Моцарт (картины из жизни) [второе издание]

— Браво, брависсимо, Моцарт! Ты получил приз, — воскликнул хозяин и подвел стрелка к своей дочери.

При общем одобрении и аплодисментах мальчуган приподнялся на цыпочках, чтобы не казаться очень маленьким, и чмокнул в губки покрасневшую от удовольствия девушку, которой было очень лестно, что ее целует тот самый Моцарт, который играл в дворцах императоров и королей.

В то время как в тире молодежь так развлекалась, в другом углу сада было чинно и тихо. Там собралась публика совсем другого рода. За кружкой пива восседали почтенные буржуа, богатые горожане города Зальцбурга, которые не снисходили до забав детей простых ремесленников и прочих граждан, добывающих себе пропитание тяжелой работой или службой.

Молча и тупо тянули они из своих кружек пиво, время от времени перекидываясь между собой фразами. На этот раз темой разговора и здесь служил маленький Моцарт.

— Вы не можете себе представить, до чего возгордилась семья этого жалкого музыкантика, герр Штумме, — промолвил один из почтенных буржуа. — После возвращения из Парижа и Лондона Леопольд Моцарт думает, что выше его сына нет никого во всем Зальцбурге.

— Вы правы, герр Думме! Эта поездка не послужит им к добру. Наш добрый архиепископ не очень-то любит таких выскочек…

— Особенно если они из низкого сословия… Вы подумайте! Музыкант придворного оркестра, сын какого-то переплетчика и… возомнил, что ему место рядом с нами, знатными людьми города Зальцбурга.

— Ну, этому не бывать! Мы сумеем поставить их на свое место. И пусть его сынок играет, как сам господь бог, все равно из него не выйдет никакого толка, не правда ли, герр Думме?

— Правда, правда… Но вот они сами идут сюда… Пожалуй, можно их подозвать… Ведь, как-никак, а они были во дворце нашего дорогого императора, и сама Мария Тереза разговаривала с ним… Не знаешь, пожалуй, как теперь и разговаривать с ним. Сказать ему «ты», как это полагается с такими простаками, неудобно…

В это время маленький Вольфганг в сопровождении своего отца поровнялся со столиком, за которым сидели надменные зальцбуржцы. Кивком головы один из них подозвал к себе мальчика, и когда тот подошел, небрежно спросил его:

— Ну, мальчуган, как мы попутешествовали? Много почестей мы заслужили?..

— Виноват, майн герр, — прервал его Вольфганг, — но я не помню, чтобы мы путешествовали и давали концерты вместе с вами. Кроме Зальцбурга, я вас нигде не видел.

И взяв за руку отца, Вольфганг быстро отошел от оторопелых бюргеров.

Герр Думме посмотрел недоумевающим взглядом на герра Штумме.

— Вот после этого и обращайтесь вежливо с такими негодяями!.. Нет, нет, прав наш архиепископ, когда не подпускает их к своей особе. Но об этом дерзком мальчике я не забуду… Он еще вспомнит меня!

Моцарт и его отец в это время подходили уже к своему дому.

— Ты, пожалуй, был слишком неучтив с этими господами, Воферль.

— Так им и надо, папа, они издеваются над нами и думают, что оказывают нам честь своими разговорами…

Не успел мальчик докончить своей фразы, как из дверей выбежала Наннерль и, запыхаясь, выпалила:

— Папа, здесь без тебя приходили от архиепископа с предписанием немедленно вместе с Вольфгангом явиться ко двору.

— Что ему надо от нас? — воскликнул Леопольд Моцарт недовольно. — Опять какая-нибудь неприятность.

Быстро переодевшись в придворные костюмы, отец и сын с неспокойной душой направились ко двору архиепископа.

Стража пропустила их беспрепятственно: очевидно, архиепископ уже ждал их.

Сидя в своем кресле, властитель города Зальцбурга, архиепископ Иероним, острым и неприязненным взглядом своего правого глаза окинул вошедших. Левый глаз его был закрыт, и от этого его серое, болезненное лицо выглядело особенно неприятно.

