Без переводчика

Некогда Чепель был синонимом беды, тяжелого труда. От слова «Чепель» веяло унылой рабочей казармой, извечным потом, нищетой трущоб, где бедняки рылись в отбросах.

Теперь слово «Чепель» сверкает, как орден на груди героя труда. Чепель — остров передовых, остров новаторов.

Бывало, на чепельских предприятиях чаще собирали машины из иноземных деталей, чем делали свои. Из Лондона, из Берлина на Венгрию смотрели свысока. Конечно, пастухи в бурках, пушта, табуны — занятное зрелище для туриста. Но техника? Венгерская техника? Нет, не слыхали…

Теперь во многих странах мира можно встретить мотоциклы «Паннония», венгерские автомашины, станки, точные приборы. Их родина — Чепель.

Трудно перечислить все, что он создает. Но индустриальный Чепель — это еще не весь Чепель. В свободной Венгрии он стал известен как крупнейший международный порт на Дунае. Когда плывешь вниз по реке, по левому берегу долго тянутся причалы, краны, пакгаузы — почти все новое. Над мачтами судов — гигантский элеватор.

Еще выше вытянулась мачта будапештского радиовещания. Ее высота — триста четырнадцать метров. Это подлинный шедевр из стали. Есть глубокий смысл в том, что именно из Чепеля, из «красного Чепеля» новая Венгрия разговаривает с миром.

Теплоход прощается со столицей и отправляется дальше. За Чепелем появляются корпуса нового нефтеперегонного комбината, самого мощного в стране.

На пути вам часто будет казаться, что Чепель не кончился, что он тянется по всему венгерскому берегу Дуная, на котором то и дело показываются промышленные города с незнакомыми именами. Одни еще не успели попасть на карту, другие вы отыщете только на самой новой…

Вечерний Дунай темнеет, ширится. Дымка за кормой поглотила все, кроме горы Геллерт с монументом на вершине.

Скульптор-волшебник

Кто хоть раз видел Жигмонда Кишфалуди-Штробля, тот навсегда запомнит его — седого, подвижного, полного жизни и доброты. Тот поймет и секрет его волшебства. Чувствуешь: таким вот и должен быть мастер, способный оживить глину, бронзу.

Обычно говорят, что скульптуры украшают здания или город. О созданиях Кишфалуди-Штробля хочется сказать не только это. Они в сущности населяют Будапешт — его парки, залы его музеев. Велика и прекрасна семья героев, созданных ваятелем.

Начало ей было положено давно. Сперва ему, сыну бедного сельского учителя, служили самодельные краски из трав и коры, грубый плотничий карандаш. Окончательно найти свое призвание Кишфалуди помог случай: отца перевели в другую деревню и там оказалась красная глина…

Первые работы юного скульптора — «Девушка-жница», «Крестьянин с косой».

В людях Кишфалуди ищет красоту чувств и устремлений, красоту созидания.

Давно притягивала Кишфалуди-Штробля оригинальная личность Бернарда Шоу — драматурга, мыслителя, острослова. Согласится ли Шоу позировать? Знаменитого ирландца лепили такие мастера, как Роден, Трубецкой…

Шоу с некоторым недоверием принял молодого венгра с трудно произносимой фамилией. Собирался отказать, сославшись на дела, но не смог. Венгр был так подкупающе жизнерадостен и так очаровательно настойчив…

Впоследствии Шоу писал ему:

«Вы изобразили меня не только таким, какой я есть, но и таким, каким мне следует и хочется быть. Возможно, мне и удастся стать таким, если я буду смотреть на ваше творение достаточно долго и пристально».

Скульптурные портреты доставили Кишфалуди-Штроблю всемирную славу. Число их за полвека достигло семисот. Они образуют богатейшую галерею характеров эпохи.

«Скульптор должен быть всем: и режиссером, и костюмером-осветителем. Но это не все. Я бужу модель, словно спящую красавицу», — говорит Кишфалуди-Штробль.

С помощью света, одежды он силится оттенить самое характерное во внешности. Кроме того, он всегда старается сблизиться с натурщиком духовно. Расспросами, шуткой расшевелить его, вызвать на откровенность.

Да, это добрый талант. Скульптор любит хороших людей, умных, умелых, честных, отважных, и по-дружески представляет их нам.

