллективных фантазий. Посредством анализа личного бессознательного сознательный разум наводняет коллективный материал, который несет с собой элементы индивидуальности. Я отдаю себе отчет, что этот вывод должен быть непонятен любому, кто не знаком с моими взглядами и техникой, и особенно тому, кто обычно рассматривает бессознательное с точки зрения фрейдовской теории. Но если читатель вспомнит мой пример молодой женщины, изучавшей философию, он может составить грубое представление о том, что я имею в виду. В начале лечения пациентка совершенно не осознавала тот факт, что ее отношение к отцу было фиксацией. Именно в силу этой фиксации она искала человека, который был бы похож на ее отца и которого затем она могла бы оценить на уровне интеллекта. Само по себе это не было бы ошибкой, если бы ее интеллект не носил своеобразного протестного характера, который, к сожалению, часто встречается у интеллектуально развитых женщин. Такой интеллект всегда пытается указать на ошибки других; он преимущественно критичен, с неприятно личным подтекстом, и все же всегда хочет считаться объективным. Это неизменно делает человека раздражительным, особенно если, как это часто бывает, критика затрагивает некое слабое место, которого в интересах плодотворной дискуссии лучше избегать. К сожалению, однако, характерная особенность женского интеллекта заключается в том, что он отнюдь не стремится к плодотворной дискуссии, но выискивает слабые места мужчины, дабы зацепиться за них и раздражать его. Обычно это не сознательная, а скорее бессознательная цель – заставить мужчину занять вышестоящее положение и тем самым сделать его объектом восхищения. Мужчина, как правило, не замечает, что женщина навязывает ему роль героя; он просто находит насмешки столь одиозными, что в будущем предпочитает обходить ее стороной. В конце концов, единственный мужчина, который может выдержать ее, – тот, кто сдается с самого начала и, следовательно, не вызывает восхищения.

248 Моей пациентке, естественно, было о чем подумать, ибо она не имела ни малейшего представления об игре, в которую играла. Более того, ей еще предстояло разглядеть роман, который разыгрывался между ней и ее отцом с самого детства. Если бы я стал здесь подробно описывать, как она уже в ранние годы играла на теневой стороне отца, невидимой для ее матери, и как – гораздо раньше, чем это следовало ей по возрасту – стала соперницей последней, это увело бы нас слишком далеко. Все это выяснилось при анализе личного бессознательного. Поскольку, хотя бы в силу своей профессии, я не мог позволить себе злиться, я неизбежно стал героем и отцом-возлюбленным. Перенос тоже включал содержания личного бессознательного. Моя роль героя была чистым притворством, фальшивкой; превратив меня в призрак, она смогла сыграть свою привычную роль чрезвычайно мудрой, очень взрослой, всепонимающей матери-дочери-возлюбленной – пустую роль, персону, за которой скрывалось ее реальное и подлинное существо, ее индивидуальная самость. Поскольку вначале она полностью отождествляла себя со своей ролью, она не осознавала свою настоящую самость. Она по-прежнему пребывала в призрачном инфантильном мире и еще не открыла мира реального. Однако по мере того, как благодаря прогрессивному анализу она начала осознавать природу переноса, начали материализовываться сновидения, о которых я упоминал в главе I. Они подняли на поверхность фрагменты коллективного бессознательного, и это был конец ее инфантильного мира и всей героики. Она пришла к себе самой и к своим реальным возможностям. Примерно так все и происходит в большинстве случаев, если анализ зашел достаточно далеко. То, что осознание индивидуальности точно совпадает с реактивацией архаического богообраза, не случайное совпадение, а очень частое явление, которое, на мой взгляд, соответствует бессознательному закону.

249 После этого отступления вернемся к нашим размышлениям.

250 Как только вытеснение прекращается, индивидуальность и коллективная психика начинают проявляться в слитом состоянии, тем самым высвобождая ранее вытесненные личные фантазии. Возникающие теперь фантазии и сновидения приобретают несколько иной аспект. Верным признаком коллективных образов представляется наличие «космического» элемента, т. е. образы в сновидении или фантазии связаны с космическими качествами, такими как временная и пространственная бесконечность, огромная скорость, «астрологические» ассоциации, теллурические, лунные и солнечные аналогии, изменение телесных пропорций и т. д. Очевидное присутствие в сновидении мифологических и религиозных мотивов также указывает на активность коллективного бессознательного. Коллективный элемент очень часто вызывает характерные симптомы[126], например сновидения, в которых сновидец летает в космосе подобно комете, ощущает себя земным шаром, солнцем или звездой, чувствует себя исполином или карликом, видит себя мертвым или безумным, оказывается в незнакомом месте, испытывает растерянность и т. д. Наряду с симптомами инфляции возможны чувства дезориентации, головокружения и тому подобное.

251 Силы, вырывающиеся из коллективной психики, смущают и ослепляют. Один из возможных результатов растворения персоны – высвобождение непроизвольной фантазии, которая, по-видимому, есть не что иное, как специфическая активность коллективной психики. Как следствие, в сознание попадают содержания, о существовании которых человек даже не подозревал. Однако, по мере того как растет влияние коллективной психики, сознательный разум теряет свою лидирующую роль. Незаметно он становится ведомым, в то время как бессознательный и безличный процесс постепенно берет руководство на себя. Таким образом, сама того не замечая, сознательная личность уподобляется шахматной фигуре, которую передвигает по доске невидимый игрок. Именно этот игрок определяет исход партии, а вовсе не сознательный разум со своими планами. Именно так в приведенном выше примере было достигнуто растворение переноса, казавшееся сознательному разуму невозможным.

252 Погружение в этот процесс становится неизбежным всякий раз, когда возникает необходимость преодоления на первый взгляд непреодолимых трудностей. Само собой разумеется, что эта необходимость возникает не во всех случаях невроза: возможно, в большинстве случаев основной задачей является устранение лишь временных трудностей адаптации. Конечно, тяжелые случаи не могут быть вылечены без радикального изменения характера или установки. В подавляющем большинстве случаев адаптация к внешней реальности требует так много работы, что внутренняя адаптация к коллективному бессознательному не рассматривается в течение долгого времени. Но когда эта внутренняя адаптация становится проблемой, странное, непреодолимое притяжение исходит из бессознательного и оказывает мощное влияние на сознательное направление жизни. Преобладание бессознательных влияний, а также связанные с этим дезинтеграция персоны и отстранение сознательного разума от власти порождают психический дисбаланс, который в аналитическом лечении искусственно вызывается в терапевтических целях – а именно, для устранения трудностей, которые могут блокировать дальнейшее развитие. Конечно, существует бесчисленное количество препятствий, которые можно преодолеть с помощью мудрого совета и моральной поддержки, вкупе с доброй волей и пониманием со стороны пациента. Таким путем можно добиться превосходных лечебных результатов. Нередки случаи, когда говорить о бессознательном вообще нет необходимости. Но опять же, есть трудности, для которых нельзя предугадать удовлетворительного решения. Если психическое равновесие еще не нарушено до начала лечения, оно, безусловно, будет нарушено во время анализа, а иногда и без какого-либо вмешательства врача. Часто складывается впечатление, будто эти пациенты только и ждали заслуживающего доверия человека, чтобы окончательно сдаться. Такая потеря равновесия в принципе похожа на психотическое расстройство; она отличается от начальных стадий психического заболевания только тем, что в конечном итоге приводит к улучшению здоровья, тогда как последнее ведет к еще большей деструкции. Это состояние паники, пассивности перед лицом явно безнадежных осложнений. Главным образом этому предшествуют отчаянные попытки преодолеть трудности силой воли; затем наступает крах, и прежде направляющая воля ломается. Освобожденная таким образом энергия исчезает из сознания и попадает в бессознательное. На самом деле, именно в эти моменты появляются первые признаки бессознательной активности. (Вспомним пример молодого человека, страдавшего слабоумием.) Очевидно, что энергия, которая ушла из сознания, активировала бессознательное. Непосредственный результат – изменение установки. Легко представить себе, что здоровый ум воспринял бы это видение звезд как целительное явление и смотрел бы на человеческие страдания sub specie aeternitatis[127]; в этом случае его рассудок был бы восстановлен[128].

