Аналитическая психология

46 Эта история вызывает много вопросов: например, а что насчет ее матери? Об этой женщине известно, что она отличалась излишней нервозностью и испробовала все возможные санатории и методы лечения. Кроме того, она также страдала нервной астмой и повышенной тревожностью. Отношения с супругом, насколько помнила пациентка, были крайне холодными. Мать плохо понимала отца; пациентке всегда казалось, что она понимает его гораздо лучше. Она была явной любимицей отца и в глубине души относилась к матери весьма прохладно.

47 Этих сведений вполне достаточно, чтобы дать нам общее представление о болезни. За имеющимися симптомами кроются фантазии, непосредственно связанные с итальянцем, но четко указывающие на отца, чей неудачный брак очень рано дал дочери возможность занять то место, которое надлежало занимать матери. В основе этого завоевания, конечно, лежит фантазия о том, что именно она – более подходящая жена для отца. Первый приступ невроза случился в тот момент, когда эта фантазия получила тяжелый удар, по всей вероятности такой же, какой получила ее мать, хотя ребенок и не мог об этом знать. Сами симптомы можно легко понять, если рассматривать их как выражение разочарованной и ущемленной любви. Кашель и удушье во время еды были вызваны ощущением сдавливания в горле, часто сопутствующим сильным эмоциональным реакциям, которые нельзя просто «проглотить». (Метафоры повседневной речи, как известно, часто содержат отсылки к таким физиологическим явлениям.) Когда отец умер, ее сознательный разум горько оплакивал утрату, но ее тень смеялась подобно Тилю Уленшпигелю. Последний впадал в уныние, когда все шло под откос, и преисполнялся веселья, как только дорога начинала идти в гору. Когда отец был дома, она была подавлена и больна; когда его не было, она всегда чувствовала себя гораздо лучше, подобно тем бесчисленным мужьям и женам, которые тщательно скрывают сладкую тайну, что вполне могут обойтись друг без друга.

48 То, что бессознательное в этот момент имело некоторые основания смеяться, подтверждается последующим периодом вполне удовлетворительного состояния. Пациентке удалось предать прошлое забвению. Лишь эпизод с итальянцем угрожал вновь воскресить этот темный мир. Однако она быстро захлопнула дверь и оставалась здорова до тех пор, пока дракон невроза не пробрался обратно, причем именно тогда, когда она уже мнила себя в безопасности, в идеальном качестве, так сказать, жены и матери.

49 Сексуальная психология утверждает: причина невроза состоит в базовой неспособности пациентки освободиться от своего отца. Вот почему эти переживания вновь поднялись на поверхность, когда она обнаружила в итальянце таинственное «нечто», которое произвело на нее столь сильное впечатление в связи с отцом. Эти воспоминания были, естественно, возвращены к жизни аналогичным опытом с ее мужем, непосредственной причиной невроза. Таким образом, можно сказать, что содержанием и причиной невроза в данном случае явился конфликт между инфантильно-эротическим отношением к отцу и любовью к мужу.

50 Если, однако, мы посмотрим на ту же клиническую картину с точки зрения «другого» инстинкта, воли к власти, то она примет иное обличье. Несчастливый брак родителей дал пациентке отличную возможность удовлетворить ее детское стремление к власти. Инстинкт власти требует, чтобы эго было «первым» при любых обстоятельствах, причем для достижения этой цели все средства хороши. «Целостность личности» должна быть сохранена любой ценой. Любая – пусть даже кажущаяся – попытка окружающей среды получить малейшее господство над субъектом встречает, по выражению Адлера, «маскулинный протест». Крушение иллюзий матери и ее уход в невроз создали благоприятные условия для демонстрации власти и утверждения господства. Любовь и хорошее поведение являются, с точки зрения инстинкта власти, лучшим средством для достижения цели. Добродетельность часто вызывает признание и одобрение окружающих. Уже ребенком пациентка знала, как обеспечить себе привилегированное положение в глазах отца с помощью вкрадчивости и ласки и взять верх над матерью – не из любви к отцу, но потому, что любовь отличный способ добиться превосходства. Приступ смеха, охватившего ее при известии о смерти отца, – неопровержимое тому доказательство. Мы склонны видеть в подобном объяснении ужасную девальвацию любви, если не сказать злонамеренную инсинуацию, но стоит нам на минуту задуматься и заставить себя увидеть мир таким, какой он есть, как мы понимаем, что ошиблись. Разве мы не видели бесчисленное множество людей, которые любят и верят в свою любовь, но, достигнув цели, отворачиваются, словно никогда и не любили? И наконец, разве сама природа не поступает так же? Возможна ли вообще «незаинтересованная» любовь? Если да, то она принадлежит к тем высшим добродетелям, которые, как известно, встречаются крайне редко. Возможно, существует общая тенденция как можно меньше думать о цели любви; в противном случае мы можем увидеть нашу любовь в менее благоприятном свете.

51 При известии о смерти отца пациентку охватил приступ смеха – она наконец-то достигла вершины. Это был истерический смех, психогенный симптом, нечто возникшее из бессознательных мотивов, а не из мотивов сознательного эго. Это важное различие подсказывает нам, откуда и как возникают определенные человеческие добродетели. Их противоположности снизошли в ад или, выражаясь современным языком, в бессознательное, где издавна аккумулировались антиподы наших сознательных добродетелей. Соответственно, мы не желаем ничего знать о бессознательном; вершина добродетельной мудрости – провозгласить, что бессознательного вообще не существует. Но увы! Оно существует во всех нас; мы все подобны Медарду из «Эликсира сатаны» Гофмана: у каждого есть где-то страшный брат, зловещий двойник, который удерживает и накапливает все то, что мы столь охотно «спрятали бы под столом».

52 Первая вспышка невроза у нашей пациентки случилась в тот момент, когда она осознала, что в ее отце было нечто, над чем она не имела власти. И тогда на нее снизошло великое озарение: теперь она поняла, для чего ее матери был нужен невроз – когда сталкиваешься с препятствием, которое нельзя преодолеть рациональными методами и шармом, остается еще один, прежде не известный способ – невроз. Результат: пациентка начинает имитировать невроз матери. Но какая же польза от невроза, удивленно спросит читатель. Что он может дать? Любой, кто сталкивался с четкими случаями невроза среди своих близких, знает что. Лучшего средства тиранить домашних не существует. Сердечные приступы, приступы удушья, всевозможные спазмы и судороги производят невероятный эффект, который едва ли можно превзойти. Больной купается в океанах сочувствия, родители мучаются от тревоги, слуги снуют туда-сюда, неумолчно звонит телефон, врачи спешат на помощь. Все это, разумеется, сопровождается страшными диагнозами, тщательными обследованиями, длительным лечением, большими расходами. Посреди всей этой суматохи лежит невинный страдалец; когда же ему, наконец, удается выздороветь от своих «спазмов», окружающие преисполняются к нему искренней благодарности.

53 Именно эту непревзойденную схему или «устроение», как писал Адлер, и открыла для себя наша пациентка и успешно применяла всякий раз, когда отец находился рядом. После его смерти все это стало ненужным. Итальянец был выброшен за борт сразу после того, как имел неосторожность подчеркнуть ее женственность, напомнив о собственной мужественности. Однако как только представилась подходящая возможность выйти замуж, она полюбила и безропотно покорилась судьбе жены и матери. Пока сохранялось ее превосходство, все шло как по маслу. Но когда однажды у супруга появилось несерьезное увлечение на стороне, она, как и раньше, прибегла к тому же чрезвычайно эффективному «устроению», ибо вновь столкнулась с препятствием, на этот раз в муже, которое в случае с отцом ей так и не удалось преодолеть.

54 Так выглядит ситуация с точки зрения психологии власти. Боюсь, читатель неизбежно уподобится тому кади, который, выслушав представителя одной стороны, сказал: «Ты говорил хорошо. Я вижу, что ты прав». Но затем слово взял защитник другой стороны; когда он умолк, кади почесал за ухом и сказал: «Ты говорил хорошо. Я вижу, что ты тоже прав». Безусловно, стремление к власти играет крайне важную роль. Несомненно и то, что невротические симптомы и комплексы суть искусные «устроения», преследующие собственные цели с невероятным упорством и хитростью. Как установил Адлер, невроз телеологически ориентирован.

55 Какая же из этих двух точек зрения верная? Над этим вопросом, вероятно, придется немало поломать голову, ибо они абсолютно противоречат друг другу. В первом объяснении главным и решающим фактором является Эрос и его судьба, во втором – власть эго. В первом случае эго выступает лишь своего рода придатком Эроса; во втором – любовь есть просто средство для достижения цели, т. е. господства. Те, кто ставят во главу угла власть эго, воспротивятся первой концепции; те же, кому больше важна любовь, никогда не примирятся со второй.

IV. Проблема типов

56 Несовместимость двух теорий, рассмотренных в предыдущих главах, требует позиции, супраординатной по отношению к обеим, позиции, в рамках которой эти теории могли бы прийти к согласию. Мы определенно не вправе отбросить одну теорию в пользу другой, каким бы удобным ни казался этот выход: изучив обе теории непредвзято, мы неизбежно придем к выводу, что в обеих содержатся важные истины, которые, вопреки их кажущемуся противоречию, не следует рассматривать как исключающие друг друга. Теория Фрейда заманчиво проста – настолько проста, что многие болезненно реагируют на утверждения обратного. Однако то же справедливо и в отношении теории Адлера. Она тоже отличается поучительной простотой и объясняет не меньше, чем теория Фрейда. Таким образом, неудивительно, что сторонники обеих школ упрямо цепляются за свои односторонние взгляды. По понятным причинам они не желают отказываться от элегантной, развитой теории в обмен на некий парадокс или, хуже того, риск заблудиться в путанице противоречивых точек зрения.

57 Поскольку обе теории в значительной степени верны – иными словами, поскольку каждая из них объясняет свой материал, из этого следует, что невроз должен обладать двумя противоположными аспектами, один из которых описывает теория Фрейда, а другой – теория Адлера. Но как так получается, что каждый исследователь видит только одну сторону и почему настаивает на том, что именно его точка зрения истинна? Возможно, это потому, что в силу своих психологических особенностей каждый исследователь прежде всего видит в неврозе тот фактор, который этим особенностям соответствует. Едва ли можно допустить, что случаи неврозов, которые наблюдал Адлер, в корне отличаются от тех, которые наблюдал Фрейд. Оба явно работают с одним и тем же материалом, но из-за личных особенностей видят вещи по-разному и, следовательно, отстаивают принципиально различные взгляды и теории. По мнению Адлера, субъект, чувствующий себя подавленным и неполноценным, пытается сохранить иллюзорное превосходство с помощью «протестов», «устроений» и прочих приемов, направленных в равной степени против родителей, педагогов, правил, авторитетов, ситуаций, институтов и т. д. Даже сексуальность может фигурировать среди его инструментов. Данный подход предполагает излишний акцент на субъекте, перед которым идиосинкразия и значимость объектов полностью исчезают. В лучшем случае объекты рассматриваются как носители подавляющих тенденций. Вероятно, я не ошибусь, полагая, что к существенным факторам Адлер также относит любовные отношения и другие желания, направленные на объекты; однако в его теории неврозов они не играют принципиальной роли, приписываемой им Фрейдом.

58 Фрейд рассматривает своего пациента в свете постоянной зависимости от значимых объектов и их отношений с ними. Отец и мать играют здесь большую роль; какие бы другие значимые влияния или условия ни присутствовали в жизни пациента, они оказываются в прямой каузальной связи с этими главными факторами. Pièce de résistance[33] его теории – понятие переноса, т. е. отношение пациента к доктору. Специфически оцениваемый объект либо желанен, либо сталкивается с сопротивлением; при этом реакция всегда следует образцу, усвоенному в раннем детстве через отношение к отцу и матери. То, что исходит от субъекта, есть, в сущности, слепое стремление к удовольствию; однако это стремление всегда приобретает свое качество от специфических объектов. У Фрейда объекты обладают важнейшим значением и почти исключительно детерминирующей силой, тогда как субъект остается в высшей степени незначительным и в действительности представляет собой не более чем источник стремления к удовольствию и «очаг тревоги». Как уже было упомянуто выше, Фрейд выделяет эго-инстинкты, однако сам этот термин указывает на то, что его представление о субъекте toto coelo[34] отличается от адлеровского, в котором субъект фигурирует в качестве детерминирующего фактора.

59 Разумеется, оба исследователя рассматривают субъект в отношении к объекту; но насколько разным видится это отношение! У Адлера акцент сделан на субъекте, который вне зависимости от объекта стремится к собственной безопасности и господству; у Фрейда акцент сделан исключительно на объекте, который, в соответствии с его специфическим характером, либо содействует, либо препятствует стремлению субъекта к удовольствию.

