Помоги проекту - поделись книгой:
- Как… как ты это совершил?!
- С помощью пурпурного сребреника из первых тридцати, за которые еврейские священники купили Поле Крови. Каждый из них сильнее всей украденной тобой розовой казны.
В голове Мохаммеда мелькнула последняя мысль: "Этот хитроумный гяур все-таки глуп, ибо не знает, что фарисеи заплатили за Холцедаму только двадцать семь монет, и что у него имеются сребреники, передающие свое могущество обычным монетам. Если бы он об этом знал, ему не нужно было рисковать поездкой в Аламут, он и сам мог бы изготовить для себя розовую сокровищницу. Хасан тоже не знает этого, он тоже дорого заплатит за свою измену!". Душа старца засмеялась… И он послал Аллаху молчаливую просьбу, чтобы когда-нибудь незнание это отомстило тем, которые его убили. Из последних сил он прохрипел:
- Будь ты проклят, сатана!...
- Ты смешишь меня, варвар, - вздохнул Герман фон Зальца, которому длящееся ожидание уже надоело. Проклятые – это побежденные, и меня среди них нет. Ты должен благодарить меня, поскольку я выбрал для тебя милосердную смерть от яда, который усыпляет без боли…
И в этот же момент прервался, потому что заметил, что обращается к трупу. В тот же самый день крестоносцы покинули Гнездо Стервятников, вывозя весь запас пурпурного серебра. Через несколько месяцев, 15 февраля 1211 года, Герман фон Зальца в знак признания величия того, что свершил, был утвержден Великим Магистром Ордена. В энциклопедиях можно прочесть, что Зальца "заложил фундаменты могущества Ордена путем получения для него огромных земельных угодий" (энциклопедия Гутенберга). Для бедного, лишенного каких-либо влияний собрания рыцарей такое было практически невыполнимым, поэтому неожиданное, практически за один день, преображение бедняка в европейского правителя граничило с чудом для тех, которые не знали тайны пурпурного серебра. "Орден, поначалу не обладавший каким-либо значением, в начале XIII столетия обрел многочисленные земельные дарения в Европе, в основном, в южной и центральной Германии, а так же в Италии, Австрии, Эльзасе, Лотарингии, Чехии и Венгрии (энциклопедия Польского Научного Издательства).
В этих энциклопедиях и трудах специалистов можно прочитать и про удивительную метаморфозу, случившуюся с ассасинами под правлением Хасана III, сына убитого с его же помощью Мохаммеда. Подкупленный "сребреником Иуды" Хасан усмирил секту так, что она перестала быть угрозой для христиан.
"Отравил Мохаммеда II его собственный сын и наследник, Хасан III, прозванный Реформатором или Новым Мусульманином, и это потому, что навязал секте верховенство принципов религии (…) ассасинские же книги, содержащие законы наемных убийц, приказал сжечь. Ассасины как раз перестали существовать в качестве политического сообщества убийц, превратившись в секту чисто религиозного толка. Этот странный Горный Старец, который вел жизнь, подобную как сотни других мусульманских шейхов, правил в 1210-1221 годах" ("Континенты", 2-1976).
Форпост крестоносцев в Палестине функционировал до 1291 года, только большая часть орденских рыцарей давно уже проживала в Европе, выискивая место для основания независимого государства. Поначалу они выбрали Венгрию (Семиградье), чтобы довольно быстро прийти к выводу, что территории, прилегающие к юго-восточному побережью Балтики, гораздо сильнее привлекательны – так как обещают большие перспективы. Поначалу, в 1226 году от польского князя Конрада Мазовецкого они получили клочок хелминской земли взамен за разгром врагов Мазовии, пруссов. Потом они пустили в ход пурпурное серебро, и в Европе начался контрданс беззакония: любая светская и церковная (включая папу римского) власть, к которой крестоносцы обращались, признавала их права на все большие территории Пруссии на основе явно поддельных документов (в особенности же, Крушвицкой привилегии Конрада). Таким вот образом победили они Пруссию с формально-правовой точки зрения, но ее необходимо было завоевать еще и мечом, ломая сопротивление населявших эти земли язычников. Этого они добились в 30-х годах столетия с помощью ливонского Ордена Меченосцев.