Есть у скульптора давняя мечта — вылепить В. И. Ленина. Еще сорок лет назад, в парижском кафе «Ротонда», где бывали русские революционеры, Кишфалуди-Штробль увидел однажды человека небольшого роста с рыжеватой бородкой. Во всем его облике было что-то стремительное. Русские поднялись ему навстречу, он заговорил… и скульптор пожалел, что он не понимает языка. Он ловил жесты этого русского, запоминал его мимику, на редкость красноречивую.

Встретиться с этим человеком скульптору больше не привелось. Много лет спустя, когда на газетной странице Кишфалуди увидел портрет Владимира Ильича, он узнал, кто был тот русский…

Кишфалуди-Штробль уже не раз брался за резец, чтобы изобразить Ленина. Но все, что сделано пока, — это эскизы будущего изваяния.

Трудится он упоенно, с пылом юности.

Сегодня не представляешь себе Будапешта без Кишфалуди-Штробля. Рядом с творением замечательного мастера человеку хочется быть и красивее, и лучше. Страна щедро отдала ему свои улицы, парки, площади, величавую вершину Геллерт. На нее как на могучий, нерушимый пьедестал взошла бронзовая женщина в просторной ниспадающей одежде и подняла высоко над Дунаем, над столицей, над Венгрией пальмовую ветвь свободы и мира…

Она встретила нас, когда мы подходили к Будапешту. Сейчас она провожает нас, провожает долго, и вечерние сумерки не в силах скрыть ее. Зажигаются прожектора и словно поднимают ее на своих лучах.

…Я еще долго стоял на корме.

Статуя Освобождения все еще видна. Или это звезда появилась над горизонтом? Она не тонет в созвездиях, обступивших ее, в огнях пригородов Будапешта.

А впереди тоже огни и огромное зарево, — наверное, над Дунайварошем, новым городом металлургов, где днем и ночью пылают домны.

БЕЛГРАД

Три входа в столицу

Да, три входа: в Белград прибывают по суше, по воде и по воздуху.

Три входа — три лица у города.

Кто прилетает в Белград, тот сходит на бетонное поле аэропорта, по праву составляющего гордость югославов. Из всех аэропортов Европы это, верно, самый молодой; он похож на красавца юношу, одетого со вкусом и по последней моде.

Поле размечено цветными лампочками. Назначение их — указывать самолетам дорожки, а прилетевшему — путь к вокзалу. Поле словно расшито красной тесьмой. Здание аэровокзала, сооруженное из бетона и стекла, поразительно легкое, воздушное и тоже приветливое.

Мы привыкли к геометрическим формам современной архитектуры — целесообразным, экономичным, но, увы, часто до скуки одинаковым во всех странах мира. Здесь же перед вами здание, похожее на самолет, рвущийся в небо. Клекот стаи моторов за окнами, вернее за прозрачными стенами, усиливает это впечатление.

Вы идете, и двери распахиваются перед вами, как будто их толкает ветер, взбитый пропеллером. На самом деле, это работа механических привратников — реле, спрятанных где-то. В залах вечнозеленые сады, плещут фонтаны.

Если вы въедете в Белград по суше, вас тоже встретят новостройки. Они со всех сторон охватывают столицу. Наиболее интересны, пожалуй, подступы с севера, где расположен новый район столицы — Новый Белград.

Здесь, на плоской приречной части равнины, высятся четыре тринадцатиэтажных здания. Опоясанные балконами и верандами, они не выглядят грузными. Градостроители решили нарушить и стандартную прямоугольную планировку: высотные дома поставлены полукругом, и улицы, бегущие от них подобно лучам от вогнутого зеркала, вдали сливаются. Зеленеют лоскутки только что сделанных скверов.

В числе новоселов Нового Белграда тысячи студентов, которым народная власть предоставила здесь уютный, просторный университетский городок.

А ведь мало кто верил энтузиастам, начинавшим здесь стройку. Считали, что зыбкая, болотистая почва поглотит каменную кладку. Но землю усмирили, сцементировали. Югославские специалисты применили самые передовые методы укрепления грунта. Вот еще одна победа над вековой отсталостью!

Старожил белградец смотрит на Новый Белград с особым чувством. Он ведь помнит: на этом месте был лагерь смерти. Убитых и полумертвых гитлеровцы укладывали в штабели, обливали керосином и сжигали, и не было уголка в городе, куда бы не проникала гарь от этих страшных костров.