— Наш дорогой император, — начал он своим скрипучим голосом, не поздоровавшись даже с вошедшими, — прослышав об успехе твоего сына, Моцарт, приглашает его явиться снова к себе… Но помни, — вдруг визгливо вскрикнул архиепископ, — что и ты и твой сын находитесь на службе у меня. Ты — мой капельмейстер, а он — мой скрипач. Я его с сегодняшнего дня назначаю скрипачом… Он будет получать 12 флоринов и 30 крейцеров… да, и 30 крейцеров в год. Поэтому к нашему любимому императору отпускаю вас я… а потом возвратитесь снова ко мне… Но раньше, чем вы уедете, твой сын должен написать для меня ораторию…

Архиепископ позвонил в серебряный колокольчик. Вошел слуга и стал перед Иеронимом на колени.

— Проведи мальчика в нижнюю комнату. Запри его, давай ему есть и не выпускай прежде, чем он не кончит сочинять. Ступайте!..

Приказание архиепископа было немедленно исполнено. Опечаленный Леопольд Моцарт ушел домой один, а маленького Моцарта заперли на замок.

Через неделю оратория Вольфганга Моцарта, сочиненная им в марте 1766 года, 10 лет от роду, была закончена.

Выпушенный из-под замка мальчуган, не помня себя от радости, помчался домой.

4 Завистники

Директор итальянского оперного театра в Вене синьор Аффлиджио взволнованно шагал по своему богато, но неряшливо обставленному кабинету. В первый раз в своей жизни он был в затруднении, из которого не мог сразу найти выхода.

— Вы посудите, — говорил он, обращаясь к сидевшим на плюшевом с позолоченной спинкой диване двум посетителям, — вы посудите, многочтимые господа, как могу я отказаться от постановки оперы Моцарта, если она написана по заказу самого императора, который вызвал Моцарта в Вену? Ведь это скандал!

— Дорогой Аффлиджио, скандалом будет не ваш отказ от этой, с позволения сказать, оперы, а ее постановка в вашем театре.

Аффлиджио вопросительно посмотрел на того, кто произнес эту фразу.

— Да, да, не удивляйтесь, — продолжал свою речь сидевший на диване господин. — Неужели вы думаете, что наши артисты, наши оркестранты согласятся петь и играть под управлением двенадцатилетнего мальчугана?.. А публика? Ведь она будет оскорблена, когда увидит в качестве дирижера этого молокососа!

— Но, говорят, майн герр, что опера «Притворная простушка», написанная Моцартом, блещет всеми достоинствами настоящего музыкального произведения. Ее слушали в придворных кругах, у графа Кауница, у герцога Браганцкого, — и всюду, как говорят, она имела колоссальный успех.

Собеседник Аффлиджио поднялся с дивана и, подойдя ближе к директору, обнял его за талию.

— Ну, мой милый, разве вы не знаете, что об опере будут говорить то, что захотим мы, постоянные посетители вашего театра? Суждения публики делаем мы, музыканты и профессора музыки! Нам этот гениальный мальчик надоел… С ним надо покончить, и теперь для этого самый подходящий случай. Граф Кауниц и герцог Браганцкий не очень-то заинтересованы в Моцарте. Они охотно слушают его, но палец о палец не ударят, чтобы поддержать его. А нам нужно раз навсегда покончить с этой сказкой о гениальности Моцарта.

— Да, но император… — произнес все еще колеблющийся директор.

— Император скажет то, что скажем ему мы — знатоки музыки. Мальчик двенадцати лет не справился с порученной ему задачей — вот и все. Это ведь так похоже на истину… Ведь вы знаете, что за последнее время только и разговоров о том, что все сочинения маленького Моцарта написаны не им, а его отцом. Он и выдает их за сочинения своего сына, чтобы сделать ему карьеру…

Аффлиджио недоверчиво посмотрел на говорившего.

— Да, да, и чтобы вы были убеждены в этом, я привел к вам своего друга, господина Думме, только что приехавшего из Зальцбурга, пусть он вам расскажет… Позвольте представить вам: синьор Аффлиджио — господин Думме.

Сидевший до сих пор молча на диване надменный зальцбуржец привстал и поклонился директору.

— Могу вас заверить, синьор Аффлиджио, что семейство Моцарта — спекулянты и мошенники. Это в Зальцбурге давно всем известно, и, я не сомневаюсь, скоро дойдет и до Вены. Нам доподлинно известно, что опера «Притворная простушка» — произведение отца Моцарта, но старик идет на все, лишь бы зашибить деньгу. И я самолично явился сюда, чтобы рассеять ложь и восстановить истину.

Синьор Аффлиджио прекрасно понимал всю ложь и гнусность этих выдумок, которые изобретали враги Моцарта с одной лишь целью — устранить юного гения со своего пути. Живя неподалеку от Моцартов, Аффлиджио не раз был свидетелем того, с каким упорством Вольфганг работал над своей оперой, сколько дней и ночей он проводил над нотной бумагой для того, чтобы достигнуть совершенства… Но для почтенного директора имело значение только одно — деньги, и всякое рискованное предприятие было ему не по душе.

Постановка оперы Моцарта при недоброжелательном отношении к ней венских музыкантов была именно таким рискованным предприятием, — и он в глубине души решил отказаться от нее.

Сделав вид, что доводы гостей его вполне убедили, он протянул им обе руки и горячо произнес:

— Вы правы, друзья мои, я не могу давать место в моем театре всяким проходимцам. Опера Моцарта не будет поставлена. Очень, очень благодарен вам за дружеский совет.

Гости и хозяин, любезно простившись, расстались, довольные результатами своей беседы.

Не прошло и получаса, как в двери кабинета Аффлиджио раздался громкий стук, и вслед за ним на пороге выросла крупная фигура Леопольда Моцарта.

— Ну, господин директор, дадите вы мне, наконец, ответ, когда будет поставлена опера моего сына? Мы не можем больше ждать здесь, наши средства подходят к концу.

— Успокойтесь, успокойтесь, дорогой господин Моцарт! Ведь если бы от меня что-нибудь зависело, опера вашего гениального сына уж давно была бы поставлена… Но вы понимаете, опера еще не закончена, артисты не разучили партий, оркестр не подготовлен. Я прямо замучился… Но я обещаю вам..

— Довольно обещаний, — резко прервал его Леопольд. — Либо вы назначите день постановки, либо я обращусь с жалобой к самому императору…

Синьор Аффлиджио понял, что дальше изворачиваться нет смысла. Он быстро повернулся к Моцарту и многозначительно произнес:

— Извольте, господин Моцарт, если вы хотите опозорить вашего сына, я берусь поставить эту оперу, но я же ее и провалю!

Моцарт остолбенел от удивления и гнева. Придя в себя, он тихо сказал:

— На этот раз вы выиграли. Я не хочу рисковать репутацией моего сына… Но мы еще посмотрим!

Возмущенный и оскорбленный, Леопольд побрел в гостиницу, где остановился с Вольфгангом. Мальчик сидел за клавесином и играл. Увидя отца, он тотчас же по его лицу понял, в чем дело, и когда отец мрачно сказал ему:

— Все композиторы и пианисты Вены в заговоре против тебя… Надо победить или умереть!.. — Вольфганг ласково стал утешать его:

— Не горюй, отец! Вот скоро состоится мой концерт в Сиротском доме. Этому уже никто не помешает, только что был у меня директор и предупредил, что этим концертом буду дирижировать я сам и что весь двор вместе с императором Иосифом будет на этом концерте. Я уже закончил его. Хочешь, я сыграю тебе?..

Весь остаток дня отец и сын провели вместе у клавесина.

— Мы все же победим! — воскликнул Леопольд, прослушав игру сына.

Когда через два дня при громадном стечении публики маленький Моцарт дирижировал своим новым концертом, восторгу собравшихся не было предела. Осыпанный похвалами и подарками, Вольфганг сошел с дирижерского пульта и радостно бросился к своему отцу. В эту минуту к ним подошел один из злейших врагов Моцарта, венский профессор музыки, и дрожащим голосом произнес:

— Как честный человек, я должен сказать, что этот ребенок — самый великий человек настоящего времени. Я прежде не мог этому верить.

5. Член академии и рыцарь золотой шпоры

Низки и мрачны своды старинной музыкальной академии в Болонье. Маленькие решетчатые окна, находящиеся чуть ли не у потолка, едва-едва пропускают лучи весеннего солнца. В громадной темной зале холодно и неприветливо. Почти теряясь в этой мрачной пустоте, за большим круглым столом, покрытым темнокрасным сукном, восседают знаменитейшие и ученейшие музыканты Италии.