253 Случись такое, препятствие, которое прежде казалось непреодолимым, было бы устранено. Следовательно, я рассматриваю потерю равновесия как целенаправленную, ибо она замещает дефектное сознание автоматической и инстинктивной активностью бессознательного. Последняя стремится к установлению нового равновесия и достигнет этой цели при условии, что сознательный разум в состоянии ассимилировать содержания, произведенные бессознательным, т. е. понять и переработать их. Если бессознательное грубо берет верх над сознательным разумом, развивается психотическое расстройство. Если бессознательное не может занять главенствующее положение и не может быть понято, возникает конфликт, препятствующий дальнейшему продвижению вперед. Однако размышляя над этим вопросом, а именно над проблемой понимания коллективного бессознательного, мы сталкиваемся с одной весьма существенной трудностью, которой я посвятил следующую главу.

IV. Нежелательные способы высвобождения индивидуальности из коллективной психики

a. Регрессивное восстановление персоны

254 Крах сознательной установки – дело серьезное. По ощущениям это сродни концу света, как будто все вернулось в первоначальный хаос. Человек чувствует себя брошенным, дезориентированным, подобным кораблю без руля и без ветрил, оставленным на волю стихий. По крайней мере, так кажется. В действительности, однако, человек возвращается к коллективному бессознательному, которое теперь берет руководство на себя. Мы могли бы привести множество примеров, когда в критический момент возникали «спасительная» мысль, видение, «внутренний голос» и придавали жизни новое направление. Вероятно, мы могли бы упомянуть столько же случаев, когда подобный коллапс означал катастрофу, крушение всего, ибо в такие моменты часто пускают корни болезненные идеи или отмирают идеалы, что не менее катастрофично. В первом случае развивается некая психическая странность или психоз; во втором – состояние дезориентации и деморализации. Но как только бессознательные содержания прорываются в сознание, наполняя его своей сверхъестественной силой убеждения, возникает вопрос о том, как человек будет реагировать. Будет ли он сломлен этими содержаниями? Или, может, доверчиво примет их? Или отвергнет? (Я не беру в расчет идеальную реакцию, а именно критическое понимание.) Первый случай означает паранойю или шизофрению; второй – либо эксцентричность со склонностью к пророчествам, либо возврат к инфантильной установке и отсечение от человеческого общества; третий – регрессивное восстановление персоны. Эта формулировка звучит очень технично, и читатель может с полным на то основанием предположить, что она как-то связана со сложной психической реакцией, которую можно наблюдать в ходе аналитического лечения. Однако было бы ошибкой думать, что такие случаи встречаются только при аналитическом лечении. Этот процесс можно наблюдать так же хорошо, а часто даже лучше, в других жизненных ситуациях, а именно во всех тех сферах деятельности, где имеет место некое насильственное и разрушительное вмешательство судьбы. Предположительно каждый испытывал на себе неблагоприятные повороты судьбы, но в основном это раны, которые заживают и не оставляют следа. Здесь же мы имеем дело с деструктивными переживаниями, которые способны полностью сломить человека или, по крайней мере, покалечить его навсегда. В качестве примера возьмем предпринимателя, который идет на большой риск и в результате становится банкротом. Если он не позволяет этому удручающему опыту обескуражить себя, но сохраняет свое прежнее бесстрашие (возможно, приправленное впредь небольшой долей спасительной осмотрительности), его рана заживет без последствий. Но если, с другой стороны, он падает духом, отказывается от всех дальнейших рисков и кропотливо пытается подлатать свою социальную репутацию в рамках гораздо более ограниченной личности, выполняя второсортную работу на недостойной его должности с менталитетом испуганного ребенка, тогда он восстановит свою персону регрессивным способом. В результате испуга он вернется к более ранней фазе своей личности; он будет делать вид, что он такой, каким был до критического опыта, хотя он совершенно не способен даже подумать о том, чтобы пойти на такой риск вновь. Раньше, возможно, он хотел большего, чем мог добиться; теперь он не смеет пытаться делать даже то, что ему вполне по силам.

255 Такие переживания возникают во всех сферах жизни и во всех возможных формах. Значит, они возможны и в психологическом лечении. Здесь тоже речь идет о расширении личности, о принятии риска в зависимости от внешних обстоятельств или внутренней природы человека. Что такое критический опыт в лечении, можно увидеть на примере молодой женщины, изучавшей философию: это перенос. Как я уже указывал, пациент может бессознательно проскользнуть через риф переноса; в этом случае он не становится переживанием и ничего фундаментального не происходит. Доктор, исключительно ради удобства, вполне может пожелать себе побольше таких пациентов. Но если они умны, они скоро обнаружат существование этой проблемы у себя. Если доктор, как в вышеупомянутом случае, возведен в статус отца-возлюбленного и, следовательно, оказывается под шквалом соответствующих требований, предъявляемых ему пациентом, он должен продумать способы и средства парирования натиска, не будучи при этом сам втянут в водоворот и не причиняя вреда больному. Насильственное прерывание переноса может привести к полному рецидиву, а то и хуже; посему проблему надлежит решать с большим тактом и осторожностью. Другой возможностью является надежда, что «со временем» «глупости» прекратятся сами по себе. Конечно, все со временем проходит, но это может занять слишком долгое время, а трудности могут быть настолько невыносимыми для обеих сторон, что лучше сразу отказаться от идеи времени как исцеляющего фактора.

256 Гораздо лучший инструмент для «борьбы» с переносом, казалось бы, был предложен фрейдовской теорией невроза. Зависимость пациента объясняется как инфантильное сексуальное требование, которое заменяет собой рациональное применение сексуальности. Аналогичными преимуществами обладает и теория Адлера[129], трактующая перенос как инфантильное стремление к власти и «меру безопасности». Обе теории настолько хорошо согласуются с невротической ментальностью, что каждый случай невроза может быть объяснен обеими теориями одновременно[130]. Данный крайне примечательный факт, который подтвердит любой непредвзятый наблюдатель, может опираться только на то обстоятельство, что «инфантильный эротизм» Фрейда и «стремление к власти» Адлера суть одно и то же, независимо от разногласий между двумя школами. Это просто фрагмент неконтролируемого и вначале не поддающегося контролю примордиального инстинкта, который обнаруживается в феномене переноса. Архаические формы фантазии, постепенно достигающие поверхности сознания, являются лишь дополнительным тому подтверждением.