Новый Белград — это торжество жизни над пепелищами. Но и стертые, они не исчезнут из памяти…

Есть еще третий подъезд у столицы — водный.

Я знаю все три и рекомендую вам, читатель, прибыть на теплоходе. Ведь Белград — город типично речной. Теплоход, идущий по Дунаю, сворачивает в устье почти такой же широкой Савы, и вы видите справа эффектные высотные здания Нового Белграда, а слева — собственно Белград. Вам знакома панорама Ростова-на-Дону, открывающаяся с Дона? Приблизительно так же выглядит Белград на высоком берегу. Густая зелень парков курчавится по откосам, ее прорывают светло-серые кварталы столицы. На самой стрелке, над местом слияния Савы и Дуная, где гряда белградских холмов повышается, видны коренастые башни старинной крепости Калемегдан, словно каменные короны, упавшие наземь и поросшие деревьями. Там, над древней кладкой, на рифленой колонне возвышается бронзовый воин.

Воин устало опирается на меч. Он вышел из жестокой сечи. Отважная птица-сокол сидит на ладони витязя. Это Вестник Победы — творение замечательного скульптора Ивана Мештровича.

Сойдя с пристани, вы окажетесь на невзрачной припортовой улочке, врезанной в склон. Трамвайчик, дребезжа, одолевает подъем. Пожилая женщина в черном платке, по-черногорски низко спадающем сзади, несет из булочной кусок бюрека — слоеного пирога с сыром.

Вы поднимаетесь по ступеням в тени чинар и акаций. «Велика степеница» («Большая лестница») — гласит табличка на столбике ограды. В данном случае это улица-лестница.

Наверху вас ждет улица опять-таки в другом стиле — уже типично столичная. Дома на ней разных оттенков белого и светло-серого (Белград оправдывает свое имя!), разной архитектуры, разного возраста и высоты. Улица извилиста, так как подчиняется рельефу. Она чем-то напоминает московскую улицу в районе Арбата. На вывесках то славянские буквы сербского алфавита, то латинские — хорватского. А язык один — сербохорватский! Дело в том, что народы Югославии были веками разделены: западные области были захвачены Австрией и стали католическими. Власть римского папы искореняла славянскую грамоту, вводила латинскую.

На востоке, в Сербии, Македонии, несмотря на турецкий гнет, народ сохранил исконную свою письменность — славянскую.

Куда теперь, направо или налево? Центр столицы, видимо, направо: там дома крупнее, наряднее. Налево улица кончается зеленым тупичком парка, над которым парит Вестник Победы.

Под сенью Вестника Победы

Говорят, чтобы здание стояло прочно, в старину каменщики замуровывали в стену живого человека. Иначе то, что воздвигнешь за день, ночью раскидают вилы, злые девы, живущие среди скал, у воды. Достаточно-де запереть в кладке даже тень человека. Но все равно, лишившись своей тени, живое существо умирает.

В крепости Калемегдан так и кажется, что из расщелин выходят тени, тени скифов, начавших укреплять этот холм, тени римлян, основавших здесь твердыню Сингидунум. В воображении предстают витязи из дружины первых сербских королей, при которых город назвали Белградом. Поглядишь на граненую башенку Небойша — «Не бойся» — и видишь сербов, бившихся там насмерть, и турок, обосновавшихся потом в крепости.

Теперь лишь зелень парка, по-южному напористая, осаждает крепость, бросая на штурм отряды проворных вьющихся растений. Местами они хлынули со стен в укромные дворики и проулки. Здесь лабиринт крутых мощеных троп, продетых в игольные ушки многочисленных ворот.

Тысячи белградцев заполняют Калемегдан по вечерам. В это время тени прошлого до ночи прячутся в свои тайники. И крепость, заполненная живой, броско одетой экспансивной толпой, выглядит совсем не грозно, она напоминает живописную декорацию, оставшуюся после исторического действия.

Если уж мы попали в гущу гуляющих, то не станем вырываться из потока, полюбуемся на союз Дуная и Савы с верхней площадки Калемегдана, где стоит Вестник Победы, а затем спустимся в парк. Там, под сводами ветвей, создан своего рода пантеон Югославии. В сумраке аллей белеют мраморные бюсты выдающихся писателей и революционеров.