60 По всей вероятности, это различие есть не что иное, как различие темпераментов, контраст двух типов человеческой ментальности, один из которых видит детерминирующий агент главным образом в субъекте, а второй – в объекте. Промежуточная позиция – например, позиция здравого смысла – предполагала бы, что человеческое поведение обусловлено как субъектом, так и объектом. С другой стороны, оба исследователя, вероятно, согласились бы, что их теория не дает психологического объяснения нормального человека, а является теорией неврозов. В этом случае Фрейду пришлось бы анализировать и лечить некоторых своих пациентов в духе Адлера, а Адлеру – в определенных случаях самым серьезным образом прислушаться к точке зрения своего бывшего учителя. Как известно, этого не делали ни тот, ни другой.

61 Эта дилемма заставила меня задуматься: не существуют ли по меньшей мере два разных человеческих типа, одного из которых больше интересует объект, а другого – он сам? И объясняет ли это, почему один видит одно, а другой – другое, а потому оба приходят к совершенно разным выводам? Как мы уже говорили, едва ли судьба столь тщательно сортирует пациентов, что определенная их группа неизменно попадает к определенному врачу. Некоторое время назад я заметил – как у себя самого, так и у своих коллег, – что одни случаи обладают явной притягательностью, тогда как другие почему-то не пользуются «популярностью». Возможность установления хороших отношений между доктором и пациентом имеет важнейшее значение для успешного лечения. Если в течение короткого времени между ними не возникает естественное доверие, то пациенту лучше выбрать другого доктора. Лично я никогда не стеснялся рекомендовать своему коллеге пациента, чьи проблемы лежали вне сферы моей компетенции или по иными причинам не привлекали меня, и прежде всего поступал так в его же интересах. Я убежден, что в таких случаях едва ли добьюсь хороших результатов. У каждого имеются свои собственные личные ограничения, и психотерапевт обязан их учитывать. Слишком большие личные различия и несовместимости вызывают несоразмерное и неуместное сопротивление, хотя и вполне оправданное. Противоречие «Фрейд – Адлер» есть просто парадигма, единичный случай среди многих возможных типов.

62 Я давно занимался этим вопросом и наконец, на основании множества наблюдений, пришел к выводу о существовании двух фундаментальных установок, а именно интроверсии и экстраверсии. Первая установка обычно характеризуется нерешительной, рефлексивной, сдержанной натурой, которая ориентирована на саму себя, избегает объектов, всегда занимает более или менее оборонительную позицию и предпочитает прятаться за недоверчивыми, испытующими взглядами. Вторая установка, напротив, как правило, характеризуется общительной, непринужденной и уступчивой натурой, которая легко приспосабливается к любой ситуации, быстро формирует привязанности и часто, отринув возможные опасения, ввязывается в рискованные предприятия. В первом случае первостепенное значение, безусловно, имеет субъект, во втором – объект.

63 Разумеется, я обрисовал эти типы лишь в самых общих чертах[35]. В реальности эти установки, к которым я вскоре еще вернусь, редко встречаются в чистом виде. Они бесконечно варьируют и компенсируются, в силу чего установить тип не всегда легко. Причина подобных вариаций – наряду с индивидуальными флуктуациями – кроется в преобладании одной из сознательных функций (мышления или чувствования), которая придает базовой установке особый характер. Многочисленные компенсации базового типа, как правило, обусловлены опытом, который учит человека – пусть и в весьма болезненной форме – не давать волю своей природе. В других случаях, например у невротиков, определить, с какой установкой – сознательной или бессознательной – имеешь дело, гораздо сложнее: из-за диссоциации личности на первый план выходит то одна, то другая ее половины, что существенно затрудняет анализ. Именно по этой причине жить с невротиками так тяжело.

64 Существование важных типических различий, из которых я описал восемь групп[36] в книге, упомянутой выше, позволяет мне рассматривать две противоречащие друг другу теории неврозов как манифестации антагонизма, существующего между типами.

65 Это открытие потребовало возвыситься над противоположностями и создать теорию, которая отдавала бы должное не какой-то одной концепции, а обеим в равной мере. В данной связи первостепенное значение имеет критика вышеприведенных теорий. Обе стремятся свести высокие идеалы, героические установки, благородство чувства, глубокие убеждения к некой банальной реальности, если их, разумеется, применять к таким вещам. Подобного не следует делать ни в коем случае, ибо обе теории суть терапевтические инструменты из арсенала врача, чей скальпель должен быть острым и безжалостным, дабы отсекать больные и вредоносные участки. Именно этого стремился добиться Ницше своей разрушительной критикой идеалов, которые он считал болезненными наростами на душе человечества (каковыми они иногда и бывают). В руках хорошего врача – врача, который действительно знает человеческую душу, который, по словам Ницше, обладает «чувством нюансов», – обе теории, при их применении к больной части души, суть полезные каустики: спасительные в дозировке, соответствующей каждому индивидуальному случаю, но вредные и опасные в руках того, кто не умеет измерять и взвешивать. Это – критические методы, обладающие, как и любая критика, способностью приносить пользу там, где есть нечто, что должно быть разрушено, уничтожено или ограничено, но причиняющие вред там, где надлежит не разрушать, а созидать.

66 Таким образом, обе теории можно принять, не опасаясь пагубных последствий, при условии, разумеется, что они вверены твердой руке врача, ибо успешное применение этих каустиков невозможно без превосходного знания человеческой психики. Тот, кто применяет их, должен уметь отличать патологическое и бесполезное от ценного и достойного сохранения, а это – одна из труднейших задач. Всякому, кто желает получить наглядное представление о том, как безответственно психологизирующий доктор может исказить внутренний мир субъекта из-за ограниченных, псевдонаучных предрассудков, достаточно обратиться к работам Мебиуса о Ницше или – еще лучше – к многочисленным «психиатрическим» трудам о «случае» Христа. Едва ознакомившись с ними, он не преминет горько «оплакать» пациента, которому выпало несчастье столкнуться с подобным «пониманием».

67 Обе теории неврозов отнюдь не являются универсальными: это каустические средства, так сказать, местного применения. Они деструктивны и редуктивны. По любому поводу они говорят: «Это не что иное, как…» Они объясняют больному, что его симптомы имеют такое-то и такое-то происхождение и суть не что иное, как то-то или то-то. Было бы некорректно утверждать, что такая редукция в любом конкретном случае будет всегда ошибочна; однако, возведенная в статус общего объяснения как больной, так и здоровой психики, редуктивная теория сама по себе невозможна. Человеческая психика, будь она больной или здоровой, не может быть объяснена исключительно редукцией. Эрос, без сомнения, присутствует всегда и везде, стремление к власти, безусловно, пронизывает всю психику сверху донизу; однако психика не есть либо одно либо другое, и даже не то и другое вместе. Это также и то, как она с ними взаимодействовала и будет взаимодействовать. Узнав, как возник внутренний мир человека, мы постигли его лишь наполовину. Если бы все сводилось только к этому, он с равным успехом мог умереть много лет назад. Как живое существо он не понят, ибо жизнь состоит не только из вчера и не может быть объяснена простым сведением настоящего к прошлому. В жизни есть еще завтра, и сегодня становится понятным лишь тогда, когда мы можем прибавить к нашему знанию того, что было вчера, то, что будет завтра. Это относится ко всем психологическим проявлениям жизни, включая патологические симптомы. Симптомы невроза не просто следствия канувших в небытие причин, будь то «инфантильная сексуальность» или инфантильная жажда власти; они суть попытки нового синтеза жизни – безуспешные, но тем не менее попытки, не лишенные ценности и смысла. Они суть семена, которые не могут прорасти в силу неблагоприятных условий внутренней и внешней природы.

68 Читатель, несомненно, спросит: в чем же ценность и смысл невроза, этого бесполезнейшего и ужаснейшего проклятия человечества? Какая польза невротику от его невроза? Вероятно, такая же, как от мух и прочих вредителей, которых Боже милостивый сотворил с тем, дабы человек мог проявить полезную добродетель терпения. Какой бы нелепой эта мысль ни казалась с точки зрения естественной науки, она вполне разумна с точки зрения психологии, если вместо «нервные симптомы» подставить «вредители». Даже Ницше, как никто презиравший глупые и банальные мысли, не раз признавал, сколь многим он обязан своей болезни. Я сам знал нескольких людей, которые были обязаны всей своей полезностью и смыслом существования именно неврозу, не дававшему им совершать глупости и навязавшему им такой образ жизни, который позволил развить самые ценные задатки. Последние, возможно, были бы задушены на корню, если бы невроз, с его железной хваткой, не удерживал этих людей на положенном им месте. У некоторых людей весь смысл жизни, их истинная значимость кроются в бессознательном, тогда как сознательный разум есть не что иное, как ошибка и соблазн. У других все наоборот, и здесь невроз имеет другое значение. Во втором случае (но не в первом!) действительно показана основательная редукция.

69 Здесь читатель может согласиться, что в определенных случаях невроз действительно имеет такое значение, однако будет по-прежнему отрицать возможность столь масштабной целенаправленности в обычных, повседневных случаях. Какова, например, ценность невроза в вышеупомянутом случае астмы и истерических приступов тревоги? Я признаю, что ценность здесь не так очевидна, особенно если этот случай анализировать с редуктивной точки зрения, т. е. с позиций теневой стороны индивидуального развития.

70 Обе рассмотренные нами теории имеют нечто общее: они безжалостно вскрывают все то, что принадлежит теневой стороне человека. Это теории – вернее, гипотезы, – которые объясняют, в чем состоит патогенный фактор. Следовательно, они стремятся описать не положительные, а отрицательные ценности человека, чьи проявления особенно выражены.

71 «Ценность» – возможность демонстрации энергии. Однако поскольку отрицательная ценность точно так же есть возможность демонстрации энергии (что наиболее явственно можно наблюдать в характерных манифестациях невротической энергии), то и она есть определенная «ценность», только такая, которая вызывает бесполезные и вредные манифестации энергии. Сама по себе энергия ни плоха ни хороша, ни полезна ни вредна; она нейтральна, ибо все зависит от формы, в которую она переходит. Форма придает энергии ее качество. С другой стороны, одна лишь форма без энергии равно нейтральна. Для создания реальной ценности необходимы и энергия, и ценная форма. При неврозе психическая энергия[37] присутствует, однако, без сомнения, принимает неполноценную и непригодную форму. Обе редуктивные теории действуют подобно растворителям этой неполноценной формы. Они суть разрешенные каустики, с помощью которых мы получаем свободную, но нейтральную энергию. До сих пор предполагалось, что эта высвобожденная энергия находится в сознательном распоряжении пациента, а значит, он может использовать ее по своему усмотрению. Поскольку эта энергия считалась не чем иным, как инстинктивной силой полового влечения, многие говорили о ее «сублимированном» применении; при этом они исходили из того, что с помощью анализа пациент мог направить сексуальную энергию в некую «сублимацию», т. е. найти для нее иное, несексуальное применение, например в занятиях искусством или в какой-либо другой похвальной или полезной деятельности. Согласно данному подходу, пациент может, в соответствии со своим выбором или наклонностями, достичь сублимации собственных инстинктивных сил.