257 Мы можем попробовать обе теории, чтобы заставить пациента увидеть, насколько инфантильны, невозможны и абсурдны его требования, и, возможно, в конце концов он снова придет в чувство. Однако моя пациентка была не единственной, кто этого не сделал. Правда, с помощью этих теорий доктор всегда может спасти свою репутацию и выйти из болезненной ситуации более или менее гуманно. Действительно, есть пациенты, в работе с которыми не стоит прикладывать особых усилий; но есть также случаи, когда эти процедуры вызывают бессмысленные психические травмы. В случае моей пациентки я смутно чувствовал нечто в этом роде, а потому отказался от рационалистических попыток, дабы – с плохо скрытым недоверием – дать природе шанс исправить то, что мне казалось ее собственной глупостью. Как уже упоминалось выше, это научило меня чему-то необычайно важному, а именно убедило в существовании бессознательной саморегуляции. Бессознательное не только может «желать» – оно также может отменять свои желания. Это осознание, имеющее столь огромное значение для целостности личности, должно оставаться недоступным для всякого, кто не может свыкнуться с идеей, что это просто вопрос инфантилизма. На пороге этого осознания он повернется и скажет себе: «Конечно, все это чепуха. Я сумасшедший фантазер! Лучше всего похоронить бессознательное или выбросить его за борт со всем, что к нему прилагается». Смысл и цель, которые он так страстно желал, он увидит только как инфантильную болтовню. Он поймет, что его стремление было абсурдным; он учится быть терпимым к себе, он учится покорности и смирению. Что он может сделать? Вместо того чтобы столкнуться с конфликтом лицом к лицу, он повернет назад и в меру своих возможностей регрессивно восстановит свою персону, отбросив все те надежды и ожидания, которые расцвели при переносе. Он станет более ограниченным, более рационалистическим, чем был раньше. Нельзя сказать, что этот результат нежелателен во всех случаях без исключения, ибо слишком много людей гораздо лучше себя чувствуют в рационалистической системе, чем на свободе. Свобода – одна из самых трудных вещей. Те, кто может выдержать этот путь, могут сказать вместе с Фаустом:

Я этот свет достаточно постиг.Глупец, кто сочинит потусторонний,Уверует, что там его двойник,И пустится за призраком в погоню.Стой на своих ногах, будь даровит,Брось вечность утверждать за облаками!Нам здешний мир так много говорит!Что надо знать, то можно взять руками.Так и живи, так к цели и шагай,Не глядя вспять, спиною к привиденьям,В движенье находя свой ад и рай,Не утоленный ни одним мгновеньем! [131]

258 Такое решение было бы идеальным, если бы человек действительно мог избавиться от бессознательного, лишить его либидо и сделать его неактивным. Но опыт показывает, что лишить бессознательное энергии можно лишь частично: оно остается постоянно активным, ибо не только содержит, но и само есть источник либидо, из которого возникают все психические элементы. Таким образом, было бы заблуждением считать, что с помощью некой магической теории или метода можно полностью изъять либидо из бессознательного и тем самым ликвидировать его. Для человека, питающего такую иллюзию, неизбежно настанет день, когда он будет вынужден повторить слова Фауста:

Теперь все привиденьями полно,И поделом, оно не мудрено.Ведь даже если мы разумны днем,Нас ночь пугает нехорошим сном.Услышу на прогулке поутруПрокаркает ворона – не к добру!Поверьями кругом опутан свет,Все неспроста, и все полно примет,И мы дрожим, и всюду колдовство.Дверь скрипнула. Не вижу никого.[132]

Никто не в состоянии по своей воле лишить бессознательное его действенной силы. В лучшем случае можно лишь обмануть себя. Как говорит Гете:

Если внять мне не желаешь,Сердцем ты меня узнаешь.В разных видах я вездеВсех держу в своей узде[133].

Есть только одно эффективное средство против бессознательного – настоятельная внешняя необходимость. (Те, кто знают о бессознательном больше, за внешней необходимостью увидят все тот же лик, взирающий на них изнутри.) Внутренняя необходимость может превратиться во внешнюю, и до тех пор, пока внешняя необходимость будет оставаться реальной, психические проблемы останутся на втором плане. Вот почему Мефистофель дает Фаусту, которому надоело «безумие магии», следующий совет:

Способ без затрат,Без ведьм и бабок долго выжить.Возделай поле или сад.Возьмись копать или мотыжить.Замкни работы в тесный круг,Найди в них удовлетворенье.Всю жизнь кормись плодами рук,Скотине следуя в смиренье.Вставай с коровами чуть свет,Потей и не стыдись навоза —Тебя на восемьдесят летОмолодит метаморфоза[134].

Всем известно, что невозможно инсценировать «простую жизнь», а потому беспроблемное существование бедного человека, который действительно предоставлен воле судьбы, не может быть куплено такими дешевыми подражаниями. Только тот человек, которого к такой жизни побуждает необходимость его собственной природы, слепо минует проблему своей души, ибо он просто неспособен уловить ее суть. Но как только он увидит фаустовскую проблему, путь в «простую жизнь» будет для него навсегда закрыт. Разумеется, ничто не мешает ему переехать в маленький деревенский дом, копать огород и питаться сырой репой. Но его душа смеется над этим обманом. Лишь то, чем кто-то действительно является, несет в себе целительную силу.

259 Регрессивное восстановление персоны возможно только для человека, который обязан критическому провалу своей жизни собственной инфляции (раздутости). С уменьшением личности он возвращается к мере, которую он может заполнить. Во всех других случаях смирение и самоприуменьшение есть уклонение, которое может поддерживаться длительный срок только ценой невротической болезненности. С сознательной точки зрения такого человека, его состояние совсем не похоже на уклонение, но кажется обусловленным невозможностью справиться с проблемой. Обычно он одинок, и мало что может помочь ему в нашей современной культуре. Даже психология может предложить лишь сугубо редуктивные интерпретации, ибо неизбежно подчеркивает архаичный и инфантильный характер этих переходных состояний и делает их неприемлемыми. Тот факт, что медицинская теория зачастую используется для того, чтобы врач мог более или менее элегантно вытащить свою собственную голову из аркана, не приходит ему на ум. Именно поэтому редуктивные теории отлично согласуются с сущностью невроза – они очень удобны доктору.

б. Идентификация с коллективной психикой

260 Второй путь ведет к отождествлению с коллективной психикой. Это равносильно принятию инфляции, но теперь уже превращенной в систему. Иными словами, человек становится счастливым обладателем единственной великой истины, которая только и ждала, когда ее откроют, обладателем эсхатологического знания, которое несет исцеление народам. Эта установка не обязательно мегаломания в непосредственной своей форме, но более распространенная и более мягкая форма профетического (пророческого) вдохновения и жажды мученичества. Для людей со слабой психикой, которые часто обладают непомерно развитым честолюбием, тщеславием и неуместной наивностью, опасность поддаться этому искушению слишком велика. Доступ к коллективной психике означает для индивида обновление жизни независимо от того, приятно это обновление или нет. Все хотели бы ухватиться за это обновление: один – потому что оно обещает богатый урожай знаний, другой – потому что он нашел ключ к преображению всей своей жизни. Таким образом, все те, кто не желают лишать себя величайших сокровищ, скрытых в коллективной психике, будут стремиться всеми доступными способами сохранить свою новообретенную связь с первичным источником жизни[135]. Идентификация кажется наилучшим способом достижения этой цели, ибо растворение персоны в коллективной психике побуждает человека погрузиться в этот «океан божественности» и забыться в его объятиях. Эта доля мистицизма присуща всем развитым людям в виде «тоски по матери», ностальгии по источнику, из которого мы произошли.