В 1237 года крестоносцы посредством пурпурного серебра поглотили орден ливонских рыцарей, и теперь прибалтийская держава черного креста растянулась от Гданьского Поморья до самого Финского Залива, с одним только белым пятном посредине. Между Пруссией и Ливонией оставалась дикая, труднодоступная, не завоеванная Жмудь.
Жмудь (литовская Жемайтис, латинская Samogitia) вплоть до конца XIX столетия была наиболее таинственной страной Европы. Если бы таковая не существовала на самом деле, в нее трудно было бы поверить, потому что даже легенды обладают какими-то пределами достоверности. Столько вещей и явлений здесь, казалось, обладали совершенно невероятными мерками. Здесь были строения, родом из древних баек; курганы, столь же мрачные, как оставшиеся без детей матери; и кресты, настолько одинокие, будто обезумевшие отшельники. То была страна не знавших границ чащоб, бездонных озер и болот, которых не знала нога человека; страна, наполненная призраками и упырями, смесь отвратительно недружественных и сказочно соблазняющих местностей. На обширных пространствах этого мини-континента между Неманом, Вилией, Невяжей и побережьями Балтики, мерцающий горизонт которой представлял собой не вычерченную людьми границу, туземные племена веками жили мечтами, заякоренными в мифологическом прошлом, словно бы очередные столетия представляли собой непреходящее целое.
Для крестоносцев Жмудь была вызовом, она торчала на их гордыне, словно болезненный прыщ, и они делали все возможное, чтобы эту страну завоевать. В 40-х годах XIII столетия первые, пробные экспедиции рыцарей терялись в жмудинской бездне, словно рыбацкая лодка, затянутая Нептуном в морские глубины – из них не вернулось ни единого кнехта. Но когда крестоносная экспансия на восток была приостановлена Александром Невским в кровавой битве на льду озера Пейпус, Орден отказался от завоевания Руси и все свое могущество обратил против жмудинов.
Первая крупная жмудинская кампания имела место в 1252-54 гг., она принесла ничтожные результаты.. Жмудинские князья, понимая, что сами никак не справятся, примирились с Миндовгом, повелителем Литвы, признали его верховенство, после чего совместно разгромили ливонского отделения крестоносцев над озером Дурбе (1260). Известии об этом поражении угнетателей подняла на мятеж пруссов, и так вот чуть ли не все прибалтийские владения Немецкого Ордена встали в огне. Недавно выстроенные замки крестоносцев начали рушиться один за другим; белые плащи с черными крестами покрыли множество залитых кровью полей; повстанцы повсюду одерживали победу, Орден встал перед лицом катастрофы. Но тут Великий Магистр Анно фон Зангерхаузен вскрыл секретные сокровищницы Ордена в Венеции, извлек оттуда сундуки золота и и горсть пурпурного серебра, и вновь случилось "чудо". Из всей Европы прибыло в Пруссию христианское рыцарство, вдохновенное набожным энтузиазмом бить более слабого во имя Христа, а поскольку среди мятежников появились "молчащие псы" – восстание было задавлено, словно бы ведро воды вылили на горящий факел.
По сравнению с этим генеральным успехом, практически недостойной внимания мелочью было предоставление Миндовгу счета за Дурбу с помощью нескольких розовых сребреников - короля Литвы убили в 1263 году свои же побратимы, литовские князья, на которых повлиял литовский "молчаливый пес".