Заседание еще не началось. Все ожидают президента академии, падре Мартини, слава о котором гремит по всей Европе и приговор которого не может быть оспорен никем в мире.

Тихо переговариваются между собой ученые мужи:

— Я не особенно верю в этого новоявленного немецкого гения, — шепнул один из них на ухо своему соседу, преклонному старцу, приставившему ладонь к уху, чтобы лучше расслышать слова говорившего. — Чем может поразить нас варварская Германия? До сих пор никто из них не переступал порога нашей академии.

— Говорят к тому же, что этому гению только 14 лет. Представляю себе его ученические упражнения. И мы, ученейшие музыканты, должны разбираться во всей этой пачкотне… Не знаю, о чем думал падре Мартини!

— Не забывайте, — вставил другой член академии, Валотти, услышавший последние слова старца, что наша академия открыта для всех, кто желает получить почетное звание музыканта. А юный Моцарт, насколько я знаю, не новичок в музыке. Мы же должны судить без пристрастия и без предубеждения…

Слова Валотти были прерваны приходом служителя, предупредившего присутствующих о приближении президента академии.

Двери распахнулись, и, опираясь на палку, в залу вошел седовласый падре Мартини. Несмотря на свой преклонный возраст, он бодрыми и твердыми шагами подошел к столу и занял место председателя.

— Введите почтенных синьоров! — приказал он служителю.

Через маленькую боковую дверь смотритель ввел в залу Леопольда Моцарта и его сына. Отец не мог скрыть охватившего его волнения в этой новой, необычайной обстановке. Всюду, во дворцах королей, в залах театров, он был спокоен за своего сына, но здесь, перед этим собранием ученейших мужей, его впервые охватило сомнение.

Он был бледен и весь дрожал мелкой дрожью. Вольфганг крепко ухватил руку отца и держал ее все время, пока президент кивком головы не пригласил его подойти к столу.

С приветливой улыбкой, гордо подняв свою голову, весь сияя и радуясь, подошел Вольфганг к судилищу.

— Синьорино Амадео! — начал мягким голосом Мартини. — Нас не интересует ни твоя виртуозность, ни твой импровизаторский талант, ни даже твое умение быстро читать с листа партитуры. Это все хорошо для падкой до чудес публики. Мы же — ученые, нас интересуют твои познания в музыке, и ты должен показать нам, насколько ты силен в гармонии и в композиции… Падре Валенто, — обратился Мартини к секретарю собрания, — передайте синьорино Амадео задачу.

Секретарь вынул из папки запечатанный семью печатями конверт и, подавая его Вольфгангу, сказал:

— Вот вам задание! Здесь тема для фуги, которую никто из нас не знает. Разработайте ее письменно и за клавесином. Для этого вам дается 6 часов. Срок, достаточный для хорошего музыканта.

И, обратившись к служителю, он добавил:

— Уведите синьорино Амадео в комнату для испытуемых.

— А вы, — сказал он Леопольду, — удалитесь в комнату ожидания.

Отец и сын обменялись едва заметным взглядом и разошлись в противоположные стороны, один — с тем же радостным лицом, другой — с сердцем, полным тревоги.

Не прошло и получаса, как в зал вошел служитель.

— Падре, — обратился он к Мартини, — мальчик стучит в дверь и просит, чтобы его выпустили.

— Наверно понял, что задача ему не под силу, — пробормотал тот самый старик, который не верил в немецкий талант.

— Узнайте, что ему нужно, — строго произнес Мартини.

Служитель вышел и через несколько минут вернулся. Лицо его было взволнованно, он даже забыл все правила этикета, и, быстро подбежав к столу, едва произнес:

— Мальчик говорит, что он уже кончил.

Точно ветер, пронесся по залу шопот удивления.

— Это невозможно!

— Мальчик смеется над нами!

— Это непостижимо!

Один только падре Мартини остался невозмутимым и спокойным.

— Выпустите мальчика и приведите его сюда.

Вольфганг вошел и протянул Мартини конверт с исписанным листом.

— Иди к своему отцу, Амадео, и жди нашего решения.

Томительные минуты провел Леопольд Моцарт в ожидании этого решения. Ни беспечность сына, ни его уверения, что задача была легкая, не могли успокоить старого капельмейстера. Он понимал, что решается судьба его сына.