261 Как я показал в своей книге о либидо, в корне регрессивной тоски, которую Фрейд рассматривает как «инфантильную фиксацию», или «желание инцеста», лежит особая ценность и специфическая потребность, приобретающие эксплицитный характер в мифе. Именно самые сильные и лучшие из людей, герои, поддаются регрессивной тоске и нарочно подвергаются опасности быть проглоченными чудовищем из материнской бездны. Но если он герой, он герой потому, что не дал чудовищу окончательно поглотить себя; напротив, он побеждает чудовище, и не один раз, а много. Сама победа над коллективной психикой дает истинную ценность – завладение сокровищем, непобедимым мечом, магическим талисманом или любым другим предметом, который в данном конкретном мифе является желанным благом. Любой, кто отождествляет себя с коллективной психикой или, выражаясь мифологическим языком, позволяет чудовищу поглотить себя и исчезает в нем, получает сокровище, охраняемое драконом, но делает это против своей воли и только во вред себе.

262 Пожалуй, ни один человек, осознающий абсурдность такой идентификации, не нашел бы в себе мужества возвести ее в принцип. Но самое опасное в том, что у многих необходимое чувство юмора либо начисто отсутствует, либо подводит в данный конкретный момент; они одержимы своего рода пафосом, все кажется наделенным особым значением, что препятствует эффективной самокритике. Я не стану отрицать существование подлинных пророков, но осторожности ради предпочел бы поначалу усомниться в каждом отдельном случае. Любой добропорядочный пророк прежде всего мужественно борется с бессознательными претензиями, которые навязывает ему его роль. Посему там, где пророк появляется в мгновение ока, благоразумнее в первую очередь исключить возможность психического дисбаланса.

263 Однако наряду с возможностью стать пророком существует еще и другая, более тонкая отрада – стать учеником пророка. Для подавляющего большинства людей это идеальная техника. Ее преимущество в том, что odium dignitatis, сверхчеловеческая ответственность пророка, превращается в гораздо более сладкий otium indignitatis. Ученик не представляет особого интереса; он скромно сидит у ног Учителя и гонит прочь свои собственные мысли. Умственная лень становится добродетелью; ученик может спокойно нежиться под солнцем полубожественного бытия. Он может наслаждаться архаизмом и инфантилизмом своих бессознательных фантазий без всяких потерь со своей стороны, ибо вся ответственность лежит на Учителе. Через обожествление Учителя ученик, явно не замечая этого, растет в своем статусе; кроме того, разве он не обладает великой истиной, которую он хоть и не открыл сам, но все же получил непосредственно из рук Учителя? Естественно, ученики всегда держатся вместе – не из любви, а ради весьма понятной цели: без всяких усилий подтвердить свои собственные убеждения путем порождения атмосферы коллективного согласия.

264 Кажется, что такая идентификация с коллективной психикой более достойна одобрения: кто-то другой имеет честь быть пророком, но вместе с этим несет и опасную ответственность. Что касается человека, то он всего лишь ученик, но вместе с этим совместный хранитель великого сокровища, которое добыл Учитель. Он в полной мере ощущает величие и бремя своего положения, считая священным долгом и нравственной необходимостью осуждать всех инакомыслящих, вербовать прозелитов и нести свет язычникам – точь-в-точь как если бы он сам был пророком. И эти люди, незаметно крадущиеся под маской внешне скромной персоны, как раз и есть те самые, которые, подвергнувшись инфляции через идентификацию с коллективной психикой, внезапно появляются на мировой арене. Как пророк, так и ученик пророка суть первообразы из коллективной психики.

265 В обоих случаях инфляция вызвана коллективным бессознательным, и независимости индивида наносится серьезный ущерб. Но поскольку не все индивидуальности имеют в себе силы быть самостоятельными и независимыми, фантазия ученика, возможно, самое лучшее, на что они способны. Сопутствующая этому инфляции кое-как помогает возместить потерю духовной свободы. Также нельзя недооценивать и тот факт, что жизнь настоящего или воображаемого пророка полна мук, разочарований и лишений, так что сонм поющих осанну учеников обладает ценностью компенсации. Все это по-человечески настолько понятно, что было бы удивительно, если бы это имело какую-то иную конечную цель.

Часть вторая. Индивидуация

I. Функция бессознательного

266 За пределами альтернативных стадий, рассмотренных в предыдущей главе, существует некий пункт назначения, возможная цель. Это путь индивидуации. Индивидуация означает становление индивида, а поскольку «индивидуальность» заключает в себе нашу сокровенную, ни с чем не сравнимую уникальность, она также подразумевает становление собственной самости. Посему мы можем перевести индивидуацию как «приход к самому себе» или как «самореализация».

267 Возможности развития, о которых говорилось в предыдущих главах, были, в сущности, отчуждением самости, способами лишения самости ее реальности в пользу внешней роли или в пользу воображаемого значения. В первом случае самость отходит на второй план и уступает место социальному признанию; во втором – аутосуггестивному значению первообраза. В обоих случаях побеждает коллективное. Самоотчуждение в пользу коллективного соответствует социальному идеалу и даже считается общественным долгом и добродетелью, хотя его также можно использовать в эгоистичных целях. Эгоистов называют «самолюбивыми», но это, естественно, не имеет ничего общего с понятием «самости» в том смысле, в котором использую его я. С другой стороны, самореализация кажется противостоящей самоотчуждению. Это ошибочное понимание носит довольно распространенный характер, ибо мы недостаточно различаем индивидуализм и индивидуацию. Индивидуализм предполагает намеренное подчеркивание и выделение предполагаемого своеобразия, а не коллективных соображений и обязательств. Индивидуация означает максимальную реализацию коллективных качеств человека, ибо адекватный учет своеобразия индивида в большей степени способствует социальной эффективности, чем когда это своеобразие игнорируется или подавляется. Идиосинкразию индивида следует понимать не как какую-то странность в его субстанции или его компонентах, но скорее как уникальную комбинацию, или постепенную дифференциацию, функций и способностей, которые сами по себе универсальны. У каждого человека есть нос, два глаза и т. д., но эти универсальные факторы изменчивы, и именно эта изменчивость делает возможными индивидуальные черты. Следовательно, индивидуация может означать только процесс психологического развития, в котором реализуются заданные индивидуальные качества; иными словами, это процесс, благодаря которому человек становится дефинитным, уникальным существом, которым он на самом деле и является. При этом он не становится «самолюбивым» в обычном смысле этого слова, но реализует специфику своей природы, а это, как мы уже говорили, сильно отличается от эгоизма или индивидуализма.

268 Учитывая, что человеческий индивид как живое единство состоит из сугубо универсальных факторов, он всецело коллективен и посему ни в каком смысле не противопоставлен коллективности. Следовательно, индивидуалистический акцент на собственном своеобразии противоречит этому основному свойству живого существа. Индивидуация, напротив, нацелена на живое взаимодействие всех факторов. Однако поскольку универсальные факторы всегда проявляются только в индивидуальной форме, их всестороннее рассмотрение также даст индивидуальный эффект, который не может быть превзойден ничем другим, и менее всего индивидуализмом.

269 Цель индивидуации есть не что иное, как избавление самости от персоны, с одной стороны, и суггестивной власти первообразов с – другой. Из того, что было сказано в предыдущих главах, должно быть ясно, что означает персона с психологической точки зрения. Но когда мы обращаемся к другой стороне, а именно к влиянию коллективного бессознательного, мы обнаруживаем, что оказываемся в темном внутреннем мире, понять который гораздо сложнее, чем психологию персоны, доступную каждому. Все знают, что подразумевается под выражениями «принять официальный вид» или «играть социальную роль». С помощью персоны человек пытается выглядеть так или иначе, прячется за маской или даже может использовать определенную персону как баррикаду. Таким образом, проблема персоны не должна вызывать больших интеллектуальных затруднений.