В течение всего XIV века крестоносцы расширяли свои владения мечом (начиная с коварного захвата Гданьска в 1308 году и овладения Гданьским Поморьем) и пурпурным серебром (благодаря нему, они, один за другим, выигрывали у Польши судебные процессы перед папским судом; они же купили сотрудничество чехов во время правления Яна Люксембургского и т.д.). Особенно яро они нападали на Жмудь, которой с 1341 года правил трокский[1] князь Кейстут, сын Гедимина, управлявший Литвой совместно с братом Ольгердом. Именно он организовал против крестоносцев 42 ответных похода. Обратная дорога после одной из таких экспедиций (около 1347 года) вела через единственный порт Жмуди, священное место для жмудинов, Палангу…
В Паланге находилось святилище главного божества жмудинских племен, Праужиме (Праамжимас, Прокоримас, Прамжу, Праурме). Это божество было женской разновидностью фаталистического бога предназначения и необходимости по имени Лайма, когда оно было злом, и Лаккимас, когда означало добро. Культ этот предполагал, что все существующее: боги, люди, животные и весь космос управляются в силу неумолимого закона необходимости и окончательного предназначения, от которого нет ни обжалования, ни бегства, а его материальной проекцией был священный огонь. Так называемые жертвенные огни, представляющие собой алтари, горели во многих местах Жмуди; их зола, якобы, обладала чудодейственной лечебной силой; языкам их пламени ворожили, благодаря ним, узнавали правду; затухание жертвенных огней предвещало поражение или стихийный катаклизм – виновных в том, что жертвенный огонь погас, сжигали на костре. Самый важный из священных костров горел на прибрежной горе в Паланге, его постоянно поддерживали жмудинские вайделотки – жрицы, давшие обет поддержания девственности под угрозой сожжения, закапывания живьем или утопления в реке. Кейстут увидел в Паланге красивейшую из вайделоток, дочку богатого жмудина, Видымунда, знаменитую Бируте. О ее красоте кружили столь же увлекательные легенды, как про ученость Кейстута (он владел несколькими языками), о его отваге, праведности и удаче. Прекрасный историк, Юлиан Клячко, пишет в книге "Уния Польши с Литвой":
"
Фигуру Кейстута Клячко определяет предложениями, в которых часто встречается слово "честь" и его производные: "
Третьей же его любовницей была Бирута. Господин в Жмуди, Троках, Подлесье и Полесье влюбился и порушил священные законы своего народа, похитив девицу от священного огня.
Первую ночь они провели на стоянке в глубине чащи. Когда князь приблизился к ее шалашу, та встала на входе с ножом в руке. Когда он сделал еще один шаг вперед, девушка приложила кончик клинка к своей шее. Так они стояли, друг напротив друга, молча, глядя себе в глаза, окруженные струхнувшими воинами, один из которых должен был ранее дать нож вайделотке, чтобы та защитила себя и Кейстута от мести Праужиме. Потом он произнес что-то шепотом, которого никто не расслышал, зато ее рука опала, и Бируте отступила в глубину шалаша. Кейстут прошел за ней. Когда утром они садились на лошадей, она уже не была вайделоткой, он же не был дикарем. Оба стали влюбленными.
Бирута родила Кейстуту несколько сыновей (в том числе, знаменитого Витольда) и несколько дочерей. Народ ее любил, поскольку, желая умолить Праужиме, она стала пламенной покровительницей древнего обряда, и своей верой заразила супруга. Тогда народ полюбил и Кейстута, ибо теперь он крепко встал при вере отцов, в то время как все большее число литовских князей более или менее открыто глядело в сторону христианства. Кейстут позволял супруге часто посещать Палангу, где ее принимали с уважением, надлежащим королеве, веря, что Праужиме простила Бируте с тех пор, как ее старшая дочь, Микловса, стала вайделоткой. Однажды, в 1381 году, княгиня вернулась к мужу с сообщением, что неподалеку от побережья Паланги затонул корабль крестоносцев…
Неполные сто лет, начиная с 1290 года, пурпурное серебро, привезенное туда крестоносцами, отступавшими из Святой Земли, лежало в тайной венецианской сокровищнице (Венеция была столицей Ордена с 1291 года). Из этой сокровищницы и брали пурпурные сребреники, подкупающие с неслыханной силой, доказательством чего является, хотя бы, факт, что в XIV веке крестоносцам удалось подкупить людей при дворах литовских князей, сражавшихся с Орденом, и так перессорить литвинов, что черный крест уже мог не опасаться их меча (наиболее полезной оказалась попытка рассорить Владислава Ягелло - Ягайло с его дядей Кейстутом и двоюродным братом Витольдом). Литовские князья, обманутые советами "молчаливых псов" из своего окружения, как можно скорее начали вступать в союзы со смертельным врагом Литвы, оставаясь слепыми к самоубийственности подобной политики.