72 Можно допустить, что данный взгляд не лишен оснований в той мере, в какой человек вообще способен наметить четкую линию, которой должна следовать его жизнь. Однако мы знаем, что не существует такой человеческой дальновидности или мудрости, которая могла бы придать определенное направление нашей жизни, за исключением разве что небольшим ее отрезкам. Это, разумеется, справедливо только в отношении «обычной» жизни, но не «героической». Последний тип тоже существует, но встречается гораздо реже. Здесь мы не вправе сказать, что никакого направления жизни придать нельзя, или можно, но исключительно коротким промежуткам. Героический стиль жизни абсолютен, т. е. он определяется судьбоносными решениями, причем решения двигаться в неком направлении иногда придерживаются до самого конца. Общеизвестно, что доктор большей частью имеет дело с обычными людьми, редко с героями, но и тогда это в основном тот тип, чей поверхностный героизм не более чем инфантильное противление всемогущей судьбе, если не напыщенность, призванная скрыть болезненное чувство неполноценности. В этом всепоглощающе рутинном существовании, увы, почти не бывает здоровой незаурядности и слишком мало места для явного героизма. Не то чтобы от нас вообще не требовали героизма: напротив – и это самое раздражающее и тягостное – банальная повседневность предъявляет банальные требования нашему терпению, нашей преданности, выдержке, самоотверженности; чтобы выполнить эти требования со смирением, без показных жестов, требуется героизм, который невидим со стороны. Он лишен блеска, не ждет похвалы и вечно прячется в повседневном одеянии. Таковы требования, неисполнение которых приводит к неврозу. Дабы избежать их, многие принимали смелые решения о своей жизни и придерживались их, пусть даже по мнению большинства это было большой ошибкой. Перед такой судьбой можно лишь склонить голову. Но, как я уже говорил, такие случаи редки; остальные же составляют подавляющее большинство. Для них направление жизни отнюдь не четкая, прямая линия; их судьба подобна замысловатому лабиринту, переполненному возможностями, но из этих многочисленных возможностей лишь одна – их собственный верный путь. Кто мог бы, даже вооруженный самым полным знанием собственного характера, заранее определить эту единственную возможность? Многое, бесспорно, может быть достигнуто с помощью воли, однако, учитывая судьбу некоторых явно волевых личностей, было бы фундаментальной ошибкой пытаться любой ценой подчинить судьбу своей воле. Наша воля есть функция, регулируемая размышлениями; следовательно, она тесно зависит от качества таких размышлений. Эти размышления – если это действительно размышления – должны быть рациональны, т. е. они не должны противоречить здравому смыслу. Однако разве кто-нибудь доказал – и докажет ли когда-нибудь в будущем – что жизнь и судьба находятся в согласии со здравым смыслом, что они тоже рациональны? Напротив, у нас есть веские основания полагать, что они иррациональны, или, в крайнем случае, уходят своими корнями за пределы человеческого разума. Иррациональность событий проявляется в том, что мы называем случаем и что, разумеется, вынуждены отрицать: человек в принципе не может представить себе процесс, который не был бы каузально обусловлен, а если процесс каузально обусловлен, значит, он не случаен[38]. На практике, однако, случай правит везде, причем настолько бесцеремонно, что с тем же успехом мы могли бы спрятать свою каузальную философию куда-нибудь подальше. Многообразие жизни управляется законом и вместе с тем не управляется законом, оно рационально и вместе с тем иррационально. Посему разум и воля, которая коренится в разуме, имеют силу лишь до определенной степени. Чем дальше мы движемся в направлении, избранном разумом, тем больше мы можем быть уверены, что исключаем иррациональные возможности жизни, имеющие такое же право быть прожитыми. Разумеется, более развитая способность определять направление своей жизни была крайне целесообразной для человека. Можно с полным правом утверждать, что обретение разума есть величайшее достижение человечества; тем не менее это не означает, что так должно быть или так будет всегда. Страшная катастрофа Первой мировой войны жирной чертой перечеркнула расчеты даже наиболее оптимистически настроенных рационалистов культуры. В 1913 году Вильгельм Оствальд писал:

«Все человечество сходится на том, что текущее состояние вооруженного мира нестабильно и постепенно становится невозможным. Оно требует от каждой нации колоссальных жертв, значительно превосходящих затраты на культурные цели, но не гарантирующих какие-либо позитивные ценности. Если бы человечество могло найти пути и средства прекратить подготовку к войнам, которые никогда не происходят, наряду с иммобилизацией значительной части нации самого эффективного и работоспособного возраста для содействия военным целям и всем прочим бесчисленным бедствиям, которые порождает современное положение дел, то тем самым будет сэкономлено такое огромное количество энергии, что с этого момента следовало бы ожидать небывалого расцвета культуры. Ибо война, равно как и личная борьба, есть самое древнее из всех возможных средств разрешения противоречий воли и именно поэтому самое непригодное, сопряженное со злейшим расточительством энергии. Посему отказ от любых военных действий – как потенциальных, так и реальных – есть категорический императив продуктивности и одна из важнейших культурных задач современности»[39].

73 Иррациональность судьбы, однако, не совпала с рациональностью благонамеренных мыслителей; она предопределила не только уничтожение накопленного оружия и армий, но и чудовищное, безумное опустошение, беспрецедентное массовое убийство, из которого человечество, вероятно, сделает вывод, что с помощью рациональных намерений можно овладеть только одной стороной судьбы.

74 То, что истинно относительно человечества вообще, истинно и в отношении каждого индивида, ибо человечество состоит исключительно из индивидов. Аналогичным образом, какова психология человечества, такова и психология индивида. Мировая война внесла чудовищные коррективы в рациональные намерения цивилизации. То, что у индивида называется «волей», у наций именуется «империализмом», ибо воля есть демонстрация власти над судьбой, т. е. исключение случая. Цивилизация есть рациональная, «целенаправленная» сублимация свободных энергий, вызванная волей и намерением. То же относится и к индивиду; подобно тому как идея мировой цивилизации подверглась в ходе войны страшной корректировке, так и индивид часто должен узнать, что так называемые «свободные» энергии отнюдь не находятся в полном его распоряжении.

75 Однажды в Америке ко мне обратился за консультацией один предприниматель лет 45, чей случай наглядно иллюстрирует все сказанное выше. Это был типичный американец, который всего добился сам. Он был очень успешен и основал гигантское предприятие. Кроме того, ему удалось организовать бизнес так, что сам он уже мог отойти от дел. За два года до нашей встречи он так и поступил. До тех пор он жил исключительно своим детищем и посвящал ему всю свою энергию с тем невероятным рвением и однобокостью, которые свойственны всем успешным американским коммерсантам. Он купил себе роскошное поместье, в котором надеялся «пожить»; при этом под «жизнью» он подразумевал лошадей, автомобили, гольф, теннис, вечеринки и т. д. Однако он ошибся в расчетах. Энергия, которую он мечтал направить на все эти соблазнительные перспективы, устремилась совершенно в ином направлении. После нескольких недель долгожданной безмятежной жизни он начал прислушиваться к необычным, смутным ощущениям в теле, а еще через несколько недель погрузился в состояние сильнейшей ипохондрии. У него произошел нервный срыв. Из здорового, физически крепкого и энергичного мужчины он превратился в капризного ребенка. Это был конец его блаженства. Он постоянно находился в мучительном состоянии тревоги и чуть ли не до смерти изводил себя ипохондрическими мыслями. Он обратился к одному известному специалисту, который сразу же определил, что с ним все в порядке. Проблема заключалась в том, что ему попросту было нечем себя занять. Пациент с таким выводом согласился и вернулся на работу, заняв свою прежнюю должность. Однако, к его несказанному разочарованию, он больше не питал ни малейшего интереса к своему делу. Ни терпение, ни решимость не помогали. Направить энергию в работу не удавалось никакими способами. Естественно, его состояние только ухудшилось. Вся его живая творческая энергия обернулась теперь против него со страшной разрушающей силой. Его творческий гений, если угодно, восстал против него; если прежде он строил великие организации, то теперь его демон создавал не менее изощренные системы ипохондрического бреда, который полностью уничтожил его. Когда я его увидел, он уже был безнадежной моральной развалиной. Тем не менее я все же попробовал растолковать ему, что хотя такую колоссальную энергию и можно перенаправить в иное русло, главный вопрос остается: в какое именно? Самые прекрасные лошади, самые быстрые автомобили и самые веселые праздники едва ли привлекут энергию, хотя, разумеется, было бы вполне разумным предположить, что человек, посвятивший всю жизнь серьезной работе, имеет естественное право отдохнуть и приятно провести время. Да, если бы судьба вела себя по-человечески рационально, так бы оно и было: сначала работа, потом заслуженный отдых. Но судьба почти всегда поступает иррационально, и энергия жизни требует того градиента, который желателен ей; в противном случае она просто накапливается и обретает деструктивный характер. Она регрессирует к прежним ситуациям – в случае с этим мужчиной к воспоминанию о сифилисе, которым он заразился 25 лет назад. Однако даже это было лишь шагом на пути к возрождению инфантильных реминисценций, которые уже почти исчезли. Именно его отношение к матери определило развитие симптомов: они представляли собой «устроение», целью которого было вызвать внимание и интерес его давно умершей матери. Однако эта стадия была не последней; конечная цель состояла в том, чтобы вернуться назад, в свое собственное тело, ибо с юности он жил лишь в своей голове. Он дифференцировал одну сторону своего существа; другая сторона осталась в инертном физическом состоянии. Но именно эта другая сторона нужна была ему для того, чтобы «жить». Ипохондрическая «депрессия» толкала его обратно к телу, которое он всегда игнорировал. Если бы он мог последовать в направлении, указанном его депрессией и ипохондрической иллюзией, и осознать те фантазии, которые проистекали из такого состояния, это стало бы путем к спасению. Однако мои аргументы остались без ответа, как и следовало ожидать. Столь запущенный случай можно лишь облегчить, но не вылечить.

76 Данный пример ясно показывает, что не в нашей власти произвольно переводить «свободную» энергию на тот или иной рационально выбранный объект. То же самое в целом справедливо и в отношении якобы свободной энергии, которая высвобождается, когда мы разрушаем ее непригодные формы посредством редуктивного анализа. Как уже было сказано выше, такая энергия в лучшем случае может быть применена произвольно лишь очень короткое время. В большинстве случаев она отказывается сколько-нибудь длительный период использовать рационально предлагаемые ей возможности. Психическая энергия крайне требовательна и настаивает на выполнении ее собственных условий. Сколько бы энергии у нас ни было, мы не можем использовать ее до тех пор, пока нам не удастся найти правильный градиент.

77 Проблема градиента носит в высшей степени практический характер и возникает в большинстве случаев анализа. Например, когда свободная энергия, так называемое либидо[40], устремляется на рациональный объект, заманчиво предположить, что мы вызвали эту трансформацию через сознательное усилие воли. Но это иллюзия, ибо даже самых напряженных усилий будет недостаточно в отсутствие градиента, имеющего то же направление. О том, насколько важен этот градиент, свидетельствуют те случаи, когда несмотря на самые отчаянные усилия и тот факт, что выбранный объект или желаемая форма представляются в высшей степени рациональными, трансформации по-прежнему не происходит, а вместо нее наблюдается лишь новый виток вытеснения.

78 У меня не вызывает сомнений, что жизнь может течь лишь в направлении градиента. Однако в отсутствие напряжения противоположностей нет и энергии; посему необходимо найти установку, противоположную установке сознательного разума. Интересно наблюдать, как эта компенсация противоположностями проявляется в истории исследования неврозов: теория Фрейда отстаивает Эрос, концепция Адлера – волю к власти. По логике вещей, противоположностью любви является ненависть, а Эроса – Фобос (страх); однако с точки зрения психологии это воля к власти. Там, где царствует любовь, воля к власти отсутствует, а там, где главенствует власть, нет любви. Одно есть тень другого: человек, выбравший позицию Эроса, находит свою компенсаторную противоположность в воле к власти, а тот, кто акцентирует власть, – в Эросе. С позиций сознательной установки тень – низший компонент личности, вытесняемый посредством интенсивного сопротивления. Тем не менее само вытесненное содержание должно быть осознано, дабы возникло напряжение противоположностей, без которого невозможно движение вперед. Сознательный разум располагается наверху, тень – внизу; подобно тому, как высокое всегда стремится к низкому, а горячее – к холодному, так и сознание ищет свою бессознательную противоположность, без которой оно обречено на стагнацию и очерствение. Жизнь порождают только искры противоположностей.

79 То, что побудило Фрейда назвать противоположность Эросу инстинктом разрушения и смерти, было уступкой, с одной стороны, интеллектуальной логике, а с другой – психологическому предрассудку. Во-первых, Эрос не есть эквивалент жизни; однако всякому, кто так думает, противоположностью Эроса, естественно, будет казаться смерть. А во-вторых, мы все убеждены, что противоположностью наших высочайших принципов должно быть нечто сугубо деструктивное, смертоносное и злое. Мы отказываемся наделять его позитивной жизненной силой; следовательно, мы избегаем и страшимся его.