Из парка мы выходим на широкую, короткую улицу. В вечерние часы доступ транспорту на эту улицу закрыт, она вся отдана во власть гуляющих. Смесь наречий, лиц… Вы увидите горца с резким профилем, словно вычеканенным на металле. А вот высокий, на голову выше прочих, стройный далматинец, в чертах которого как-то своеобразно соединяются и мужественность, и мягкость, а в извилине губ чуть заметная усмешка. Очень красивое славянское племя выросло у теплого Адриатического моря!

А лицо этого города — как уловить его, о чем говорит оно приезжему?

Белград светел и молод. Древняя крепость хоть и венчает город, но она не подавляет. Кроме нее из памятников седой старины сохранились лишь развалины турецкой бани, гробница знатного турка и мечеть… Только одна мечеть уцелела из тридцати, перечисленных путником, побывавшим в Белграде в XVII веке. Сербы энергично стирали следы господства полумесяца, и жалеть об этом незачем: решительно ничего стоящего не воздвигнуто при пашах и беях.

Туриста, который вздумает искать в Белграде экзотику Востока, ждет разочарование. Разве что его утешит в трапезной чевабчичи — блюдо, близкое кебабу. Да еще турецкие названия некоторых улиц города… Впрочем, их тоже заменили бы, но они напоминают о событиях и героях освободительной борьбы.

В парке Топчидер, под ветвью гигантской чинары, ютится скромный дом сельского вида, явно стесняющийся своего титула «конак», то есть дворец. Здесь, подальше от пушек Калемегдана, жил князь Милош Обренович, вождь восстания 1815 года. Сербия отвоевала тогда некоторую автономию.

Скульптурный фонтан Чукур-Чесма рассказывает о другом эпизоде кровавой истории страны. В 1862 году турецкие солдаты застрелили мальчика, пришедшего за водой. Он упал, вода из разбитого кувшина смешалась с кровью… Весь Белград поднялся против убийц.

Нет, это не восточный город, но и совершенно непохожий на соседний Будапешт, на Прагу…

Сходство с ними проглянет разве только в самом центре, на площади Теразия, где блещет неоном сомкнутый строй восьми-, девятиэтажных зданий, занятых до половины магазинами и конторами, да еще кое-где на прилегающих улицах. Вообще для Белграда не характерны ни пышность фасадов, ни надменность богатых мраморных подъездов, ни ряды грузных доходных домов с трафаретной лепкой, с дворами-колодцами.

Приобрести все это, столь обычное для столиц Запада, Белград не успел. Ведь Сербия только во второй половине XIX века освободилась от турок. И позже, при королях, строили мало. Что запоминается из построек Белграда королевского? Изящное, не очень большое здание парламента — ныне Народной Скупщины — с колонным портиком и высоким, легким куполом да ажурная, тоже без тяжеловесных излишеств колоннада Исполнительного вече Сербии. Что еще? Над Теразией мачтой торчит узкий тринадцатиэтажный дом — творение тридцатых годов нашего века. Это здание вряд ли очень украсило город…

Мне как-то довелось прочесть очерки корреспондента русской газеты, побывавшего в Белграде незадолго до первой мировой войны. Он увидел город, полный бедняков и полицейских. Сломя голову носился в своем автомобиле, сбивая пешеходов, наследник престола. Потомки князей-повстанцев прославились самодурством и дикостью. Тот же наследник забил до смерти своего слугу, подавшего его высочеству не ту одежду. Папаша король заявил в оправдание представителям прессы: «Мы, Карагеоргиевичи, страшно вспыльчивы. Это у нас фамильное…»

Со скорбью покинул королевскую Сербию замечательный инженер Никола Тесла; он уехал за океан, к Эдисону, и там в числе первых в мире начал работать над расщеплением атома. Оттуда с американской маркой прибыли в Европу генераторы Тесла и другие блестящие его изобретения. В королевской Сербии трудно было технику, ученому, архитектору. Страну распродавали иностранным монополиям: французским, английским, итальянским. Они по дешевке вывозили сырье. Мало что изменилось и после Версальского мира.

В первой мировой войне Сербия сражалась против Австрии и Германии и оказалась в числе победителей. Тогда-то воссоединились земли южных славян. Король Сербии стал владыкой Хорватии, принадлежавшей Австрии, и далматинского побережья, которое почти целиком было собственностью Италии.

Кто выиграл тогда от этого? Главным образом белградский двор и дельцы всяких мастей и рангов — местные и зарубежные.