В 1309 году столица Ордена была перенесена в Мариенбург[2], где уже существовал построенный крестоносцами так называемый Высокий Замок, но прибалтийская территория была всеще слишком беспокойной и ненадежной, чтобы можно было рискнуть размещением здесь серебряного сокровища. Только лишь когда был выстроен Средний Замок и могучие внешние укрепления, а Литва понесла несколько тяжелейших поражений и казалась негрозной – в 1380 году Великий Магистр Винрих фон Книпроде принял решение. Пурпурное серебро было загружено на корабль, охраняемый двумя другими судами, и этот конвой отправился маршрутом через Гибралтар, Ла-Манш и датские проливы в Балтику. Сухопутный путь был слишком рискованным, поскольку Европа была беспокойна, в ней вспыхивали войны различного калибра. Но когда конвой добрался до Гданьского залива (1381), Балтийское море оказалось столь же беспокойным. Чудовищная буря разбросала суда и занесла их, вместе с сокровищем, далеко северо-восток. Ночью капитан увидел свет и понял, что находится близко к берегу. Он пытался удержаться подальше от него, только это никак не помогло. Корабль разбился на ниспадающем в море склоне горы, увенчанной священным огнем, и застрял в камнях. Утром палангские жмудины перебили большую часть переживших кораблекрушение и овладели пурпурным серебром, которое Кейстут хорошенько спрятал, узнав от подвергнутого пыткам казначея Ордена, какими необычными свойствами отличается эта добыча.
В 1382 году Ягелло, дружащий в этот момент с крестоносцами, пленил дядю в замке в Креве и приказал его казнить. Говорили, что огромную роль здесь сыграла интрига Марии, супруги повешенного Кейстутом Войдыллы – мстительная женщина должна была действовать через Бильгена, брата коменданта кревского замка. Но говорили и то, что решающую роль сыграло пурпурное серебро, которым крестоносцы перекупили Бильгена и Марию, в результате чего та подпитывала ненависть Ягеллы к князю Жмуди.
Мы никогда, наверное, не узнали бы, как проходило само убийство, если бы не визит в Польше (при дворе короля Стефана Батория) одного из наиболее необыкновенных представителей вида "гомо сапиенс", англичанина Джона Ди. Дело это имеет ключевое значение для выяснения истории пурпурного серебра в период, предшествующий события, о которых я расскажу на беллетристических страницах этой книги. Потому-то я посвящу ему больше внимания; при этом я воспользуюсь, среди прочего, замечательной работой Романа Бугая "Тайные науки в Польше периода возрождения" и одной рукописью.
Бугай, ознакомившись со всей (весьма богатой) литературой на тему Джона Ди, представил знаменитого мага и оккультиста так:
"Доктор Джон Ди был превосходным ученым и философом, и его заслуги ценятся и в настоящее время. Он написал ряд научных трактатов в сфере астрономии, математики, науки о календарях и географии. Только более всего он прославился своими магически-кристалломантическими экспериментами (…). В результате тщательного изучения в области оптики, он сконструировал особое зеркало, которое, якобы, обладало способностью показывать видения. Зеркало сделалось знаменитым по всей Европе. Вот как сам Ди описывает этот предмет в предисловии к английскому переводу "Эвклида" (1570): "Наверняка, подобное странно слышать, но в действительности это еще более чудесно, чем могут о том известить мои слова. И только лишь оптическим вкладышем можно пояснить порядок и причину данного явления: можно все выложить так, что результат обязан наступить" (…). В часовне, недоступной для посвященных, Ди в присутствии своего медиума проводил сеансы с духами, то есть, так называемые "действия". В качестве медиума ему служил аптекарь-алхимик Эдвард Келли…".
О подобных зеркалах в качестве эксперта писал Игнаций Матушевский: "Подобные зеркала играли немалую роль в магии, ибо они служили, наряду с кристаллами (…) для того, чтобы вызывать определенного рода духов (…). Маг, всматривающийся длительное время в блестящую поверхность, замечал в ней образы местностей или людей (…). По крайней мере, рассказы об опытах подобной категории, проводимых ранее в Европе (Джон Ди), звучат весьма подобно" ("Колдовство и медиумизм. Исторически-сравнительное исследование").
А вот иной польский ученый, Рышард Гансинец:
"Успехи в сфере оптики, когда Ди экспериментальным путем смог вызывать призраки, непонятные для непосвященного, смогли склонить его к занятиям кристалломантией, процесс которой, с научной точки зрения, принадлежал области оптики" (Кристалломантия").