270 Однако совсем другое дело – описать на общедоступном уровне те тонкие внутренние процессы, которые наводняют сознательный разум с такой суггестивной силой. Возможно, мы можем лучше всего изобразить эти влияния на примерах психического заболевания, творческого вдохновения и религиозного обращения. Самый замечательный отчет о такой внутренней трансформации, взятый, так сказать, из жизни, можно найти в «Отце Кристины Альберты» Г. Уэллса[136]. Изменения подобного рода описаны в прекрасной книге «L’Hérédo» Леона Доде. Обширный материал содержится в труде Вильяма Джемса «Многообразие религиозного опыта». Хотя во многих случаях такого рода налицо определенные внешние факторы, которые либо непосредственно обуславливают изменение, либо служат поводом к нему, внешний фактор не всегда обеспечивает достаточное объяснение таких изменений личности. Мы должны признать, что они также могут возникать из-за субъективных внутренних причин, мнений, убеждений, в которых внешние стимулы не играют никакой или почти никакой роли. При патологических изменениях личности это можно даже назвать правилом. Исключения составляют случаи психоза, которые представляют собой несомненную и простую реакцию на некое удручающее внешнее событие. Следовательно, для психиатрии существенным этиологическим фактором является наследственная или приобретенная патологическая предрасположенность. То же самое, вероятно, справедливо и для большинства проявлений творческой интуиции, ибо вряд ли можно предполагать сугубо каузальную связь между падающим яблоком и теорией всемирного тяготения Ньютона. Аналогичным образом все религиозные конверсии, которые не могут быть прослежены непосредственно к внушению и заразительному примеру, основаны на независимых внутренних процессах, кульминацией которых становится изменение личности. Как правило, эти процессы поначалу носят сублиминальный, то есть бессознательный, характер и достигают сознания только постепенно. Однако момент вторжения может быть весьма внезапным, так что сознание мгновенно наполняется крайне чужеродными и, по-видимому, совершенно неожиданными содержаниями. Именно так это видит обыватель и даже сам участник этого процесса, но опытный наблюдатель знает, что психологические события никогда не бывают внезапными. В действительности это вторжение готовится в течение многих лет, часто половину жизни, и уже в детстве можно обнаружить самые разные признаки, которые более или менее символическим образом указывают на будущее патологическое развитие. Мне вспоминается, например, один душевнобольной, который отказывался от любой пищи и доставлял необычайные трудности в связи с необходимостью кормить его через нос. На самом деле, чтобы ввести зонд, требовалась анестезия. Пациент обладал удивительной способностью заглатывать свой язык – факт, который в то время был для меня совершенно новым и неизвестным. В один из периодов ясного сознания он рассказал мне следующую историю. Будучи мальчиком, он часто размышлял о том, как можно покончить с собой, даже если будут предприняты все возможные меры, чтобы ему помешать. Сначала он попытался сделать это, задержав дыхание, но обнаружил, что в полусознательном состоянии автоматически начинает дышать снова. Поэтому он отказался от этой затеи и подумал: возможно, все получится, если он откажется от еды. Эта фантазия вполне удовлетворяла его до тех пор, пока пищу не стали подавать через нос. Он задумался, как можно перекрыть и этот канал, и придумал прижимать язык к задней стенке горла. Сначала у него ничего получалось, но он регулярно тренировался, пока, наконец, не научился проглатывать язык почти так же, как это иногда случается во время анестезии. По всей видимости, в его случае это происходило за счет искусственного расслабления мышц у корня языка.

271 Таким странным образом мальчик подготовил почву для будущего психоза. После второго приступа он стал неизлечим. Это лишь один пример из множества других, но его вполне достаточно, чтобы показать: кажущееся внезапным вторжение чуждых содержаний в действительности вовсе не внезапное, а скорее есть результат многолетнего бессознательного развития.

272 Главный вопрос звучит так: в чем заключаются эти бессознательные процессы? Естественно, пока они бессознательны, о них ничего нельзя сказать. Но иногда они проявляются – частично через симптомы, частично через поступки, мнения, аффекты, фантазии и сновидения. На основании наблюдений мы можем сделать косвенные выводы о текущем состоянии и структуре бессознательных процессов и их динамике. Мы не должны, однако, пребывать в иллюзии, будто обнаружили истинную природу бессознательных процессов. Нам никогда не удается продвинуться дальше гипотетического «как если бы».

273 «Никакой смертный разум не может проникнуть в глубины природы» – даже в глубины бессознательного. Мы знаем, однако, что бессознательное никогда не отдыхает. Кажется, оно работает всегда, ибо даже когда мы спим, мы видим сны. Многие люди утверждают, что никогда не видят снов, но есть вероятность, что они просто их не помнят. Примечательно, что люди, которые разговаривают во сне, в основном не помнят ни сам сон, в котором они говорили, ни даже то, что им вообще что-то снилось. Не проходит и дня, чтобы мы не допустили какой-либо оговорки, чтобы некий прекрасно нам известный факт не выскользнул из нашей памяти, чтобы нас не охватило настроение, причину которого мы не можем проследить и т. д. Все это – симптомы бессознательной активности, которая ночью становится видимой в сновидениях, но лишь изредка прорывается сквозь запреты, налагаемые нашим бодрствующим сознанием.

274 На основании нашего нынешнего опыта мы можем утверждать, что бессознательные процессы находятся в компенсаторной связи с сознательным разумом. Я намеренно использую слово «компенсаторный», а не слово «противоположный», ибо сознание и бессознательное не обязательно противоречат друг другу, но дополняют друг друга, образуя некую целостность, то есть самость. Согласно этому определению, самость есть величина, супраординатная по отношению к сознательному эго. Она охватывает не только сознательную, но и бессознательную психику и, следовательно, является, так сказать, личностью, которой являемся и мы. Достаточно легко думать о себе как об обладателе парциальных душ. Таким образом, мы можем, например, без особых затруднений увидеть себя как персону. Однако формирование четкого представления о себе как о самости превосходит силу нашего воображения, ибо в этом случае часть должна постичь целое. Едва ли стоит надеяться на то, что мы когда-либо сумеем достичь хотя бы приблизительного осознания самости: сколь бы много мы ни осознавали, всегда будет существовать неопределенное и не поддающееся определению количество бессознательного материала, который принадлежит к целостности самости. Следовательно, самость всегда будет оставаться супраординатной величиной.

275 Бессознательные процессы, компенсирующие сознательное эго, содержат все те элементы, которые необходимы для саморегуляции психики как целого. На личном уровне это не признанные сознательно личные мотивы, которые проявляются в сновидениях, или значение повседневных ситуаций, которое мы упустили из виду, или выводы, которые мы не смогли сделать, или аффекты, которые мы подавили, или критика, от которой мы воздержались. Но чем больше мы осознаем себя посредством самопознания и действуем соответственно, тем меньше становится слой личного бессознательного, наложенного на коллективное бессознательное. Таким образом возникает сознание, которое уже не заключено в мелочный, сверхчувствительный личный мир эго, но свободно участвует в более широком мире объективных интересов. Это расширенное сознание больше не является тем обидчивым, эгоистичным узлом личных желаний, страхов, надежд и амбиций, который всегда требует компенсации или коррекции бессознательными контртенденциями; напротив, это функция отношений с миром объектов, приводящая индивида в абсолютную, связующую и неразрывную общность с миром в целом. Осложнения, возникающие на этой стадии, – не эгоистичные конфликты желаний, но трудности, которые равным образом касаются и окружающих. На данном этапе это преимущественно вопрос коллективных проблем, которые активировали коллективное бессознательное, ибо они требуют скорее коллективной, нежели личной компенсации. Мы видим, что бессознательное продуцирует содержания, которые значимы не только для данного конкретного индивида, но и для других, фактически очень многих людей, если не всех.

276 Элгонийцы (Центральная Африка) объяснили мне, что существует два вида сновидений: обычный сон о маленьком человеке и «большое видение», которое возможно только у великого человека, например знахаря или вождя. Маленькие сновидения ничего не значат, но если человек видит «большой сон», он созывает все племя, чтобы рассказать о нем всем.

277 Как же узнать, «большое» сновидение или «маленькое»? По инстинктивному ощущению значимости. Сновидение производит такое впечатление, что сновидцу и в голову не придет утаить его от остальных. Он должен рассказать его, исходя из психологически правильного предположения, что оно важно для всех. Даже у нас коллективное сновидение несет в себе ощущение важности, которое стимулирует общение. Оно проистекает из конфликта взаимоотношений и, следовательно, должно быть встроено в наши сознательные отношения, ибо компенсирует именно их, а не какую-то внутреннюю личную причуду.

278 Процессы коллективного бессознательного связаны не только с более или менее личными отношениями человека к его семье или более широкой социальной группе, но и с его отношениями к обществу и человечеству в целом. Чем более общий и безличный характер носит состояние, которое запускает бессознательную реакцию, тем более значимой, странной и подавляющей будет компенсаторная манифестация. Последняя не только вынуждает людей на частную коммуникацию, но и побуждает их к откровениям, признаниям и даже драматической репрезентации своих фантазий.

279 Я поясню на примере, как бессознательному удается компенсировать отношения. Однажды ко мне на лечение пришел один довольно высокомерный джентльмен, который вместе с младшим братом занимался предпринимательством. Отношения между братьями были напряженными, и это стало одной из главных причин невроза моего пациента. Он раскритиковал брата и представил его способности в весьма неблагоприятном свете. Брат часто появлялся в его сновидениях, всегда в роли Бисмарка, Наполеона или Юлия Цезаря. Его дом был похож на Ватикан или Йилдиз Киоск. Видимо, бессознательное моего пациента испытывало потребность улучшить положение младшего брата. Из этого я заключил, что мой пациент явно переоценивал себя и недооценивал брата. Дальнейший анализ полностью подтвердил этот вывод.

280 Другая пациентка – молодая женщина, привязанная к своей матери крайне сентиментальным образом, – постоянно видела о ней зловещие сны. Мать появлялась во сне как ведьма, как призрак, как преследующий демон. Мать баловала дочь сверх всякой разумной меры и настолько ослепила ее своей нежностью и заботой, что дочь абсолютно не осознавала ее вредное влияние. Отсюда – компенсаторная критика со стороны бессознательного.

281 Однажды я сам недооценил пациентку, как интеллектуально, так и морально. Во сне я увидел замок на высокой скале. На самой высокой башне был балкон, и там сидела она. Я без колебаний рассказал ей этот сон и, естественно, добился превосходных результатов.

282 Всем известно, насколько мы склонны выставлять себе в дураках перед людьми, которых несправедливо недооценили. Естественно, может иметь место и обратное, как однажды случилось с одним моим другом. Еще будучи студентом, он написал письмо патологу Вирхову, моля об аудиенции у «Его превосходительства». Когда же, дрожа от страха, он предстал перед великим ученым и попытался назвать свою фамилию, то выпалил: «Меня зовут Вирхов». На это Его превосходительство лукаво улыбнулся и сказал: «О! Значит, ваша фамилия тоже Вирхов?» Чувство собственной ничтожности явно оказалось невыносимым для бессознательного моего друга и, как следствие, тут же побудило его представить себя ровней Вирхову по статусу и величию.

283 Эти более личные отношения, конечно, не нуждаются в каких-либо коллективных компенсациях. С другой стороны, фигуры, используемые бессознательным в первом случае, носят явно коллективный характер: это общепризнанные герои. Здесь возможны две интерпретации: либо младший брат моего пациента – человек признанной коллективной важности, либо мой пациент переоценивает свою собственную значимость не только по отношению к своему брату, но и по отношению ко всем остальным. Для первого предположения не было никаких оснований, в то время как в пользу второго говорили сами факты. Поскольку крайнее высокомерие моего пациента затрагивало не только его самого, но и гораздо более широкую социальную группу, компенсация прибегла к коллективному образу.

284 То же относится и ко второму случаю. «Ведьма» – это коллективный образ; следовательно, мы должны сделать вывод, что слепая зависимость молодой женщины распространялась на более широкую социальную группу так же, как и на ее мать. Это действительно было так: она все еще жила в исключительно инфантильном мире, где мир был идентичен ее родителям. Эти примеры касаются отношений в пределах личной орбиты. Существуют, однако, безличные отношения, которые иногда требуют бессознательной компенсации. В таких случаях коллективные образы носят более или менее мифологический характер. Моральные, философские и религиозные проблемы, в силу их универсальной валидности, чаще всего вызывают мифологическую компенсацию. В вышеупомянутом романе Г. Уэллса мы находим классическую компенсацию: мистер Примби, крошечная личность, обнаруживает, что на самом деле является реинкарнацией Саргона, Царя царей. К счастью, гений автора спасает бедного старого Саргона от патологического абсурда. Мистер Примби, полное ничтожество, признает себя точкой пересечения всех эпох прошлого и будущего. Это знание куплено не слишком дорогой ценой небольшого безумия, при условии, что Примби не оказывается проглоченным этим монстром изначального образа, – что на самом деле едва с ним не случилось.

285 Универсальная проблема зла и греха – еще один аспект наших безличных отношений к миру. Данная проблема продуцирует коллективные компенсации больше, чем любая другая. Одному из моих пациентов – юноше шестнадцати лет – в качестве начального симптома тяжелого компульсивного невроза приснился следующий сон. Он идет по незнакомой улице. Темно, и он слышит за спиной шаги. Шаги приближаются, и его охватывает страх. Он начинает бежать. Но шаги, кажется, догоняют его. Наконец он поворачивается и видит дьявола. В смертельном ужасе он подпрыгивает и оказывается подвешенным в воздухе. Это сновидение повторилось дважды, что свидетельствует о его особой важности.

286 Общеизвестно, что компульсивные неврозы из-за их въедливости и церемониальной пунктуальности не только имеют внешний вид моральной проблемы, но и до краев полны бесчеловечным зверством и безжалостным злом, против интеграции которого тонко организованная личность ведет отчаянную борьбу. Это объясняет, почему так много вещей необходимо выполнять церемониально «правильным» способом, как будто для противодействия злу, парящему на заднем плане. После этого сновидения у пациента начался невроз, существенной особенностью которого было то, что он должен был, по его собственным словам, поддерживать себя в «условном» или «незагрязненном» состоянии чистоты. С этой целью он разорвал любые контакты с миром и всем, что напоминало ему об эфемерности человеческого существования, посредством безумных формальностей, скрупулезных церемоний очищения и тщательного соблюдения бесчисленных правил невероятной сложности. Еще до того, как у пациента появилось подозрение в адском существовании, которое ждало его впереди, сон показал ему, что, если он хочет снова спуститься на землю, он должен заключить договор со злом.