80 Как я уже упоминал, существует много высших принципов как в жизни, так и в философии, и, следовательно, столь же много различных форм компенсации противоположностями. Выше я выделил два, как мне кажется, главных типа противоположностей, которые я обозначил как интровертный и экстравертный. Уже Уильям Джеймс[41] отмечал существование обоих этих типов среди мыслителей. В частности, он различал «мягкий» и «твердый» характеры. Оствальд[42] обнаружил аналогичное разделение на «классический» и «романтический» типы среди ученых. Таким образом, я отнюдь не одинок в своих представлениях о типах, даже если упомянуть только эти два хорошо известных имени. Исторические изыскания показали, что немало великих духовных споров коренятся в противоположности данных двух типов. Наиболее значимый случай такого рода – противостояние номинализма и реализма. Это противостояние, начавшись с разногласий между платоновской и мегарской школами, было унаследовано схоластической философией. В своем «концептуализме»[43] Абеляр по крайней мере попытался объединить две противоположные точки зрения. Этот спор продолжается по сей день, проявляясь в противопоставлении идеализма и материализма. Опять-таки, не только человеческий разум вообще, но и каждый индивид участвует в данном противопоставлении типов. Более тщательное исследование показало, что представители обоих типов склонны вступать в брак со своими противоположностями, при этом один бессознательно дополняет другого. Рефлексивная природа интроверта заставляет его всегда думать и размышлять перед тем, как действовать. Это, естественно, обусловливает его относительную медлительность. Его стеснительность и недоверие к вещам порождают нерешительность; как следствие, он с трудом приспосабливается к внешнему миру. Экстраверт, напротив, относится к вещам положительно. Они его, так сказать, привлекают. Новые незнакомые ситуации очаровывают его. Чтобы поближе познакомиться с неизвестным, он буквально прыгает в него обеими ногами. Как правило, он сначала действует и только потом думает. По этой причине он быстро принимает решения и не склонен к опасениям и колебаниям. Таким образом, два типа кажутся созданными для симбиоза. Один занимается размышлениями, другой берет на себя инициативу и практические действия. Когда представители двух типов вступают в брак, высока вероятность, что их союз будет идеальным. Пока они всецело заняты приспособлением к разнообразным внешним потребностям, они отлично уживаются друг с другом. Но если, например, мужчина заработал достаточно денег или если судьба послала им большое наследство, в силу чего внешнее давление ослабевает, у них появляется время заняться друг другом. До этого они стояли спиной друг к другу и оборонялись от нужды. Теперь же они поворачиваются лицом к лицу, ища понимания, однако вскоре обнаруживают, что никогда не понимали друг друга. Каждый говорит на своем языке. Как следствие, возникает конфликт двух типов. Начинается жестокая, яростная борьба, ведущая к взаимному обесцениванию, ибо ценность одного всегда есть отрицание ценности другого. Разумно предположить, что каждый, сознавая собственную ценность, мог бы мирно признать ценность другого, а значит, любой конфликт был бы избыточен. Я наблюдал много случаев, когда такого рода аргументация признавалась убедительной, но при этом не давала удовлетворительных результатов. Если речь идет о нормальных людях, такие критические переходные периоды преодолеваются более или менее гладко. Под «нормальным» я разумею человека, который может существовать при любых обстоятельствах, обеспечивающих ему необходимый жизненный минимум. Однако многие на это неспособны; посему нормальных людей не слишком много. Чаще всего под «нормальным человеком» мы подразумеваем некую идеальную личность, чье счастливое сочетание черт – большая редкость. До сих пор подавляющее большинство более или менее дифференцированных людей требует жизненных условий, гарантирующих не только пищу и сон. Для них конец симбиотических отношений оборачивается тяжелым потрясением.

81 Понять, почему все обстоит так, а не иначе, непросто. И все же, если учесть, что ни один человек не является сугубо интровертом или экстравертом, но потенциально содержит в себе обе установки – хотя только одна из них получила развитие в качестве функции приспособления, – мы немедленно придем к выводу, что у интроверта экстраверсия дремлет где-то на заднем плане в неразвитом состоянии, а у экстраверта аналогичное теневое существование ведет интроверсия. Так и есть. Интроверт в самом деле обладает экстравертированной установкой, но она бессознательна, ибо его сознательный взор всегда направлен на субъект. Конечно, он видит объект, но имеет о нем ложное представление и по возможности держит дистанцию, как будто объект представляет собой нечто страшное и опасное. Поясню, что я имею в виду, на следующем примере.

Предположим, двое молодых людей путешествуют по сельской местности. Они подходят к прекрасному замку, и оба хотят зайти внутрь. Интроверт говорит: «Интересно, как он выглядит изнутри». Экстраверт отвечает: «Давай войдем» – и направляется к воротам. Интроверт пятится назад: «Возможно, туда нельзя ходить», – говорит он, представляя полицейских, штрафы и злых собак. «Что ж, тогда давай спросим. Уверен, нас пропустят», – возражает экстраверт, воображая добрых старых привратников, радушных хозяев и романтические приключения. Благодаря оптимизму экстраверта они в конце концов оказываются внутри замка. И тут наступает dénouement[44]. Внутри замок оказывается перестроен; в нем осталась лишь пара залов с коллекцией старых манускриптов. Естественно, рукописи приводят в восторг юношу-интроверта. Увидев их, он словно преображается. Он погружается в созерцание сокровищ, временами громко выражая свое изумление. Он вовлекает в разговор смотрителя, желая узнать от него как можно больше. Поскольку тот может сообщить не так уж много, юноша просит разрешения увидеться с хранителем, дабы задать ему все интересующие его вопросы. Его застенчивость исчезает, объекты обретают соблазнительный блеск, и мир предстает в новом обличье. Между тем настроение экстраверта все больше и больше ухудшается. Лицо его вытягивается, и он начинает зевать. Здесь явно нет ни добрых привратников, ни рыцарского гостеприимства, ни намека на романтические приключения – это просто замок, переделанный в музей. Зато есть манускрипты, но их можно рассматривать и дома. Пока энтузиазм одного нарастает, воодушевление другого сменяется унынием: замок кажется ему скучным, рукописи напоминают о библиотеке, библиотека ассоциируется с университетом, университет – с учебой и зловещими экзаменами. Постепенно мрачная пелена окутывает замок, еще недавно казавшийся таким интересным и заманчивым. Объект приобретает явно негативный аспект. «Разве это не чудо, – восклицает интроверт, – что мы совершенно случайно наткнулись на такую прекрасную коллекцию?». «Я умираю от скуки», – жалуется второй, не скрывая дурного расположения духа. Это раздражает интроверта, который мысленно клянется больше никогда не путешествовать с экстравертом. Экстраверт, в свою очередь, видит раздражение друга и тоже начинает злиться. Он говорит себе, что всегда знал, что его спутник – бесцеремонный эгоист, готовый в угоду своим личным интересам испортить прекрасный весенний день, просто созданный для прогулок на свежем воздухе.

82 Что же произошло? Оба гуляли в счастливом симбиозе друг с другом, пока не подошли к роковому замку. Склонный сначала думать и только потом действовать (прометеевский) интроверт сказал, что замок хорошо бы осмотреть изнутри, а склонный сначала действовать, а потом думать (эпиметеевский) экстраверт распахнул двери[45]. В этот момент происходит инверсия типов: интроверта, который сначала не хотел заходить внутрь, уже не выманишь наружу, а экстраверт, который мечтал оказаться внутри, теперь горько сожалеет о том, что переступил порог замка. Первый увлечен объектом, второй – своими негативными мыслями. Как только интроверт увидел рукописи, он пропал. Его робость исчезла, объект завладел им, и он охотно отдался ему. Экстраверт, напротив, почувствовал нарастающее сопротивление объекту и в итоге оказался пленником своей собственной раздраженной субъективности. Интроверт стал экстравертом, а экстраверт – интровертом. Однако экстраверсия интроверта отличается от экстраверсии экстраверта, и наоборот. Пока оба бродили по дорогам в радостной гармонии, они не мешали друг другу, ибо каждый оставался верен своему естественному характеру. Оба были настроены доброжелательно, ибо их установки взаимно дополняли друг друга. Однако подобная комплементарность была обусловлена тем, что установка одного включала в себя установку другого. Мы видим это в коротком разговоре у ворот. Оба юноши хотели войти в замок. Сомнение интроверта по поводу того, возможно ли это, также было свойственно и экстраверту, а инициативность экстраверта – интроверту. Таким образом, установка одного включает в себя установку другого; в той или иной степени это справедливо всегда, когда человек придерживается естественной для него установки, ибо эта установка более или менее коллективно адаптирована. То же относится и к установке интроверта, хотя она всегда исходит от субъекта. Установка интроверта просто переходит от субъекта к объекту, а установка экстраверта – от объекта к субъекту.

83 Однако как только, в случае интроверта, объект пересиливает и притягивает субъект, его установка теряет свой социальный характер. Он забывает о присутствии друга, погружается в объект и не замечает, как скучно его товарищу. Аналогичным образом и экстраверт перестает обращать внимание на своего спутника; он разочаровывается в своих ожиданиях и погружается в субъективность и хандру.

84 Посему мы можем сформулировать следующий вывод: у интроверта влияние объекта порождает низшую экстраверсию, тогда как у экстраверта место его социальной установки занимает низшая интроверсия. Тем самым мы возвращаемся к тому положению, с которого начали: «Ценность одного есть отрицание ценности другого».

85 Как положительные, так и отрицательные события могут констеллировать низшую противофункцию. Когда это происходит, возникает особая чувствительность. Чувствительность – верный признак наличия чувства неполноценности. Последнее обеспечивает психологический базис для разногласий и недопонимания, причем не только между двумя людьми, но и внутри нас самих. Отличительное свойство низшей функции[46] – автономия; она независима, она нападает, очаровывает и опутывает нас так, что мы перестаем быть хозяевами самих себя и уже не можем верно проводить грань между собой и другими.

86 И все же для развития характера необходимо, чтобы мы дали возможность другой стороне, низшей функции, найти свое выражение. Мы не можем долго позволять одной части нашей личности симбиотически заботиться о другой, ибо момент, когда у нас возникнет нужда в другой функции, может наступить в любое время и застать нас врасплох, как это показывает вышеприведенный пример. Последствия могут быть плачевными: экстраверт теряет необходимую ему связь с объектом, а интроверт – с субъектом. В то же время интроверту равно необходимо найти такой образ действий, который бы исключил вечные сомнения и колебания, а экстраверту – научиться рефлексировать, не ставя под угрозу свои отношения с миром.

87 В основе экстраверсии и интроверсии, несомненно, лежат две антитетические естественные установки, или тенденции, которые Гете назвал диастолой и систолой. Своим гармоничным чередованием они придают жизни определенный ритм, однако достижение этого ритма, судя по всему, требует особого искусства. Человеку надлежит либо действовать бессознательно, дабы естественный закон не нарушали никакие сознательные акты, либо стать сознательным в гораздо более высоком смысле, что позволит ему обрести способность к осуществлению антитетических движений. Поскольку мы не можем развиваться в обратном направлении, к животному бессознательному, остается более трудный путь вперед, к более высокому сознанию. Разумеется, сознание, которое позволило бы нам жить согласно великим Да и Нет нашей собственной свободной воли, есть сверхчеловеческий идеал. И все же, такова цель. Возможно, наша современная ментальность позволяет нам лишь сознательно жаждать Да и мириться с Нет. Если это действительно так, многое уже достигнуто.

88 Проблема противоположностей как принципа, внутренне присущего человеческой природе, – следующий этап нашего процесса реализации. Как правило, большинство из нас сталкиваются с ней в зрелом возрасте. Практическая работа с пациентом едва ли начнется с этой проблемы, особенно если этот пациент – молодой человек. Неврозы у молодых обычно возникают вследствие коллизии между силами реальности и неадекватной, инфантильной установкой, которая с каузальной точки зрения характеризуется аномальной зависимостью от реальных или воображаемых родителей, а с телеологической точки зрения – неосуществимыми фикциями, планами и притязаниями. В таких случаях уместны редуктивные методы Фрейда и Адлера. Тем не менее существуют многочисленные неврозы, которые либо проявляются только в зрелом возрасте, либо усиливаются до такой степени, что пациенты теряют способность к работе. Естественно, и в таких случаях можно указать на необычную зависимость от родителей, которая существовала уже в юности, а также всевозможные инфантильные иллюзии; однако все это не помешало таким людям выбрать профессию, успешно трудиться на своем поприще и жить семейной жизнью вплоть до того момента, когда прежняя установка вдруг дала сбой. Таким больным осознание детских фантазий, зависимости от родителей и т. д. принесет мало пользы, хотя и является неотъемлемой частью процедуры и часто дает положительные результаты. Настоящая терапия начинается только тогда, когда пациент понимает, что у него на пути стоят уже не отец и мать, а он сам, т. е. бессознательная часть его личности, которая взяла на себя роль отца и матери. Даже это понимание, сколь бы полезным оно ни было, по-прежнему носит негативный характер; оно просто говорит: «Я осознаю, что мне противостоят не отец и мать, а я сам». Но кто этот внутренний противник? Что это за таинственная часть личности, которая скрывается за имаго отца и матери и годами заставляет пациента верить, что причина его бед каким-то образом попала в него извне? Эта часть – антипод его сознательной установки; он не оставит его в покое и будет мучить до тех пор, пока не будет принят. В случае молодых людей зачастую достаточно освободиться от прошлого: впереди лежит манящее будущее, богатое возможностями. Нужно только разорвать оковы – жажда жизни сделает все остальное. Совсем иная задача стоит в работе с людьми, у которых большая часть жизни уже позади, которым будущее не улыбается восхитительными возможностями и которых впереди не ждет ничего, кроме привычных обязанностей и сомнительных удовольствий старости.

89 Освободив молодых людей от прошлого, мы увидим, что они всегда переносят имаго своих родителей на более подходящие замещающие фигуры. Так, чувство, которое ранее было связано с матерью, теперь переходит на жену, а авторитет отца – на уважаемых учителей, начальников или институты. Это не фундаментальное решение проблемы, но путь, по которому бессознательно и, следовательно, без выраженных внутренних препятствий и сопротивления идет нормальный человек.

90 Проблема взрослого кроется в другом. Так или иначе – с большими или меньшими трудностями – он уже прошел эту часть пути. Он уже отмежевался от своих родителей (возможно, давно умерших) и нашел мать в жене, или в случае женщины – отца в муже. Он, как и должно, почитал своих отцов и их институты, сам стал отцом, и теперь, пережив все это, возможно, пришел к пониманию того, что все, что ранее означало прогресс и удовлетворение, ныне обернулось тягостной ошибкой, частью заблуждений юности, на которую теперь он оглядывается со смесью сожаления и зависти, ибо впереди его не ждет ничего, кроме старости и конца всех иллюзий. Здесь уже нет ни отцов, ни матерей; все иллюзии, которые он проецировал в мир и вещи, постепенно возвращаются к нему, истрепанные и разбитые. Энергия, проистекающая из всех этих многообразных отношений, устремляется в бессознательное и оживляет в нем то, развитием чего он пренебрег.

91 Молодому человеку высвобождение скованных неврозом инстинктивных сил приносит душевный подъем, надежду и возможность раздвинуть жизненные рамки. Для человека, находящегося во второй половине жизненного пути, развитие функции противоположностей, дремлющих в бессознательном, означает возрождение, обновление; но это развитие уже не происходит через растворение инфантильных связей, через разрушение инфантильных иллюзий и перенос старых имаго на новые фигуры: оно происходит через проблему противоположностей.

92 Принцип противоположностей, безусловно, является фундаментальным даже в подростковом возрасте, и психологическая теория подростковой психики склонна признавать этот факт. Следовательно, взгляды Фрейда и Адлера противоречат друг другу лишь тогда, когда их выдвигают в качестве общеприменимых теорий. Оставаясь техническими, вспомогательными концепциями, они не противоречат друг другу и не исключают друг друга. Таким образом, психологическая теория, если она стремится стать чем-то большим, нежели техническим паллиативом, должна базироваться на принципе противоположностей. В ином случае все, на что она будет способна, – это восстановление невротически неуравновешенной психики. Без противопоставления нет равновесия, нет системы саморегуляции. Психика как раз и есть такая саморегулирующаяся система.

93 Если мы теперь вернемся к рассуждениям, которые оставили ранее, то увидим, почему ценности, которых не хватает индивиду, обнаруживаются в неврозе. Вернемся к упомянутому выше случаю молодой женщины и применим к нему полученные знания. Предположим, что эта пациентка «подверглась анализу», т. е. благодаря лечению осознала природу бессознательных мыслей, скрывавшихся за ее симптомами, в результате чего вновь овладела той бессознательной энергией, которая составляла силу этих симптомов. Возникает вопрос: что же делать с этой так называемой свободной энергией? Учитывая психологический тип пациентки, было бы разумно перенести эту энергию на объект – например, благотворительность или какую-нибудь другую полезную деятельность. У особенно энергичных натур, которые, возникни такая необходимость, не боятся смертельно устать, или у людей, которые находят удовольствие в тяжелом труде, такой путь возможен, хотя в большинстве случаев он неприемлем. Не будем забывать, что либидо (так по-научному называется эта психическая энергия) уже обладает объектом бессознательно, в виде молодого итальянца или какого-либо равно реального человеческого субститута. В этих обстоятельствах сублимация столь же желательна, сколь и невозможна, ибо реальный объект обычно предлагает энергии значительно лучший градиент, чем самая похвальная этическая деятельность. К несчастью, слишком многие из нас говорят лишь о том, каким человеку желательно быть, но никогда о том, каков он на самом деле. Доктор, однако, вынужден иметь дело с реальным человеком, который упрямо остается самим собой, пока не будут осознаны все стороны его реальности. Подлинное просвещение может строиться только на голой действительности, а не на иллюзорном идеале.

94 К несчастью, человек не в силах придать так называемой свободной энергии то или иное направление по своему усмотрению. Энергия следует собственному градиенту. На самом деле она нашла этот градиент еще до того, как мы освободили ее из непригодной формы. Ибо мы обнаруживаем, что фантазии пациентки, которые прежде были направлены на молодого итальянца, теперь перенесены на доктора[47]. Доктор сам стал объектом бессознательного либидо. Если больной напрочь отказывается признавать факт переноса[48] или если доктор не понимает или толкует его неверно, то возникает яростное сопротивление. Последнее направлено на то, чтобы сделать отношения с доктором абсолютно невозможными. В результате пациент уходит и ищет другого врача или человека, который его поймет; если же он воздерживается от таких поисков, то «зацикливается» на своей проблеме.

95 В тех случаях, однако, когда перенос на врача распознан, энергия принимает естественную форму, которая не только заменяет прежнюю, но и обеспечивает ее относительно бесконфликтный выход. Посему если предоставить либидо свободу, то оно найдет собственный путь к предначертанному ему объекту. Там, где этого не происходит, причина всегда кроется в намеренном нарушении законов природы или в неком возмущающем влиянии.

96 При переносе проецируются самые разные инфантильные фантазии. Они должны быть выжжены, т. е. устранены с помощью редуктивного анализа. При этом энергия снова высвобождается из непригодной формы, и мы вновь сталкиваемся с проблемой ее утилизируемости. Здесь нам не остается ничего другого, кроме как опять довериться природе в надежде на то, что заранее будет избран объект, который обеспечит благоприятный градиент.

V. Личное и коллективное (трансличное) бессознательное

97 Здесь начинается новый этап в нашем процессе реализации. Мы довели анализ инфантильных фантазий переноса до той точки, когда стало достаточно ясно, даже пациенту, что он видел в своем докторе отца, мать, дядю, опекуна, учителя, а также все остальные родительские авторитеты. Однако, как неоднократно показывает опыт, возникают и другие фантазии, где доктор выступает в качестве спасителя или богоподобного существа – разумеется, в полном противоречии со здравым сознательным суждением. Кроме того, выясняется, что эти божественные атрибуты выходят далеко за рамки христианства, в котором мы выросли; они обретают языческий ореол и очень часто предстают в животной форме.

98 Сам по себе перенос есть не более чем проекция бессознательных содержаний. Сначала проецируются так называемые поверхностные содержания бессознательного, о чем свидетельствуют симптомы, сновидения и фантазии. В этом состоянии доктор интересен как возможный любовник (наподобие молодого итальянца в описанном нами случае). Затем он выступает больше в качестве отца: либо хорошего, доброго отца, либо «громовержца» в зависимости от качеств, которые он проявлял в отношении пациента. Иногда доктор обретает материнские черты, что кажется весьма необычным, однако не выходит за рамки возможного. Все эти фантазийные проекции основаны на личных воспоминаниях.

99 Наконец, бывают фантазии, которые носят весьма экстравагантный характер. В таких случаях доктор наделяется сверхъестественными свойствами: он может быть волшебником, злым демоном и соответствующим олицетворением добра, спасителем, или же смесью обоих. Разумеется, он вовсе не обязательно представляется таким сознательному разуму пациента; это просто фантазии, которые поднимаются на поверхность и наделяют его определенными качествами. Такие пациенты часто не могут признать, что их фантазии в действительности исходят от них самих и не имеют ничего или почти ничего общего с характером доктора. Заблуждение базируется на том, что для данного вида проекций в памяти нет никаких личных оснований. Иногда можно показать, что аналогичные фантазии, имевшие место в определенный период в детстве, были связаны с отцом или матерью, хотя ни отец, ни мать не давали к ним фактического повода.

100 В одном коротком очерке[49] Фрейд продемонстрировал, какое влияние на взрослого Леонардо да Винчи оказал тот факт, что у него было две матери. Факт наличия двух матерей, или двойственного происхождения, в случае Леонардо был вполне реальным, однако он играет важную роль и в жизни других художников. Так, фантазии о двойственном происхождении были свойственны Бенвенуто Челлини. В целом это мифологический мотив. Многие герои легенд имеют двух матерей. Данная фантазия возникает не потому, что у героев обычно бывает две матери; это общераспространенный первообраз, принадлежащий не к области личных воспоминаний, но к тайнам психической истории человечества.

101 В каждом человеке, помимо личных воспоминаний, живут великие первообразы, как их однажды весьма удачно назвал Якоб Буркхардт, т. е. унаследованные возможности человеческого воображения в том виде, в котором оно существовало с незапамятных времен. Факт такого наследования объясняет поистине удивительное явление, а именно повторение определенных мотивов из мифов и легенд во всем мире в одинаковых формах. Именно по этой причине наши пациенты могут в точности воспроизвести те же образы и ассоциации, которые нам известны из старинных текстов. Некоторые примеры я привожу в своей книге «Символы трансформации»[50]. При этом я отнюдь не утверждаю, что наследуются сами идеи; по наследству передается только возможность таких идей, что совсем другое.

102 На этой стадии лечения, когда продуцируются фантазии, основанные уже не на личных воспоминаниях, мы сталкиваемся с манифестациями более глубинного слоя бессознательного, где дремлют первообразы, общие для всего человечества. Эти образы или мотивы я назвал «архетипами», а также «доминантами» бессознательного. Для более подробного изложения этой идеи я вынужден отослать читателя к соответствующей литературе[51].

103 Данное открытие означает очередной шаг вперед: признание наличия в бессознательном двух слоев. Следует различать личное и безличное (или трансличное) бессознательное. Последнее мы также называем коллективным бессознательным[52], ибо оно отделено от всего личного и является общим для всех людей: в отличие от личных содержаний, содержания коллективного бессознательного могут быть обнаружены всюду. Личное бессознательное содержит утраченные воспоминания, вытесненные (т. е. намеренно забытые) болезненные идеи, сублиминальные (подпороговые) перцепции, т. е. чувственные образы, которые оказались недостаточно сильными для того, чтобы достичь сознания, и, наконец, содержания, которые еще не созрели для сознания. Оно соответствует фигуре тени, столь часто встречающейся в сновидениях[53].

104 Первообразы – это наиболее древние и наиболее универсальные «мыслеформы» человечества. Они в равной мере представляют собой как чувства, так и мысли; они ведут свою собственную, независимую жизнь, подобно парциальным душам[54], что легко можно видеть в тех философских или гностических системах, которые опираются на восприятие бессознательного как источник знания. Представление об ангелах, архангелах, «престолах и господствах» у Павла, архонтах у гностиков, небесной иерархии у Дионисия Ареопагита – все это происходит из восприятия относительной автономии архетипов.

105 Итак, мы обнаружили объект, который выбирает либидо, высвобождаясь из личной, инфантильной формы переноса. Оно следует своему собственному градиенту, погружаясь в глубины бессознательного, и пробуждает там то, что до сих пор дремало. Оно обнаруживает спрятанное сокровище, из которого всегда черпало человечество, из которого извлекло своих богов и демонов и все те высокие и могущественные мысли, без которых человек перестает быть человеком.

106 В качестве примера рассмотрим одну из величайших мыслей, порожденных девятнадцатым веком: идею сохранения энергии. Роберт Майер – подлинный создатель этой идеи – был врачом, а не физиком или натурфилософом, в устах которого подобные идеи были бы более уместны. Однако важно понять, что сама идея, строго говоря, не была «создана» Майером. Не могла она возникнуть и в результате слияния бытовавших в те времена представлений или научных гипотез; она проросла в своем творце подобно растению. В 1844 году Майер писал Гризингеру:

«Эту теорию я отнюдь не высидел за письменным столом… [Далее он сообщает о некоторых физиологических наблюдениях, которые он сделал в 1840 и 1841 годах, будучи корабельным врачом.] Дабы прояснить физиологические вопросы, необходимо кое-что знать о физических процессах, если, разумеется, вы не предпочитаете рассматривать их с метафизической точки зрения, которую лично я нахожу бесконечно отвратительной. Посему я придерживался физики и избранного мной предмета с такой любовью, что, хотя многие из-за этого могут посмеяться надо мной, мало обращал внимания на то далекое место на Земле, в котором мы пребывали, предпочитая оставаться на борту, где мог работать без помех и где чувствовал себя будто вдохновленным. Ничего подобного я не могу припомнить ни до, ни после. Некоторые мысли, словно яркие вспышки проносившиеся в моем сознании на рейде в Сурабае, немедленно и тщательно проверялись и, в свою очередь, вели к новым предметам. То время прошло, однако спокойное размышление над тем, что тогда проявилось во мне, научило меня, что это – истина, которую можно не только почувствовать субъективно, но и объективно доказать. Остается выяснить, может ли это сделать человек, столь мало сведущий в физике, как я»[55].

107 В своей книге по энергетике Хельм выражает мнение, что «новая идея Роберта Майера выделилась из традиционных представлений об энергии не постепенно, в результате глубоких размышлений, а принадлежит тем интуитивно постигаемым идеям, которые, возникая в других сферах духовной природы, как бы овладевают разумом и вынуждают его трансформировать традиционные понятия по своему подобию»[56].

108 Здесь возникает вопрос: откуда произошла эта новая идея, которая навязала себя сознанию, подобно стихии? И где она взяла силу, которая смогла настолько захватить разум, что полностью затмила многочисленные впечатления от первого путешествия в тропики? На эти вопросы ответить нелегко. Однако если мы применим нашу теорию, то объяснение может быть только одно: идея энергии и ее сохранения – первообраз, дремавший в коллективном бессознательном. Данный вывод, естественно, требует от нас доказательства, что подобный первообраз действительно существовал в психической истории человечества и сохранялся на протяжении столетий. На самом деле такое доказательство отыскать не трудно: наиболее примитивные религии в самых удаленных друг от друга уголках Земли зиждутся именно на этом образе. Это так называемые динамистические религии, единственная и определяющая мысль которых состоит в том, что существует универсальная магическая сила[57], вокруг которой вращается все остальное. Тайлор, известный английский исследователь, равно как и Фрэзер, неверно истолковали эту идею как анимизм. В действительности дикари имеют в виду не души или духов, а нечто, что американский исследователь Лавджой обозначил как «примитивные энергетики»[58]. Это понятие эквивалентно идее души, духа, Бога, здоровья, телесной силы, фертильности, магии, влияния, власти, престижа, медицины, а также определенным чувственным состояниям, характеризующимися высвобождением аффектов. У некоторых полинезийцев мулунгу – то же самое примитивное понятие силы – означает дух, душу, демонизм, магию, престиж; когда происходит что-то необычное, люди кричат: «Мулунгу!» Данная концепция силы также является самой ранней формой представлений о Боге и образом, который подвергался бесчисленным трансформациями на всем протяжении истории человечества. В Ветхом Завете магическая сила сияет в пылающем терновом кусте и в лице Моисея; в Евангелиях – нисходит с небес вместе со Святым Духом в виде огненных языков. У Гераклита она предстает как мировая энергия, как «вечно живой огонь»; у персов это огненное свечение хаомы, божественной благодати; у стоиков – изначальное тепло, власть судьбы. В средневековых легендах она принимает форму ауры или ореола, и вырывается, словно пламя, из-под крыши хижины, где в экстазе лежит святой. В своих видениях святые созерцают эту силу как солнце, обилие света. Согласно древним представлениям, сама душа есть эта сила; в идее бессмертия души уже заложено представление о ее сохранении, а в буддийском и первобытном понятии метемпсихоза (переселения душ) – утверждение о ее безграничной изменчивости и постоянстве.

109 Таким образом, данная идея присутствовала в человеческом мозгу целую вечность. Вот почему она содержится в бессознательном каждого человека. Однако чтобы она проявилась, необходимы определенные условия. В случае Роберта Майера эти условия, очевидно, были выполнены. Величайшие и наилучшие мысли человечества представляют собой своеобразные оттиски этих первообразов. Меня часто спрашивают, откуда берутся архетипы, или первообразы. На мой взгляд, их происхождение можно объяснить лишь тем, что они суть отложения постоянно повторяющихся переживаний человечества. Одно из самых обычных и вместе с тем впечатляющих переживаний – это движение солнца, которое человек наблюдает каждый день. Мы определенно не можем обнаружить ничего подобного в бессознательном до тех пор, пока речь идет об известном физическом процессе. Зато мы обнаруживаем миф о солнечном герое во всех его бесчисленных вариантах. Именно этот миф, а не физический процесс, образует архетип солнца. То же можно сказать о фазах Луны. Архетип есть своего рода готовность снова и снова воспроизводить одни и те же или схожие мифические идеи. Следовательно, запечатленное в бессознательном представляется исключительно субъективными идеями-фантазиями, пробужденными физическим процессом. Таким образом, можно предположить, что архетипы суть повторяющиеся отпечатки, оставленные субъективными реакциями[59]. Естественно, это допущение отнюдь не решает проблему. Ничто не мешает нам допустить, что определенные архетипы существуют даже у животных, что они коренятся в особенностях самого живого организма и, следовательно, представляют собой непосредственные выражения жизни, природа которой не поддается дальнейшему объяснению. Очевидно, архетипы – это не только отпечатки постоянно повторяющихся типичных переживаний; вместе с тем они эмпирически ведут себя как агенты, склонные к повторению этих самых переживаний. Ибо когда архетип появляется в сновидении, в фантазии или в жизни, он всегда приносит с собой некое «влияние» или силу, благодаря которой он либо оказывает нуминозный или завораживающий эффект, либо побуждает к действию.

110 Разобравшись на этом примере, как новые идеи возникают из сокровищницы первообразов, продолжим обсуждение процесса переноса. Мы видели, что в качестве своего нового объекта либидо ухватилось за эти на первый взгляд абсурдные и странные фантазии – содержания коллективного бессознательного. Как я уже говорил, на данной стадии лечения проекция первообразов на доктора представляет серьезную опасность, которую нельзя недооценивать. Эти образы содержат не только все самое прекрасное и великое, что когда-либо мыслило и чувствовало человечество, но и все те наихудшие подлости и гадости, на которые только способны люди. В силу своей специфической энергии – ибо эти образы ведут себя как заряженные автономные центры силы – они оказывают завораживающее воздействие на сознательный разум и, как следствие, могут производить в субъекте масштабные изменения. Последнее можно наблюдать в религиозных обращениях, в случаях суггестивного влияния и в особенности на начальных стадиях некоторых форм шизофрении[60]. Если пациент не в состоянии отделить личность врача от этих проекций, всякая надежда на понимание утрачивается и человеческие отношения становятся невозможными. Если пациенту удается избежать этой Харибды, он терпит крушение у берегов Сциллы, интроецируя эти образы – другими словами, он приписывает их свойства не доктору, а себе самому. Последнее равно деструктивно. В случае проекции он мечется между экстравагантным и болезненным обожествлением доктора и презрением, смешанным с ненавистью. При интроекции он предается самообожествлению или моральному самоуничижению. Ошибка, которую он совершает в обоих случаях, состоит в приписывании человеку содержаний коллективного бессознательного. Таким способом он превращает себя или своего партнера в бога или дьявола. Здесь проявляется характерное действие архетипа: архетип овладевает психикой с некой первобытной силой и заставляет ее выйти за границы всего человеческого. Он вызывает склонность к преувеличению, раздувание установки (инфляцию), потерю свободной воли, бред и одинаково горячий интерес к добру и злу. Вот почему люди всегда нуждались в демонах и не могут жить без богов, за исключением некоторых особенно умных представителей homo occidentalis[61], которые жили вчера или позавчера, сверхлюдей, для которых «бог умер», ибо они сами сделались богами – точнее, божками с крепкими черепами и холодными сердцами. Идея бога – совершенно необходимая психологическая функция иррациональной природы, которая не имеет никакого отношения к вопросу о существовании Бога. Человеческий интеллект никогда не сможет ответить на этот вопрос, тем более найти какое-либо доказательство Бога. Кроме того, само такое доказательство излишне, ибо идея всемогущего, божественного Существа присутствует всюду, если не осознанно, то хотя бы бессознательно, ибо она есть архетип. В человеческой психике скрыта некая высшая сила; если это не осознанный бог, то по меньшей мере «чрево», как говорит апостол Павел. Посему я считаю более мудрым осознанно признать идею Бога; в противном случае Богом становится что-то другое – как правило, нечто весьма неподходящее и глупое, нечто такое, что может измыслить только «просвещенный» интеллект. Наш интеллект давно понял, что мы не в силах сформировать надлежащее представление о Боге, не говоря уже о том, чтобы вообразить его в реально существующей форме. Существование Бога – вопрос, на который нет и не может быть ответа. Consensus gentium[62] столетиями говорило о богах и будет говорить о них и впредь. Каким бы прекрасным и совершенным ни считал человек свой рассудок, он всегда может быть уверен, что рассудок – лишь одна из возможных психических функций, охватывающая лишь одну сторону феноменального мира, которая с ней соотносится. Однако иррациональное, неприятное рассудку, окружает нас со всех сторон. И это иррациональное тоже психологическая функция – одним словом, это коллективное бессознательное; тогда как рациональное главным образом привязано к сознательному разуму. Сознательный разум должен обладать рассудком, дабы, во-первых, обнаруживать некий порядок в хаосе неупорядоченных индивидуальных событий, происходящих в мире, а во-вторых, создавать порядок по крайней мере в человеческих делах. Нами движет похвальное и полезное стремление искоренить хаос иррационального как внутри нас, так и вовне. Судя по всему, этот процесс протекает весьма успешно. Один душевнобольной однажды сказал мне: «Доктор, сегодня ночью я продезинфицировал сулемой все небо, но не обнаружил никакого бога». Нечто подобное произошло и с нами.

111 Гераклит, будучи действительно великим мудрецом, открыл самый чудесный из всех психологических законов: регулятивную функцию противоположностей. Он назвал ее энантиодромией (бег навстречу), имея в виду, что рано или поздно все сталкивается с собственной противоположностью. (Здесь я бы хотел напомнить о рассмотренном выше случае американского коммерсанта, прекрасном примере энантиодромии.) Так, рациональная установка культуры неизбежно сталкивается со своей противоположностью, а именно с иррациональным опустошением культуры[63]. Мы никогда не должны идентифицировать себя с рассудком, ибо человек никогда не был и не будет порождением одного только рассудка – факт, на который следует обратить внимание всем педантичным торговцам культурой. Иррациональное не может и не должно быть искоренено. Боги не могут и не должны умирать. Я только что сказал, что в человеческой психике, по-видимому, есть нечто, некая высшая сила, и что если это не идея Бога, то «чрево». Тем самым я хотел подчеркнуть, что тот или другой базовый инстинкт или комплекс идей будет неизменно концентрировать на себе максимум психической энергии, тем самым вынуждая эго подчиняться ему. Как правило, эго настолько сильно тяготеет к этому энергетическому средоточию, что идентифицирует себя с ним, и ему кажется, будто оно ничего другого не желает и ни в чем другом не нуждается. Так возникает помешательство, мономания, или одержимость, сильнейшая односторонность, ставящая под серьезную угрозу психическое равновесие. Без сомнения, именно в способности к такой односторонности и кроется тайна определенного успеха, в силу чего наша цивилизация усердно ее культивирует. Страсть, накопление энергии в таких мономаниях есть то, что древние называли «богом», и в обыденной речи мы поступаем так же. Разве мы не говорим: «Он делает бога из того-то и того-то»? Человек думает, что он желает и выбирает, и не замечает, что он уже одержим, что его интерес стал его господином, присвоившим себе всю власть. Такие интересы действительно своего рода боги, которые, если они признаны многими, постепенно образуют «церковь» и собирают вокруг себя стадо верующих. Это мы уже называем «организацией». За организацией следует дезорганизующая реакция, стремящаяся выбить клин клином. Энантиодромия, угрожающая всегда, когда движение обретает неоспоримую власть, не дает решения проблемы, ибо она столь же слепа в своей дезорганизации, как и в своей организации.

112 Единственный, кто способен обойти беспощадный закон энантиодромии, – это человек, который умеет отделять себя от бессознательного, не вытесняя его (ибо тогда бессознательное просто нападет сзади), но ставя его перед собой и исследуя его как нечто, чем сам он не является.