Наряду с магическим зеркалом, Ди владел еще и магическим кристаллом. "Кристалл этот, в форме померанца (…), маг приказал установить на золотом основании, и в течение всей жизни пользовался ним с огромным почтением (…). Его медиум, Келли, непреложно верил в реальность призраков, показывающихся в кристалле (…). Располагая столь чудесным источником информации, Ди сделался пророком" (Бугай).
Человеком, который привел к приезду Джона Ди в Польшу, был серадзкий воевода, Альбрехт Лаский. Он выехал в Англию в 1583 году и посетил Джона Ди в Мортлейк, где 2 июля знакомая волшебника, Мадини, предупредила всех, что им грозит заказное убийство (эти и другие подробности я черпаю, среди прочего, из книги M. Casaubon "A true and faithful Relation…", Лондон 1659). Так каким же весом должны были обладать разговоры поляка с англичанином, если уже на том этапе, всего лишь вступительном для ангажирования Батория в попытку добычи пурпурного серебра, все дело пытались сделать невозможным путем заказного убийства? "Помимо того, в своем дневнике Ди вспоминает о каком-то шпионе, который тайно следил и наблюдал за ним в Мортлейк. В этой напряженной, переполненной беспокойством ситуации Лаский вместе с Ди и Келли приняли неожиданное решение покинуть вместе с семьями Англию и выехать в Польшу" (Бугай).
23 мая 1585 года польско-английская троица предстала перед королем Стефаном Баторием в неполомицком замке. Баторий, храбрый венгр, посаженный на польский трон, интересовался тайным учениями ("Выезжая в Польшу, он советовался с астрологами, в том числе и срок своего брака с Анной Ягеллонкой определил на основе указаний астрологов"). Интересовала его и жадность восточного соседа, Ивана Грозного, поэтому в 1579, 1580 и 1581 годах он предпринял три победных похода против России, которые на какое-то время притормозили империалистические намерения Ивана, по крайней мере, в военной сфере. В 1578 году, когда он принял решение о первой из этих экспедиций, его пытался отговорить от нее "ради добра страны" доверенный советник, придворный чернокнижник Вавржинец Градовский, только монарх не прислушался к его советам. Тогда "Градовский (…) попытался в 1578 году отравить короля, за что был посажен в тюремную камеру в Раве. Само же дело вышло на свет по причине обвинения Градовского некоей "старой колдуньей" (Бугай).
В пыточной камере в Раве обвиняемого положили голым на "ложе справедливости", вдобавок обув в "испанские сапоги". Когда уже у него были вывернуты все суставы и размозжены все пальцы на руках и ногах, вдобавок еще и посыпаны солью, только лишь тогда он признался во всем, и тогда же король Баторий впервые услышал о пурпурном серебре. В ходе очередных военных кампаний против Ивана Стефан Баторий пытался узнать о нем побольше, поджаривая над огнем ноги пленникам, только несчастные понятия не имели, о чем идет речь, по причине чего умирали в состоянии не слишком сыром, а король начал сомневаться в правдивости Градовского. Только лишь от схваченного русского боярина, оказавшегося весьма образованным человеком, к тому же – начальником над царскими шпионами, Баторий узнал, что царю пурпурное серебро служит для того, чтобы доверенных людей врагов Москвы превращать в доверенных людей Москвы, то есть, в "молчаливых псов". На вопрос, почему он так называет этих предателей, пленник пояснил: "Потому что пурпурное серебро вырывает язык их совести и полностью затыкает рот их памяти о родине". На вопрос, где же находится сокровищница с этим серебром, боярин еле выдавил: "Где-то на Жмуди". На вопрос, где конкретно, простонал: "Не знаю", после чего отдал Богу душу, совершенно измученный слишком жаркой манерой ведения с ним дискуссии.
Пересекая Литву, Стефан Баторий у кого только мог выпытывал сведения по интересующему его делу, но услышал только лишь легенду о "серебре Убуртиса" (которую я приведу впоследствии), а высланный на Жмудь с отрядом солдат ротмистр Шандор Кишш вернулся ни с чем. Поэтому, вскоре после последнего похода (1582) монарх и послал Лаского в Англию (1583), чтобы тот привез ему ясновидящего Джона Ди.