287 В другом месте я описал сон, который иллюстрирует компенсацию религиозной проблемы у молодого студента-богослова[137], который запутался в вопросах веры (отнюдь не редкость в современном мире). Во сне он был учеником «белого мага», который, однако, был одет в черное. Дав ему некоторые наставления, белый маг сказал, что теперь им нужен «черный маг». Появился черный маг, но одетый в белую мантию. Он объявил, что нашел ключи от рая, но ему нужна мудрость белого мага, дабы понять, как их использовать. Это сновидение, очевидно, содержит проблему противоположностей, которая, как мы знаем, в даосской философии нашла решение, весьма отличное от взглядов, преобладающих на Западе. Фигуры, задействованные в сновидении, суть безличные коллективные образы, соответствующие природе безличной религиозной проблемы. В отличие от христианской точки зрения, сон подчеркивает относительность добра и зла и вызывает в памяти даосский символ Инь и Ян.

288 На основании данных компенсаций мы, разумеется, не должны делать вывод, будто, по мере того как сознание поглощают универсальные проблемы, бессознательное порождает не менее масштабные компенсации. Существует то, что можно назвать оправданным и неоправданным интересом к безличным проблемам. Экскурсы такого рода оправданны только тогда, когда возникают из самых глубинных и истинных потребностей индивида; и неоправданны, когда представляют собой простое интеллектуальное любопытство или бегство от неприятной реальности. В последнем случае бессознательное продуцирует слишком человеческие и сугубо личные компенсации, манифестная цель которых – вернуть сознательный разум к обычной реальности. Людям, которые вздыхают о бесконечном, часто снятся нелепо банальные сны, стремящиеся заглушить их энтузиазм. Таким образом, исходя из характера компенсации, мы можем сделать выводы о серьезности и корректности сознательных устремлений.

289 Конечно, есть немало людей, которые боятся признать, что бессознательное вообще может порождать «великие» идеи. «Неужели вы действительно верите, – возразят они, – что бессознательное способно предложить хоть какое-то подобие конструктивной критики нашего западного менталитета?» Разумеется, если рассматривать проблему интеллектуально и вменять бессознательному рациональные намерения, это абсурд. Однако никогда не следует навязывать нашу сознательную психологию бессознательному. Его ментальность инстинктивна; у него нет дифференцированных функций, и оно не «мыслит» так, как мы понимаем «мышление». Он просто создает образ, который отвечает некой сознательной ситуации. Этот образ содержит столько же мысли, сколько и чувства, и может быть чем угодно, но только не продуктом рационалистического размышления. Такой образ лучше всего описать как художественное видение. Мы склонны забывать, что проблема, подобная той, что лежит в основе последнего упомянутого сновидения, не может – даже для сознательного разума сновидца – быть интеллектуальной. Она сугубо эмоциональна. Для морального человека этическая проблема – это страстный вопрос, который уходит своими корнями как в самые глубинные инстинктивные процессы, так и в его самые идеалистические устремления. Для него проблема ужасающе реальна. Посему неудивительно, что ответ также проистекает из самых глубин его природы. Тот факт, что каждый думает, будто его психология есть мера всех вещей, и, окажись он глупцом, неизбежно будет полагать, что такая проблема не заслуживает его внимания, не должен беспокоить психолога ни в коей мере, ибо он должен воспринимать вещи объективно, такими, какими он их видит, не подгоняя их под свои субъективные предположения. Более одаренные и широкие натуры могут быть захвачены безличной проблемой, и в той степени, в которой это так, их бессознательное может ответить в том же стиле. И как сознательный разум может задать вопрос: «Почему существует этот ужасный конфликт между добром и злом?», так и бессознательное может ответить: «Приглядись! Они нуждаются друг в друге. Самое доброе – только потому, что оно таково – содержит в себе семя зла».

290 Затем сновидца может осенить, что якобы неразрешимый конфликт является, возможно, предубеждением, специфическим умонастроением, обусловленным временем и местом. Кажущийся сложным сновиденческий образ мог бы легко обнаружить себя как простой, инстинктивный здравый смысл, как крошечный зародыш рациональной идеи, к которой более зрелый ум мог бы с таким же успехом прийти сознательно. В любом случае китайская философия размышляла об этом много веков назад. Исключительно удачная, пластичная конфигурация мышления является прерогативой того примитивного, естественного духа, который живет во всех нас и затмевается только односторонностью развития сознания. Если мы будем рассматривать бессознательные компенсации с этой позиции, нас могут справедливо обвинить в том, что мы судим о бессознательном преимущественно с сознательной точки зрения. И действительно, следуя этим размышлениям, я всегда исходил из того, что бессознательное просто реагирует на сознательные содержания, хотя и весьма примечательным образом, но что ему не хватает инициативы. Однако я вовсе не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто бессознательное реактивно во всех случаях без исключения. Напротив, есть множество переживаний, которые доказывают, что бессознательное может носить не только спонтанный характер, но и фактически брать инициативу на себя. Есть бесчисленное множество людей, которые долго остаются в состоянии мелочной бессознательности только затем, чтобы в конце концов стать невротиками. Благодаря неврозу, вызванному бессознательным, они освобождаются от своей апатии, несмотря на их собственную лень и зачастую отчаянное сопротивление.

291 И все же, на мой взгляд, было бы неправильно полагать, что в таких случаях бессознательное действует по заранее обдуманному плану и стремится к реализации неких четких целей. Я не нашел никаких доказательств этому предположению. Движущая сила, насколько мы можем ее осознать, по-видимому, является лишь побуждением к самореализации. Если бы речь шла о каком-то общем телеологическом плане, то все люди с избытком бессознательности неизбежно стремились бы к более высокому сознанию. Но это явно не так. Существует множество людей, которые, несмотря на свою пресловутую бессознательность, никогда не страдают неврозами. Те немногие, кому выпала такая судьба, на самом деле являются представителями «высшего» типа, которые по тем или иным причинам слишком долго оставались на примитивном уровне. Их природа не в состоянии долго выносить то, что для них является неестественной стагнацией. В результате узости сознания и ограниченности существования они экономят энергию; постепенно она накапливается в бессознательном и, наконец, вырывается наружу в форме более или менее острого невроза. Данный простой механизм не обязательно скрывает некий «план». Совершенно понятное стремление к самореализации дало бы вполне удовлетворительное объяснение. Также мы могли бы говорить о замедленном созревании личности.

292 Поскольку весьма вероятно, что мы все еще далеки от вершины абсолютного сознания, расширить свое сознание способен каждый. Соответственно, мы можем предположить, что бессознательные процессы постоянно снабжают нас содержаниями, которые, будучи осознаны, расширят охват сознания. С этой точки зрения бессознательное предстает как безграничная сфера опыта. Если бы оно было просто реактивным по отношению к сознанию, мы могли бы назвать его психическим зеркальным миром. В этом случае реальный источник всех содержаний и действий находился бы в сознательном разуме, а в бессознательном не было бы абсолютно ничего, за исключением искаженных отражений сознательных содержаний. Творческий процесс был бы замкнут в сознательном разуме, и все новое было бы ни чем иным, как сознательным изобретением. Эмпирические факты опровергают это. Всякий творческий человек знает, что спонтанность – сама суть творческой мысли. Поскольку бессознательное не просто реактивное зеркальное отражение, но независимая, продуктивная деятельность, его сфера опыта – замкнутый мир с собственной реальностью, о котором мы можем сказать лишь одно: он влияет на нас так же, как мы влияем на него. То же мы говорим о нашем переживании внешнего мира. И точно так же, как материальные объекты являются составными элементами этого мира, так и психические факторы составляют объекты того другого мира.

293 Идея психической объективности отнюдь не новое открытие. На самом деле это одно из самых ранних и наиболее универсальных достижений человечества: это не что иное, как убеждение в существовании мира духов. Мир духов, разумеется, никогда не был изобретением в том смысле, в каком была изобретением добыча огня с помощью трения; это было скорее переживание, сознательное принятие реальности, ничем не уступающей реальности материального мира. Я сомневаюсь, существуют ли где-либо дикари, незнакомые с магическим влиянием или магической субстанцией. («Магическое» – просто другое название «психического»). Также может показаться, что практически все дикари знают о существовании духов[138]. «Дух» – психический факт. Подобно тому, как мы отличаем свою собственную телесность от чуждых нам тел, так и примитивы – если они вообще имеют хоть какое-то представление о «душах» – различают свои собственные души и духи, которые кажутся странными и чужеродными. Они суть объекты внешнего восприятия, в то время как их собственная душа (или одна из нескольких душ, если предполагается их множественность), хоть и считается родственной духам, обычно не является объектом так называемого чувственного восприятия. После смерти душа (или одна из множества душ) становится духом, который переживает умершего и часто демонстрирует заметное ухудшение характера, что отчасти противоречит понятию личного бессмертия. Батаки[139], живущие на Суматре, даже утверждают, что люди, которые были хорошими в этой жизни, превращаются в злых и опасных духов. Почти все, что дикари говорят о шутках, которые духи могут сыграть с живыми, и общая картина, которую они дают о призраках (revenants), до последней детали согласуется с явлениями, установленным спиритическим опытом. Как сообщения из «потустороннего мира» можно рассматривать в качестве продуктов оторванных фрагментов психики, так и эти примитивные духи суть проявления бессознательных комплексов[140]. Значение, которое современная психология придает «родительскому комплексу», является прямым продолжением первобытного переживания опасной силы анцестральных духов. Ошибка суждения, которая заставляет дикаря бездумно полагать, что духи суть реалии внешнего мира, и та сохраняется в нашем предположении (которое верно лишь частично), что за родительский комплекс несут ответственность реальные родители. В старой теории травмы фрейдовского психоанализа, а также в других сферах данное предположение даже имеет статус научного объяснения. (Именно во избежание этой путаницы я предложил термин «родительское имаго»[141].)

294 Простодушный человек, конечно, совершенно не осознает тот факт, что его ближайшие родственники, оказывающие на него непосредственное влияние, создают в нем образ, который является лишь частичной копией их самих, в то время как другая его часть состоит из элементов, происходящих из него самого. Имаго состоит из родительского влияния и специфических реакций ребенка; посему это образ, который отражает объект весьма условно. Естественно, простак верит, что его родители такие, какими он их видит. Образ бессознательно проецируется, и когда родители умирают, он продолжает работать, как если бы это был дух, существующий сам по себе. В этом случае первобытный человек говорит о родительских духах, которые возвращаются ночью (revenants), в то время как современный человек называет это отцовским или материнским комплексом.

295 Чем более ограничено поле сознания человека, тем многочисленнее психические содержания (имаго), которые представляются ему в виде квази-внешних явлений, либо в форме духов, либо в виде магических потенций, проецируемых на живых людей (колдунов, ведьм и т. д.). На более высокой стадии развития, где уже существует идея души, проецируются не все имаго (там, где это происходит, говорят даже деревья и камни), но тот или иной комплекс достаточно приблизился к сознанию, чтобы ощущаться уже не как чужеродный, а скорее как «присущий». Тем не менее, чувство «принадлежности» поначалу оказывается не настолько сильным, чтобы комплекс мог восприниматься как субъективное содержание сознания. Он остается между сознанием и бессознательным, в полутени; он частично принадлежит сознательному субъекту или сродни ему, а частично есть автономная сущность. В любом случае, он не обязательно подчиняется намерениям субъекта, он может быть даже более высокого порядка, чаще всего источником вдохновения, предостережения или «сверхъестественной» информации. Психологически такое содержание можно объяснить как частично автономный комплекс, который еще не полностью интегрирован в сознание. Архаические души, ба и ка египтян суть комплексы такого рода. На еще более высоком уровне, особенно среди цивилизованных народов Запада, этот комплекс неизменно женского рода – анима и ψυχή, для чего имеется множество глубоких и убедительных оснований.

II. Анима и Анимус

296 Из всех возможных духов духи родителей являются наиболее важными; отсюда повсеместная распространенность культа предков. В своем первоначальном виде он служил для умиротворения призраков (revenants), но на более высоком культурном уровне превратился в морально-образовательный институт, как, например, в Китае. Для ребенка родители – его самые близкие и самые влиятельные родственники. Однако по мере взросления это влияние отсекается; как следствие, родительские имаго все больше отдаляются от сознания и в силу ограничительного влияния, которое они иногда продолжают оказывать, легко приобретают отрицательный аспект. Таким образом, родительские имаго остаются чужеродными элементами где-то «за пределами» психики. В жизни взрослого мужчины уже не родители, а женщина занимает свое место как самое непосредственное средовое влияние. Она становится его спутницей, она принадлежит ему в той степени, в какой разделяет его жизнь, и более или менее оказывается его ровесницей. Она не превосходит его ни по возрасту, ни по авторитету, ни по физической силе. Однако она является очень влиятельным фактором и, подобно родителям, создает имаго относительно автономной природы – не имаго, которое надлежит отсечь, как имаго родителей, а имаго, которое должно быть ассоциировано с сознанием. Женщина с ее особой психологией всегда была и остается источником информации о вещах, которые мужчина не видит. Она может служить ему вдохновением; ее интуиция, часто превосходящая мужскую, способна вовремя предостеречь его, а ее чувство, всегда направленное на личное, – подсказать пути, которые он сам никогда бы не открыл. То, что в связи с этим говорит о германских женщинах Тацит, абсолютно верно[142].

297 Здесь, без сомнения, кроется один из основных источников фемининного качества души. Но, похоже, это не единственный источник. Нет ни одного мужчины, который был бы настолько мужественным, чтобы в нем не было ничего женского. Скорее, очень мужественным мужчинам свойственна – тщательно охраняемая и скрытая – тонкая эмоциональная жизнь, часто неправильно описываемая как «фемининная». У мужчин считается добродетелью как можно больше подавлять фемининные черты, точно так же как для женщины – по крайней мере, до недавнего времени – считалось неприличным быть «мужеподобной». Вытеснение фемининных черт и наклонностей естественным образом приводит к тому, что эти контрсексуальные требования накапливаются в бессознательном. Не менее естественно, что вместилищем этих требований становится имаго женщины (образ души), из-за чего мужчина склонен выбирать женщину, которая лучше всего соответствует его бессознательной фемининности – короче говоря, женщину, которая без колебаний могла бы принять проекцию его души. Хотя такой выбор часто считается и ощущается идеальным, может статься, что мужчина женился на своей собственной худшей слабости. Только так можно объяснить некоторые весьма удивительные союзы.

298 Посему мне кажется, что фемининную природу душевного комплекса объясняет не только влияние женщины, но и собственная фемининность мужчины. Разумеется, речь здесь идет не о некой языковой «случайности», в силу которой солнце в немецком языке женского рода, а в других языках – мужского. По данному вопросу у нас имеются свидетельства искусства всех эпох, и, кроме того, пресловутый вопрос: habet mulier animam?[143] Вероятно, большинство мужчин, более или менее разбирающихся в психологии, понимают, что Райдер Хаггард подразумевает под «той, которой нужно подчиняться». Им известно, какая струна звучит, когда они читают описание Антинеи Бенуа[144]. И они мгновенно распознают тот тип женщины, который наиболее полно воплощает в себе этот таинственный фактор, о котором они имеют столь яркое предчувствие.