Все это приходит на ум, когда бродишь по боковым улицам Белграда. Вдоль них тянутся приземистые, гладкие, ящикообразные дома в один-два этажа, с железной корзинкой балкона, с простой верандой, обращенной во двор. Такие же строения я видел в Греции, в Румынии да и в небольших городах нашего юга. Так выглядели служебные пристройки пышных особняков, притаившиеся за чугунной оградой. Сравнение вполне уместное: ведь Белград весь был в сущности пристройкой к банковским кварталам Парижа, к лондонскому Сити. Подчеркиваю, был!

Новый Белград не только за Савой, он прорастает всюду, пользуясь каждой прогалиной в старой застройке, а то и раздвигая, сметая ее с дороги. Для новых зданий часто выбирают место повыше, на холме, над обрывом, над зеленым разливом парка, затопившего ложбину. Тем резче контраст старого и нового в этом городе под сенью Вестника Победы.

С какой любовью принялись югославы отстраивать свой Белград! На панели блестят медные буквы, вбитые навечно. Это краткое напоминание о том, что здесь работала на субботниках такая-то молодежная бригада: или убирала кирпич, разбросанный взрывом фашистской бомбы, или извлекала мины, клала фундаменты, сажала деревья…

Недалеко от Теразии вырос огромный Дом югославских профсоюзов. Здесь, одетый в розовый гранит, и образовался новый центр Белграда — площадь Маркса и Энгельса. Широкий полукруг Дома замыкает ее; по вечерам она освещается прожекторами, укрепленными на карнизе за матовой стеклянной лентой. Молнией сверкает эта лента под чернотой южного неба. Поблизости, против здания Скупщины, полыхают разноцветные струи фонтанов — длинная стена пляшущей воды посреди улицы, над зеркалом бассейна.

В Белграде повсюду цветы. Они в вазонах, расставленных по обочинам улиц, в декоративных стаканчиках, прикрепленных к тонким фонарным столбам., Прежний Белград был невеселым городом, и тем заметнее сегодня желание украсить его, заставить улыбаться. Новые хозяева ухаживают за своим городом с нежностью и с хорошей выдумкой.

Именно с выдумкой! Она проявляется и в рекламе социалистических фирм, соревнующихся между собой, и в скульптурах, и в архитектуре. Страна, веками скованная, жаждет творить свое! За городом строится стадион — глубокая, врытая в землю воронка на восемьдесят тысяч мест. Вот коттеджи в парковом пригороде, построенные кооперативами и заводами. Каждый домик в своем стиле — хорошенький, пронизанный светом.

В Белграде повсюду ощущаешь торжество народной победы, — вот главное, что надо о нем сказать.

С волнением входишь на кладбище воинов-освободителей. Каменный рельеф у ворот изображает вступление советских войск в Югославию, радостную, братскую встречу. Надгробия суровы, как скалы балканских вершин, поверхность плит отполирована лишь там, где высечены имена павших, — югославов и наших бойцов.

«Непознати борац», — читаешь на глыбе гранита. Кто он? Верно, русский, похороненный среди однополчан в далекой, но дружеской земле. Он тоже не забыт, югославская мать усыновила его посмертно, вот свежие цветы, положенные ее рукой…

Возле кладбища, как бы в почетном карауле, стоят три высотных здания, три гвардейца в парадной — белой с голубым — форме.

На горе Авала

Есть еще могила неизвестного солдата за пределами города, на горе Авала.

Шоссе на Авалу, бегущее мимо деревьев-великанов парка Топчидер, мимо новеньких приветливых коттеджей, прежде было для многих последним, смертным путем. На выступе горы ненасытно поглощал жертвы гитлеровский концлагерь Яинцы.

Автобус бодро берет крутой подъем. На пригорке показывается памятник — кусок лагерной стены, сложенный из крупных каменных кубов. А в нескольких шагах от него юные деревца, ромашки на лужайках… И страшное прошлое этого места кажется мрачной легендой. Восемьдесят тысяч казненных и замученных…

Дальше дорога еще круче, она петляет, вспарывает лес извилистым лезвием. Вывеска любезно приветствует вас сербско-хорватским «Добро дошли!» — «Добро пожаловать». Впереди видна вершина Авалы, свободная от леса, и на ней коричнево-серый каменный четырехугольник строгих классических пропорций. Внутри, под двускатным кровом, в полумраке, монументальные фигуры.