Местом встречи короля с англичанином был выбран укромный замок в Неполомицах, который был окружен специальным отрядом военных, состоящим, в основном, из венгров Кишша. О масштабе угрозы свидетельствует факт, что перед встречей с магом Баторий составил свое завещание.
Известны два "спиритических" сеанса дуэта Ди-Келли перед Баторием (27 и 28 мая 1585 года) – в основном, по изданной в 1659 году в Лондоне 23-томной работе М. Касобона со столь же обширным названием, из которого я процитирую всего лишь фрагмент: "Истинное и достоверное сообщение о том, что происходило в течение множества лет между доктором Джоном Ди (…) и определенными духами (…). Его приватные конференции со (…) Стефаном, королем Польши….". Касобон перепечатал крупные партии дневника, который доктор Ди вел с 22 декабря 1581 года по 23 мая 1588 года. Почему не перепечатал всего, этого мы сегодня никогда уже не узнаем, хотя можем догадываться. Двумя сотнями лет позднее, другой британец, Хелливелл, перепечатывая дневник Джона Ди, тоже не опубликовал всего, чем располагал (J.O. Hallivell "The Private Diary of Dr. John Dee…" Лондон 1842). Потомок Хелливелла, с которым я связался, не мог мне этого объяснить, не мог мне этого объяснить, И только лишь, когда я рассказал, по какому следу иду, переломал свои сомнения и представил мне семейные документы с личными заметками Джона Ди. Один из них позволил мне понять тот странный провал между 23 мая 1585 года (первая встреча дуэта Ди-Келли с Баторием) и 27 мая 1585 года (первый известный по печатным сообщениям оккультный сеанс для короля) – провал, на который предыдущие исследователи не обратили внимания. А они обязаны были это сделать, ибо, разве не странно, буквально даже бессмысленно, что Ди с Келли представили свои сверхъестественные способности только лишь на пятый день с момента их приветствия королем? Что они все это время делали в неполомицком замке?! И разве не дважды удивительно то, что оба известные из печати сеансы – это просто куча банальных фраз вдохновенного призрака, говорящего о божьем милосердии, о необходимости сойти с дороги греха и т.д. и т.п.? Зачем было необходимо окружать замок кордоном из самых верных людей Кишша и написание завещания королем? И наконец, в третий раз: неужели не странно в отношении уже упомянутой банальности контактов Батория с двумя англичанами (предполагая, что они столь идиотские, как это нам известно из печатных сообщений), что наследник Ивана Грозного, царь Федор, делал все возможное, чтобы проведение этих сеансов не допустить? Это этих попыток, вне всякого сомнения – с помощью пурпурного серебра, мы находим на странице 129 книги Бугая: "В ходе пребывания в Польше Ди получил крайне выгодное предложение от царя Федора, желавшего привлечь оккультиста в Москву, предлагая ему колоссального годовое содержание".
Документ, находящийся в руках потомка Хелливелла, имеет стократно большее значение, чем все напечатанные сообщения. Это описание двойного сеанса, состоявшегося 24 мая 1585 года. В королевском помещении находилось пять человек: король Стефан Баторий, воевода Альбрехт Лаский ротмистр Шандор Кишш, доктор Джон Ди и медиум Эдвард Келли (переводчик не был нужен, поскольку король превосходно знал несколько языков, в том числе латынь и немецкий). Баторий потребовал от мага раскрыть ему тайну пурпурного серебра. Ди поклонился и попросил что-нибудь такое, что могло бы его "навести" (король вручил ему сребреник, найденный у Градовского), и вместе с Келли приступил к делу, используя для этого зеркала и кристалл. Погруженный в транс Келли увидел темное, выложенное камнем помещение в мариенбургском замке. За столом сидел седобородый мужчина, который, возможно, и был бы похож на древних пророков, если бы в лице его не отражалась злоба, а взгляд не был бы столь же острым, словно железный клинок, закаленный в адском огне. Одет он был в белую рясу с черным крестом на левом плече. Напротив него у стола стоял рыцарь, доспехи которого частично закрывала накидка с большим крестом, идущим через всю грудь от шеи до пояса. Он то судорожно сжимал пальцы, то выпрямлял их, выбрасывая из себя слова хриплым шепотом, словно в горячке. Под высоким готическим сводом каждое слово, даже самое тихое, взрывалось и отражалось мощным эхо к висящим на стене распятию, клепсидре и боевому щиту с мечами и огромным рогом, которые сияние свечей дбывало из полумрака очень четко, словно в тире.