113 Это приближает нас к решению проблемы Сциллы и Харибды, описанной выше. Пациент должен научиться различать, что есть эго, а что есть не-эго, т. е. коллективная психика. Тем самым он обнаружит материал, к которому ему отныне придется приспосабливаться. Его энергия, прежде заключенная в непригодные, патологические формы, перешла в надлежащую ей сферу. При дифференциации эго и не-эго крайне важно, чтобы человек был крепко привязан к своей эго-функции; иными словами, он обязан исполнить свой долг по отношению к жизни, дабы во всех аспектах быть эффективным членом общества. Все то, чем он в этом отношении пренебрегает, оседает в бессознательном, в результате чего оно не только упрочивает свою позицию, но и грозит поглотить человека целиком. Цена за это слишком велика. Как давным-давно заметил Синезий, именно «вдохновленная душа» (πνευµατική ψυχή) становится богом и демоном и в качестве таковой претерпевает божественное наказание, будучи разрываемой на куски, подобно Загрею. Именно это испытал Ницше в начале своей болезни. Энантиодромия означает разрыв на пары противоположностей, которые есть атрибуты «бога» и, следовательно, богоподобного человека, обязанного своим богоподобием победе над богами. Как только мы заговариваем о коллективном бессознательном, мы оказываемся в такой сфере и перед такой проблемой, которые исключены при практическом анализе молодых людей или тех, кто слишком долго оставался на инфантильной стадии. Там, где имаго отца и матери еще предстоит преодолеть, где еще предстоит подчинить себе часть жизни, к чему естественным образом стремится всякий обычный человек, лучше не упоминать о коллективном бессознательном и проблеме противоположностей. Когда же человек овладел (или, по крайней мере, созрел для овладения) родительскими переносами и юношескими иллюзиями, мы можем и должны говорить о таких вещах. Здесь мы выходим за пределы редукций Фрейда и Адлера. Нас уже не занимает вопрос, как устранить препятствия к профессиональной деятельности или вступлению в брак – одним словом, ко всему, что подразумевает расширение жизненных рамок; перед нами стоит задача найти тот смысл, который позволит человеку продолжать жить вообще – смысл, благодаря которому его дальнейшее существование не будет сведено к отрешенному смирению и печальным взглядам в прошлое.

114 Наша жизнь подобна движению солнца. Утром оно непрерывно набирает силу и в полдень достигает зенита. Тогда наступает энантиодромия: неуклонное движение вперед уже означает не увеличение силы, а ее уменьшение. Таким образом, задачи, которые стоят перед нами в работе с молодыми и пожилыми людьми, отличаются друг от друга. В первом случае достаточно устранить все препятствия, мешающие экспансии и восхождению; во втором мы должны питать все то, что содействует нисхождению. Неопытный юноша, возможно, думает, что пожилых можно оставить в покое, ибо с ними уже ничего не может случиться: жизнь у них позади и они ничуть не лучше окаменелых столпов прошлого. Однако было бы ошибкой полагать, что смысл жизни исчерпывается периодом юности и экспансии; что жизнь женщины, например, заканчивается с наступлением менопаузы. Вторая, послеполуденная половина жизни столь же полна смысла, как и первая; только ее смысл и замысел совсем иные[64]. Человек преследует две цели; первая – естественная, рождение и забота о потомстве; к этому же относятся материальное и социальное положение. Когда эта цель достигнута, начинается новая фаза – культурная. В достижении первой цели нам помогает природа и, кроме того, образование; в достижении второй цели у нас нет помощников. Нередко сохраняется ложное устремление: старый вновь мечтает стать юным или, по крайней мере, чувствует, что должен вести себя как молодой, хотя в глубине души и сам в это не верит. Именно поэтому для многих людей переход от природной к культурной фазе оказывается таким трудным и горьким; они цепляются за иллюзии юности или за своих детей, надеясь таким образом спасти последнюю каплю молодости. Особенно часто мы наблюдаем это у матерей, которые видят смысл своей жизни исключительно в детях и воображают, будто погрузятся в бездонную пустоту, когда им придется расстаться с ними. Неудивительно, что многие тяжелые неврозы возникают в начале второй половины жизни. Это своего рода второй пубертатный период, «опасный возраст». Однако проблемы, возникающие в этом возрасте, уже нельзя решить с помощью старых рецептов: стрелку этих часов невозможно перевести назад. То, что молодой находил и должен находить снаружи, человек во второй половине жизни должен найти внутри. Здесь перед нами встают новые проблемы, которые нередко доставляют доктору немалую головную боль.

115 Переход от первой ко второй половине жизни означает переоценку ценностей. У нас возникает настоятельная необходимость определить ценность антиподов наших прежних идеалов, найти ошибку в наших прежних убеждениях, увидеть неистинность нашей прежней истины, почувствовать, сколько антагонизма и даже ненависти заключено в том, что прежде считалось любовью. Многие из тех, кто оказывается втянут в конфликт противоположностей, отбрасывают все то, что они раньше считали благим и достойным стремления, и отныне пытаются жить в полной противоположности своему прежнему эго. Смена профессии, разводы, религиозные конвульсии, всевозможные виды отступничества – таковы симптомы этого резкого перехода к противоположному. Главная проблема столь радикальных перемен состоит в том, что прежняя жизнь вытесняется и тем самым порождает такой же дисбаланс, как и раньше, когда противоположности сознательных добродетелей и ценностей пребывали еще в подавленном и бессознательном состоянии. Если раньше невротические расстройства возникали потому, что противостоящие друг другу фантазии были бессознательны, то теперь возникают другие нарушения, чей источник кроется в вытеснении прежних идолов. Разумеется, было бы грубейшей ошибкой полагать, что стоит нам распознать неценность в ценности или неистину в истине, как ценность или истина перестают существовать. Они просто становятся относительными. Все человеческое относительно, ибо все зиждется на внутренней полярности; все есть феномен энергии. Энергия, в свою очередь, зависит от предсуществующей полярности, без которой никакая энергия невозможна. Уравновешивающий процесс, который и есть энергия, не может протекать в отсутствие высокого и низкого, горячего и холодного и т. д. Посему тенденция отказываться от всех прежних ценностей в пользу их противоположностей – такое же преувеличение, как и прежняя односторонность. А поскольку речь идет об отказе от общепринятых и несомненных ценностей, результатом оказывается фатальная потеря. Кто действует подобным образом, тот опустошает самого себя, как отмечал еще Ницше.

116 Смысл заключается не в переходе в противоположность, но в сохранении прежних ценностей наряду с признанием их противоположностей. Естественно, это означает конфликт и автотомию. Понятно, что люди избегают этого как в философской, так и в моральной плоскости; посему чаще всего они выбирают альтернативный путь – судорожное упрочнение прежней установки. Следует признать, что в случае пожилых людей в этом весьма неприятном явлении заключена немалая польза; по крайней мере, они не становятся ренегатами, продолжают стоять прямо и не впадают в растерянность; они суть мертвое дерево или, говоря более деликатно, столпы прошлого. Однако сопутствующие симптомы, косность, ограниченность, чопорность этих laudatores temporis acti[65] неприятны, если не сказать вредны; ибо тот способ, каким они отстаивают некоторую истину или любую другую ценность, настолько негибок и насильственен, что отталкивает сильнее, чем притягивает истина. Результат – полная противоположность изначально добрым намерениям. Фундаментальная причина такой косности – страх перед проблемой противоположностей: они втайне боятся «зловещего брата Медарда». Таким образом, должна быть только одна истина и только один руководящий принцип, который должен быть абсолютным; в противном случае он не защищает от неминуемой катастрофы, которую люди предчувствуют всюду, кроме самих себя. В действительности самый опасный революционер живет в нас самих; это обязан понимать всякий, кто желает безопасно вступить во вторую половину жизни. Разумеется, это подразумевает обмен кажущейся уверенности, которой мы наслаждались до сих пор, на неуверенность, внутренний разлад, противоречивые убеждения. Хуже всего то, что из этого состояния, по-видимому, нет выхода. Tertium non datur, говорит логика, – третьего не дано.

117 Практические потребности лечения заставляют нас искать пути и средства, которые помогли бы пациенту выйти из этого невыносимого состояния. Когда человек сталкивается с кажущимся непреодолимым препятствием, он отступает назад: он прибегает к тому, что технически называется регрессией. Он возвращается к тем временам, когда оказывался в подобных ситуациях, и пытается вновь применить те средства, которые помогли ему тогда. Но то, что помогало в юности, в зрелом возрасте бесполезно. Какую пользу принесло американскому предпринимателю возвращение на прежнюю должность? Это не сработало. Как следствие, регрессия продолжается вплоть до детства (отсюда инфантильность многих пожилых невротиков) и, наконец, до периода, предшествующего детству. Последнее может показаться странным, но в действительности это не только логично, но и абсолютно возможно.

118 Ранее мы уже упоминали о том, что бессознательное содержит два слоя – личный и коллективный. Личный слой заканчивается самыми ранними детскими воспоминаниями; коллективный, напротив, охватывает доинфантильный период, т. е. остатки анцестральной жизни. В то время как образы памяти личного бессознательного имеют, так сказать, определенное наполнение, ибо они суть образы, лично пережитые индивидом, архетипы коллективного бессознательного не наполнены, ибо они суть формы, индивидуально не пережитые. С другой стороны, когда психическая энергия регрессирует, выходя за пределы периода раннего детства, и вторгается в наследие анцестральной жизни, пробуждаются мифологические образы; именно они и есть архетипы[66]. Перед нами открывается внутренний духовный мир, о котором мы прежде даже не подозревали, и демонстрирует содержания, которые кажутся резко контрастирующими со всеми нашими прежними представлениями. Эти образы настолько интенсивны, что неудивительно, почему миллионы образованных людей привлекает теософия и антропософия. Так происходит потому, что эти современные гностические системы удовлетворяют потребность в выражении и формулировании внутренних, безмолвных событий лучше, нежели любая другая из существующих форм христианской религии, включая католицизм. Последний, безусловно, способен придавать этим фактам гораздо более исчерпывающее выражение, чем протестантизм, посредством своих догм и ритуальной символики. Однако ни в прошлом, ни в настоящем даже католицизм не обладал многообразием древней языческой символики, вследствие чего она сохранялась и во времена христианства, а затем постепенно трансформировалась в глубинные течения, которые, начиная с раннего Средневековья и заканчивая сегодняшним днем, так и не утратили своей жизнеспособности. В значительной мере они исчезли с поверхности; однако, меняя свою форму, они возвращаются снова, дабы компенсировать односторонность нашего сознательного разума с его современной ориентацией[67]. Наше сознание настолько пропитано христианством, что бессознательная контрпозиция не может найти в нем опору – хотя бы потому, что слишком противоречит господствующим представлениям. Чем более односторонне, твердо и безусловно удерживается одна позиция, тем более агрессивной, враждебной и несовместимой становится другая, так что на первый взгляд их примирение едва ли возможно. Однако как только сознательный разум признает по крайней мере относительную валидность всякого человеческого мнения, оппозиция утрачивает часть своего непримиримого характера. Тем временем конфликт ищет подходящее выражение, например в восточных религиях: буддизме, индуизме, даосизме. Синкретизм теософии в значительной мере способствует удовлетворению этой потребности, что и объясняет ее многочисленные достижения.

119 Процесс аналитического лечения порождает переживания архетипической природы, требующие выражения и формовки. Разумеется, это не единственный случай, когда проявляются такие переживания; нередко они возникают спонтанно и не только у «психологически ориентированных» личностей. Я слышал о самых удивительных снах и видениях от людей, в психическом здоровье которых не мог сомневаться даже профессиональный психолог. Переживание архетипа часто оберегается человеком как самая сокровенная тайна, ибо оно затрагивает саму суть его естества. Это – своего рода первозданное переживание не-эго, внутреннего оппонента, бросающего вызов всем его представлениям. Естественно, в таких случаях мы ищем соответствующие параллели и часто истолковываем первоначальное событие сквозь призму производных идей. Типичный случай такого рода – видение Троицы брата Николая из Флюэ[68] или видение многоглазой змеи у св. Игнатия, которое сначала он истолковал как божественное явление, а затем – как посещение дьявола. С помощью таких перифрастических интерпретаций подлинное переживание замещается образами и словами, почерпнутыми из чуждого источника, а также воззрениями, идеями и формами, которые выросли не на нашей почве и связаны не с нашим сердцем, но лишь с нашей головой. Более того, даже наше мышление не в состоянии полностью постичь их, ибо не оно их изобрело. Это подобно краденому добру, которое не приносит счастья. Такие субституты делают людей призрачными и нереальными; они ставят пустые слова на место живых реалий и выскальзывают из болезненного напряжения противоположностей в бледный, двухмерный иллюзорный мир, где все живое и творческое увядает и гибнет.

120 Бессловесные события, поднятые на поверхность регрессией к доинфантильному периоду, не нуждаются в субститутах; они требуют индивидуальной формовки в соответствии с жизнью и работой каждого отдельного человека. Это образы из жизни, страданий и радости наших предков; они стремятся снова вернуться к жизни – не только в переживаниях, но и в делах. В силу своей оппозиции сознательному разуму они не могут быть непосредственно транслированы в наш мир; следовательно, необходимо найти путь, который мог бы послужить своеобразным мостом между сознательной и бессознательной реальностью.

VI. Синтетический, или конструктивный, метод

121 Процесс примирения с бессознательным – тяжелый труд, работа, включающая не только определенные действия, но и страдания. Она получила название трансцендентной функции[69], ибо представляет собой функцию, основанную на реальных и воображаемых (или рациональных и иррациональных) данных и тем самым служащую мостом через зияющую пропасть между сознательным и бессознательным. Это естественный процесс, манифестация энергии, исходящей из напряжения противоположностей. Данный процесс состоит в серии фантазий, спонтанно возникающих в снах и видениях[70]. Тот же процесс наблюдается и на начальных стадиях некоторых форм шизофрении. Классическое описание такого процесса можно найти, например, в автобиографическом сочинении Жерара де Нерваля «Аврелия». Однако наиболее значимым литературным примером, безусловно, является часть II «Фауста». Естественный процесс объединения противоположностей послужил мне моделью и основой для метода, который, по существу, заключается в следующем: мы намеренно поднимаем на поверхность и интегрируем в сознание все то, что происходит по велению природы, бессознательно и самопроизвольно. Неуспех во многих случаях обусловлен именно тем, что у таких людей нет психических и духовных средств, необходимых для овладения происходящими в них событиями. Здесь требуется медицинская помощь в виде особого метода лечения.

122 Как мы убедились, теории, рассмотренные в начале этой книги, основаны на исключительно каузальной и редуктивной процедуре, которая разлагает сновидения (или фантазии) на составляющие их воспоминания и базовые инстинктивные процессы. Выше я привел как обоснования, так и ограничения данного подхода. Он дает сбой тогда, когда символы сновидений больше не могут быть сведены к личным реминисценциям или стремлениям – иными словами, когда начинают проявляться образы коллективного бессознательного. Было бы бессмысленно пытаться свести эти коллективные идеи к чему-либо личному – не только бессмысленно, но и определенно вредно, чему научил меня болезненный опыт. Только с большим трудом, после долгих колебаний и многочисленных неудач я решился отказаться от сугубо персоналистической установки медицинской психологии в указанном смысле. Прежде всего, мне пришлось прийти к основополагающему пониманию того, что за анализом, постольку поскольку он представляет собой редукцию и ничего больше, обязательно должен следовать синтез и что определенный психический материал почти ничего не значит, если подвергнуть его только разложению, но демонстрирует глубокий смысл, если вместо разложения попытаться подкрепить и расширить этот смысл посредством всех сознательных средств, имеющихся в нашем распоряжении. Это метод я называю амплификацией[71]. Образы или символы коллективного бессознательного лишь тогда обнаруживают свою ценность, когда к ним применяется синтетический подход. Если анализ разлагает символический фантазийный материал на его составляющие, то синтетическая процедура интегрирует его в общее и доступное пониманию сообщение. Поскольку данная процедура не так проста, я приведу один пример, который поможет читателю уяснить суть процесса в целом.

123 Одна пациентка, которая только что достигла критической грани между анализом личного бессознательного и появлением содержаний из коллективного бессознательного, увидела следующий сон. Она хочет перебраться через широкую реку. Моста нет, но она находит брод, где можно перейти на другую сторону. Она уже собирается сделать это, как вдруг большой краб, который прячется под водой, хватает ее за ногу и не отпускает. Женщина в ужасе просыпается.

Ассоциации:

124 Река: «Образует границу, которую трудно пересечь, – я должна преодолеть препятствие – вероятно, это связано с тем, что я слишком медленно продвигаюсь вперед, – я должна перебраться на другой берег».

125 Брод: «Безопасный способ перейти – возможный путь; в других местах река слишком широка – лечение дает возможность преодолеть препятствие».

126 Краб: «Краб скрывался под водой, вначале я его не видела – рак очень страшная, неизлечимая болезнь (отсылка к госпоже X, умершей от карциномы) – я боюсь этой болезни – краб – это животное, которое пятится назад – и, очевидно, хочет затащить меня в реку – он вцепился в меня, и я ужасно испугалась – что мешает мне перейти на другую сторону? Ах да, у меня была очередная ссора с моей подругой.

127 В отношениях с этой подругой есть кое-что особенное. Это чувственная привязанность, которая граничит с гомосексуальной и длится много лет. Подруга во многом похожа на пациентку и также нервозна. Обе обладают явно выраженными художественными интересами. Из них двоих пациентка – личность более сильная. Поскольку их взаимоотношения отличаются чрезвычайной близостью и исключают слишком много других жизненных возможностей, обе нервозны, и, несмотря на идеальную дружбу, устраивают друг другу бурные сцены, порожденные обоюдной раздражительностью. Таким образом бессознательное пытается установить дистанцию между ними, но они не слушают его. Ссора обычно начинается с того, что одна из них приходит к выводу, будто ее не понимают, и предлагает откровенно поговорить, после чего обе с энтузиазмом высказывают все то, что накопилось у них на душе. Естественно, тут же возникает недопонимание, и конфликт усугубляется. Faute de mieux[72], подобные ссоры долгое время были для обеих суррогатом удовольствия, от которого не желала отказываться ни та, ни другая. Моя пациентка в особенности не могла обойтись без сладкой боли быть непонятой своей лучшей подругой, хотя каждая сцена «смертельно утомляла» ее. Она давно поняла, что эта дружба изжила себя и что лишь ложные амбиции заставляли ее верить, будто из нее еще может получиться нечто идеальное. Ранее пациентка питала преувеличенные, фантастические чувства к своей матери и после ее смерти перенесла их на подругу.

Аналитическая (каузально-редуктивная) интерпретация[73]:

128 Эту интерпретацию можно сформулировать в одном предложении: «Я хорошо понимаю, что должна перебраться через реку (т. е. отказаться от отношений с подругой), но я бы предпочла, чтобы моя подруга не выпускала меня из своих клешней (т. е. объятий); как инфантильное желание это означает, что я хочу, чтобы меня снова обняла мама». Несовместимость желаний кроется в скрытой гомосексуальной тенденции, щедро подтверждаемой фактами. Краб хватает пациентку за ногу. У пациентки большие, «мужские» ноги; в отношениях с подругой она играет мужскую роль и питает соответствующие сексуальные фантазии. Нога, как известно, имеет фаллическое значение[74]. Таким образом, общая интерпретация такова: причина, по которой она не хочет расстаться с подругой, заключается в вытесненных гомосексуальных желаниях. Поскольку эти желания морально и эстетически несовместимы с тенденцией сознательной личности, они оказываются вытеснены и, следовательно, более или менее бессознательны. Ее тревога соответствует вытесненному желанию.

129 Данная интерпретация подразумевает девальвацию экзальтированного идеала дружбы пациентки. Разумеется, на данном этапе анализа она уже не возражала против такого толкования. Некоторое время назад определенные факты убедили ее в наличии гомосексуальной тенденции, так что она смогла признать эту склонность, хотя это и было весьма неприятно. Посему если бы на данной стадии я предложил эту интерпретацию, то не встретил бы с ее стороны никакого сопротивления. Она уже преодолела болезненность этой нежелательной тенденции и признала ее. Но она могла бы сказать мне: «Почему мы все еще анализируем этот сон? Он всего-навсего повторяет то, что я уже давно знаю». Толкование действительно не говорит пациентке ничего нового; следовательно, оно неинтересно и неэффективно. Такое толкование было бы невозможно в начале лечения, ибо необычайная стыдливость пациентки ни при каких обстоятельствах не позволила бы ей признать ничего подобного. «Яд» понимания пришлось вводить крайне осторожно и в очень малых дозах до тех пор, пока она постепенно не стала более рассудительной. Теперь же, когда аналитическая, или каузально-редуктивная, интерпретация уже не сообщает ничего нового, но обнажает уже известное в разных вариациях, настало время сменить интерпретативную процедуру. Каузально-редуктивная процедура имеет определенные недостатки. Во-первых, она не позволяет уделить достаточное внимание ассоциациям пациентки, например ассоциации «краба» с «раком». Во-вторых, остается неясным сам выбор такого символа. Почему подруга-мать предстает в виде краба? Гораздо более симпатичной и более графической репрезентацией была бы русалка. («Она наполовину высунулась из воды, он наполовину погрузился» и т. д.). Ту же роль могли бы сыграть осьминог, дракон, змея или рыба. В-третьих, каузально-редуктивная процедура не учитывает того, что сновидение – явление субъективное и что, следовательно, исчерпывающая интерпретация никогда не сможет соотнести краба только с подругой или матерью, но обязана соотнести его также с субъектом, т. е. с самой сновидицей. Сновидица и есть все сновидение в целом; она и река, и брод, и краб; точнее, все эти детали выражают условия и тенденции в бессознательном субъекта.

130 В связи с этим я ввел два новых термина. Интерпретацию, в рамках которой образы сновидения приравниваются к реальным объектам, я называю интерпретацией на объективном уровне. Ее прямая противоположность – интерпретация, которая соотносит каждую часть сновидения и всех его персонажей с самим сновидцем. Это я называю интерпретацией на субъективном уровне. Интерпретация на объективном уровне носит аналитический характер, ибо разлагает содержание сновидения на комплексы памяти, отсылающие к внешним ситуациям. Интерпретация на субъективном уровне синтетическая, ибо отделяет лежащие в основе комплексы памяти от внешних, рассматривает их как тенденции или компоненты субъекта и вновь объединяет их с этим субъектом. (В любом переживании я переживаю не только сам объект, но прежде всего самого себя – разумеется, при условии, что я отдаю себе отчет об этом переживании.) Таким образом, в этом случае все содержания сновидения рассматриваются как символы субъективных содержаний.

131 Следовательно, синтетический или конструктивный процесс интерпретации[75] – это интерпретация на субъективном уровне.

Синтетическая (конструктивная) интерпретация:

132 Пациентка не осознает того факта, что препятствие, которое надлежит преодолеть, находится в ней самой: а именно, пограничная линия, которую трудно переступить и которая препятствует дальнейшему прогрессу. Тем не менее преодолеть этот барьер возможно. Однако именно в этот момент возникает особая и неожиданная опасность – нечто «животное» (не- или недочеловеческое), которое движется назад и вниз, угрожая утащить за собой всю личность сновидицы. Эта опасность подобна смертельной болезни, которая возникает где-то в потайном месте и оказывается неизлечимой (превосходящей по силе). Пациентка воображает, будто ее подруга мешает ей и тянет ее вниз. Пока она в это верит, она вынуждена продолжать «тянуть» подругу «вверх», поучать и совершенствовать ее; она вынуждена предпринимать бесполезные и бессмысленно идеалистические усилия остановить свое погружение. Естественно, ее подруга поступает точно так же. В итоге они наскакивают друг на друга, словно дерущиеся петухи, и каждая стремится одержать верх. И чем сильнее одной удается накрутить себя, тем сильнее муки другой. Почему? Потому что обе видят вину в другом, в объекте. Интерпретация на субъективном уровне избавляет от этой бессмыслицы: сновидение показывает пациентке, что в ней самой заключено нечто такое, что мешает ей переступить границу, т. е. перейти от одной ситуации или установки к другой. Толкование перемены места как перемены установки подтверждается оборотами речи в некоторых примитивных языках, где, например, фраза «Я подумываю о том, чтобы уйти» звучит так: «Я нахожусь в месте ухода». Дабы сделать язык сновидений доступным для понимания, нам требуются многочисленные параллели из психологии примитивной и исторической символики, ибо сновидения главным образом вытекают из бессознательного, которое содержит остатки функциональных возможностей всех предшествующих эпох эволюции. Классический пример тому – «Переход через великую реку» в китайской книге «И Цзин».

133 Очевидно, все теперь зависит от того, что означает краб. Прежде всего, мы знаем, что это нечто связанное с подругой (ибо сама пациентка ассоциирует его с подругой), а также с матерью. Действительно ли мать и подруга обладают этим качеством, не имеет значения. Ситуация может измениться лишь через изменение самой пациентки. В матери уже ничего нельзя изменить, ибо она умерла. Подругу тоже нельзя заставить измениться. Если она желает измениться, это ее личное дело. Тот факт, что качество, о котором идет речь, связано с матерью, указывает на нечто инфантильное. Возникает вопрос: что есть общего в отношениях пациентки с матерью и подругой? Общий фактор – страстное, сентиментальное требование любви. Это требование обладает свойствами непреодолимого инфантильного влечения, которое, как мы знаем, слепо. Следовательно, мы имеем дело с неорганизованной, недифференцированной и еще не очеловеченной частью либидо, которая по-прежнему обладает компульсивным характером инстинкта – частью, которая еще не укрощена приручением. Для этой части образ животного – подходящий символ. Но почему это животное – именно краб? Пациентка ассоциирует его с раком, от которого госпожа X умерла примерно в том же возрасте, в котором теперь находится она сама. Таким образом, не исключена идентификация с госпожой X. Пациентка сообщает о ней следующее: госпожа X рано овдовела; она была очень веселой и жизнерадостной; у нее было несколько романов с другими мужчинами, в частности с одним чрезвычайно одаренным художником, с которым пациентка была лично знакома и который всегда производил на нее завораживающее впечатление.