- Боже мой, сохрани меня передо мною же! – произнес рыцарь.
- Аминь, - спокойно ответил на это сидящий. – Да убережет тебя Господь перед твоей слабостью.
Рыцарь оторвал взгляд от распятия и поглядел на своего собеседника.
- Брат мой, разве не помнишь ты, что этот человек неоднократно освобождал взятых в плен орденских братьев, это он спас комтура Оттона и его людей в захваченном Иоганнисбурге, что он всегда защищал…
- Я как раз просил Господа, хотя ты наверняка не дослышал, чтобы именно тебя всегда защищал перед слабостью в сражении со злом, ибо слабостью являются жалость и слезливые воспоминания, пристойные лишь женщинам. То, о чем ты вспоминаешь, было давно, времена изменились. Но наши обязанности не поменялись, и их следует исполнять.
В глазах рыцаря блеснуло отчаянное возражение.
- Я, брат Великого Магистра Ордена Девы Марии… я, перепоясанный рыцарь… я должен быть палачом?!... Да еще и таким образом, не кинжалом или мечом!... Брат!...
- Ты обязан быть десницей справедливости, а перед тем забрать назад принадлежащее нам. И ты знаешь как Иди уже!
Рыцарь упал на колени.
- Брат, умоляю тебя… Прикажи мне выйти на бой одному против сотни, я пойду!... Прикажи отобрать жизнь у врага, но в сражении, на поле, не так!...
- И так необходимо для славы Господней.
- Что?! Пятая заповедь: не убивай, - сказал Спаситель!... Пускай это сделает кто-то другой!
- Ты ошибаешься. Пятая заповедь: не убий, вот что сказал Господь. Своих рук ты не запачкаешь, все сделают кнехты. Ты же только проследишь. Убийство язычника, это не грех, даже убийство его таким вот образом, не скрываю – варварским. Так желает Ягелло, и это повиснет на его совести, а то, что он поручил это нам, то в этом же наше счастье, ибо мы сможем вернуть себе розовое серебро. Впрочем… убийство вождя язычников, который сражается с Христовой верой ради деревянных идолов, что размножаются по их лесам, это поступок – милый Святейшей Троице!
- Нам поможет Господь!
Сидящий снисходительно поглядел на стоящего на коленях, в его глазах замерцала тень изумления человеческой наивностью.
- Воистину… он поможет нам, но только если мы поможем себе сами!... Вот ты говоришь: кто-то другой… Кто?! Амое главное из всех вещей – это наше быть или не быть! Секрет хнают всего лишь пять членов Ордена: Hochmaister, Grosskomtur, Oberster Marschall, Oberster Spitter и Tressler[4]. Теперь ты стал шестым. Шестым я сделал тебя без согласия на то Большого Совета, который обвиняет меня в утрате сокровища. Посвящая тебя, я нарушил закон, но должен был это сделать, поскольку сам уже слишком стар, чтобы ехать туда, а помимо себя я доверяю только лишь тебе, брат!
Он склонился и поднял рыцаря с колен, чтобы прижать его к себе.
- Если ты этого не сделаешь, это станет приговором мне и тебе! Фон Ротенштейн только и ждет, чтобы убрать нас. Смерть Кейстута и пурпурное серебро заткнут ему рот, ты же после меня примешь на себя руководство Орденом! Но Большой Совет выразит на это согласие только тогда, когда ты свершишь столь великое деяние.
Голова рыцаря дрожала в объятиях старца, голос которого неожиданно сделался ласковым и мягким, словно тело змеи:
- Ты сделаешь это, брат, для нас двоих, для Ордена и для Христа, ведь правда?...
- Сделаю… - прошептал рыцарь.
- Да укрепляет твой разум и десницу твою Дух Святой. Поспеши, Ягелло может раздумать, или же он сам может узнать о пурпурном серебре и обокрасть нас… Опасаюсь я этого языческого пса…
- Я боюсь только Бога…
В голосе Великого Магистра зазвенела колокольная бронза:
- Я же имею право отпустить грехи любому, кто действует во славу Ордена! Ego te absolve in nomine[5]…
- Брат, - перебил его рыцарь, - заглядывая в глаза собеседнику, - веришь ли ты в спасение?... И, ради христовых ран, скажи мне правду!
Старец ласково поцеловал его и произнес:
- Una salus servire Deo, caetera fraudes… Intelligis?... Prudenter age et fiat voluntas Dei… Sine mora![6]
В этот момент Келли расхохотался во весь голос: ха, ха, ха, ха, ха! – и пришел в себя. В соответствии с записью доктора Ди: это сам сатана расхохотался при последних словах, а медиум, сам того не понимая, лишь воспроизвел эту реакцию, как перед тем воспроизвел диалог Великого Магистра Винриха фон Книпроде с его младшим братом Ульрихом.
Второй сеанс состоялся вечером того же дня. На сей раз Келли увидел темный коридор замка в Креве. В освещенной лучиной нише стояло четыре человека: комендант замка, Прора; его брат, молчащий пес крестоносцев, Бильген[7]; прибывший с Бильгеном посланник Ягеллы, Зыбентей, и безымянный палач, местный, человек Проры[8]. Далеко, на другом конце коридора, раздались сильные удары по полу, эхо от них бродило вдоль стен, и казалось, будто весь замок дрожит в своих основаниях. Четверо ожидавших увидели в полутемном провале увеличивающиеся силуэты – это был Книпроде с сопровождавшими его кнехтами и ведущий их заместитель Проры. Бильген склонился к уху брата:
- Идут.
- Слышу!... Вот только…
- Только что?
- Только все еще трудно понять, почему Ягелло желает, чтобы все сделал этот волк-крестоносец?
Бильген осклабился в усмешке.
- Князь мудр, он желает иметь чистые руки, чтобы потом, если бы все сделалось известным, никто бы не лаял, будто бы он приказал убить собственного дядю.
- Говоришь – мудрый? А вот мне кажется…
Бильген приложил ему палец к губам, значаще глядя на Зыбентея, после чего спросил:
- Ты будешь разговаривать с крестоносцем или я?
- Мне все равно. А кто это?
- Книпроде, брат Великого Магистра… Хорошо выбрали, это самый храбрый во всем Ордене человек. Говорят, что сердце его крепче панциря его доспехов.
- Поглядим… У самых твердых мякли руки, когда вставал они перед Кейстутом. Жмудины верят, будто бы он может убивать крестоносцев взглядом.
Бильген весело рассмеялся.
- А может князю хотелось проверить: правда ли это, ха, ха, ха, ха!... Не больай, этот человек в сотне битв участвовал; хотелось бы мне иметь столько же грошей, сколько он наших убил.
- Тьфу! – сплюнул Прора.
Они замолчали. Через мгновение крестоносец, держа свой шлем в левой руке, а правую – на рукояти короткого кинжала, сунутого за пояс в том месте, с которого свисали цепочки, удерживающие ножны меча, встал перед ними.
- Кто из вас управляющий замком? – спросил он.
- Это я, - ответил Прора, выныривая из тени.
Комтур повернулся к нему и злобно процедил:
- Тогда почему брата Великого Магистра Ордена приветствует в воротах какой-то слуга?
Прора затрясся от злости, он хотел уж было рявкнуть что-то, но вновь почувствовал руку своего брата, только теперь на плече. Бильген вышел вперед и сладким голосом сказал:
- Прошу прощения, благородный комтур, но мы ожидали вас несколько позднее. Мой брат дарит Орден таким же уважением, как и все мы, доказательством чему может быть приготовленный для вас ужин…
- Я не стану есть… - перебил его Книпроде, едва удержавшись от того, чтобы не сказать: с вами! – давайте сразу же к делу. Где пленник?
Бильген вынул из руки брата тяжелый ключ и показал его крестоносцу со словами:
- В подземелье.
Книпроде отдал шлем одному из кнехтов, поглядел на ключ, словно перед ним была некая диковина, и спросил:
- Куда?
Они отправились по лестнице в подвалы, не обменявшись ни единым словом. Только внизу крестоносец спросил у Проры:
- Он сам?
- Нет, с ним слуга, Остафий Омулич.
- Он будет мне мешать.
- Не будет, - глухо заметил на это Прора.
Поделиться книгой: