Помоги проекту - поделись книгой:
Ее не было. Разноцветные купальники, среди которых множество и светло-, и темно-зеленых, затейливой мозаикой покрывали песчаный пляж. Но ни одна из этих изумрудных фигур не поднялась ему навстречу, когда он осторожно, слегка двигая веслами, повел лодку вдоль берега.
Огненный шар солнца застыл в небе. Зелень сникла, и даже легкий ветерок, напоенный влагой, не в силах был вдохнуть бодрость в могучую фауну. Над зеркальной гладью озера струился воздух, и было странно и любопытно видеть эти струйки; казалось, воздух растворялся, не выдерживая палящих лучей солнца. Только с людьми ничего не могло поделать великое светило. Они безбоязненно подставляли лучам загорелые до черноты тела, плескались в воде. Над пляжем стоял несмолкаемый гул, слышались звонкий смех, веселые выкрики.
Все печальнее делалось лицо Рашида, тревожные думы щупальцами сжимали сердце. Уж насколько признанным шутником считался среди спасателей Генка-маленький, но и он не смог выдавить из Рашида ни одной улыбки, даже когда комично представил в лицах утреннюю беседу между Капитонычем и Камиловым по поводу пропущенной лекции.
Скучно и долго тянулся день. Рашид стал похож на сонную муху. Юноша теперь уже не смотрел на пляж, он потерял надежду и силился лишь разгадать причину, из-за которой Ирина не смогла, а может быть не захотела придти на свидание. Островок с плакучей ивой вызывал в нем томительное, щемящее чувство. Храня в сердце еле тлеющую надежду, он загнал лодку в тень купающихся в воде длинных ветвей, и замер там. Прошло много времени. Но ничего не изменилось на пляже: тот же веселый гомон, примелькавшиеся фигуры и равнодушное солнце, палившее с неослабевающей силой.
С приближением вечера желание встретиться с Ириной выросло настолько, что Рашид уже не мог усидеть в лодке. Он причалил к пристани, осмотрелся вокруг и облегченно вздохнул, не увидев Капитоныча. «Пусть Капитоныч меня уволит, — подумал он, — но я не смогу пережить эти полчаса, оставшиеся до конца работы. Уйду».
Чем ближе он подходил к дому Ирины, тем медленнее делался его шаг, а волнение нарастало. Ему становилось страшно при мысли о том, что вдруг она встретит его сухо, отведет взгляд в сторону, скажет безразличным голосом: «Я была занята». Что делать тогда, какими словами убедить в своей любви. Он верил: так не должно быть, не может случиться после того, что было вчера. Ну, а если... Он забивал эту мысль, растворял ее в потоке воспоминаний, и все же, когда до дому Ирины осталось два квартала, Рашид остановился около телефонной будки.
Воля его была надломлена, решимость ослабела. Он почти убедил себя, что, предупредив Ирину по телефону о приходе, сможет легко догадаться по голосу, как она воспримет его желание. Подстегнутый этим, Рашид открыл тяжелую металлическую дверь и, сильно волнуясь, опустил двухкопеечную монету в щель автомата.
Позывные гудки прозвучали несколько раз, прежде чем на противоположном конце сняли трубку. Немощный, с сильным придыханием голос, по-видимому, старушечий, спросил:
— Кого надо!
— Ирину! — Рашид почти крикнул в трубку, поняв сразу, что говорит глуховатая Иринина тетка. Весь напрягшись, он ожидал, что вот-вот услышит звонкий, игривый голос любимой.
Старуха ответила:
— Ее нет дома. Утром ушла, еще не приходила.
Говорить было больше не о чем, Рашид повесил трубку. От духоты и волнения лицо его покрылось потом, руки стали липкими. Он обтер шею и лоб носовым платком и, не зная, куда ему теперь идти, долго стоял на тротуаре.
Он бродил по городу до темноты. Бродил, чтобы убить время, неся в себе надежду, что через час-другой снова позвонит по телефону и услышит желанное: «Приходи скорее, я жду тебя!»
А в это время дома у Камиловых произошло следующее. Хадича Салимовна, вернувшись с работы и прочитав записку, вздохнула с облегчением. Объяснение Рашида показалось ей вполне правдоподобным и успокоило ее разыгравшееся за день от пережитых дум воображение.
Умиротворенная, она принялась за уборку. В мыслях своих мать видела сына уже не студентом, а преподавателем школы. Вот он приходит домой после уроков, уставший, с пачкой тетрадей, которые сегодня вечером ему предстоит проверить, и ложится на пять минут... нет на,полчаса отдохнуть. А у нее за это время уже притомилась шурпа или готовы любимые им сочные манты. За обедом Рашидик рассказывает ей, что было интересного в школе, как вел себя неугомонный ученик (ведь такой обязательно есть в каждом классе). А потом он говорит доверительно об учительнице из соседнего класса, о том, как он ей, или она ему помогает в работе. Сын вдруг гладит тонкую морщинистую руку матери и произносит со смущенной улыбкой:
— Мама, она придет к нам завтра в гости!
Хадича Салимовна согласно кивает, радостно шепча: «Пусть приходит, сынок, пусть...» А в это время руки ее механически выполняют привычную работу: стирают тряпкой пыль с письменного стола сына, расставляют книги в шкафу, взбивают пышнее подушку на постели и равняют по струнке старенькое покрывало. В комнате Рашида нет ничего лишнего, так приучила она его с детства. Это ее теория, выработанное ею в жизни правило. И она неукоснительно следует ему, оставаясь совершенно безучастной при виде различных безделушек, дорогой мебели, тумбочек и пуфиков, формы которых повергают в трепет других женщин. «Не надо быть рабом вещей, — не раз внушала она подраставшему Рашиду. — Лучше быть рабом книг и богатых мыслей».
Улыбчивые думы Хадичи Салимовны продолжали литься светло и радостно. Она очень ясно, до родинки над бровью, представила милое лицо будущей невестки. Ей почему-то всегда хотелось, чтобы жена сына походила на индианку. Впрочем, она не возражает, если невестка будет кучерява, как барашек, резва и голосиста. Право выбирать принадлежит Рашиду, и он, наверное, уже выбрал, милый сынок. Слова в записке, что он и сегодня вернется поздно, говорят о многом. Она хорошо понимает, почему он ничего не рассказал ей о том, где был вчера. Ему стыдно признаться, что он гулял с девушкой при луне, жарко целовал ее, говорил о любви. Он так был смущен утром, бедняга. У него было очень виноватое лицо, а рот, отцовский рот с поднятыми кверху уголками, чуть припух, щеки жарко горели.
Хадича Салимовна покачала головой и улыбнулась печально и одновременно радостно. Она с гордостью вспоминала, как похвально отзывались о Рашиде учителя в школе: и отличник, и активист, и примерный товарищ. В институте сын сразу же завоевал доверие и любовь однокурсников. К ним домой часто приходили студенты — веселые, остроумные парни и девушки. Готовились к семинарам, к экзаменам, спорили о любви и дружбе, читали вслух Горького и Чехова, Навои и Айбека. Вот только сейчас, летом, наступило затишье. Студенты разъехались: кто по домам отдыха, а кто по турбазам. Хадича Салимовна настаивала, чтобы Рашид тоже отправился в туристический поход. Он отдохнет, наберется впечатлений, увидит много интересного. Но Рашид решительно запротестовал. «Я должен помочь тебе, мама!» — сказал он серьезно, сжав губы и сдвинув иссиня-черные брови, ее брови.
Увлеченная воспоминаниями, Хадича Салимовна вначале не расслышала, как кто-то постучал во входную дверь. Только вторичный, более громкий стук заставил ее обернуться. С пыльной тряпкой в руке, семеня шлепанцами, она поспешила в коридор. Отворив дверь и увидев Игоря Мезенцева, Хадича Салимовна радостно воскликнула:
— Входи, Игорек! Как давно ты у нас не был!
— Здравствуйте, Хадича Салимовна!
— Здравствуй, сынок, ты уж извини, что сразу не поздоровалась, так твоему приходу рада. Проходи в комнату.
Быстро, как это умеют делать только понаторевшие в домашнем хозяйстве женщины, скользнула на кухню, вымыла руки, поставила на газовую плиту чайник, и не прошло нескольких минут, как она уже вошла в комнату с двумя чайными приборами, вазочкой с вареньем и конфетницей.
— Садись, чай пить будем.
— Спасибо, я ведь на минуту, дома работа ждет.
— А я знаю, что тебя к нам привело!
— Немудрено, Хадича Салимовна. Не к кому-нибудь, к старому другу в гости заглянул. Но вижу, его дома нет.
— Не пришел еще. А насчет денег не беспокойся. Вот пишет, что сегодня их вернет.
Глаза Игоря, мгновение назад улыбчивые и теплые, во время чтения записки выразили удивление и тревогу. Однако поняв, что отказом он лишь растревожит сердце матери и подведет друга, Игорь сказал как можно спокойнее:
— Одну вещь хочу купить. Специально для этого деньги отложил.
Он внезапно заторопился, решительно отказался от чая, а прощаясь, напомнил:
— Если Рашид скоро вернется, пусть ко мне зайдет. Я допоздна буду работать.
Проводив Игоря, остановилась посреди комнаты Хадича Салимовна и задумалась. Уважительный парень Игорь Мезенцев. И душа у него добрая, справедливая. Лучший друг ее сына. К ней он как к родной матери относится. А сегодня как-то странно повел себя Игорь, что-то фальшивое проскользнуло в его тоне. Уж ей ли не знать своих ребят! Неладное что-то произошло, чует ее сердце.
Мать думала. Ей припоминались мелочи, которым прежде она почти не придавала значения, объясняя редкие срывы в поведении Рашида зеленой молодостью и свойственной ей ершистостью. Случалось, он грубил ей, настойчиво просил деньги, зная, что до зарплаты еще далеко и оставшаяся десятка распределена до последней копейки. Правда, потом он резко менялся, просил у нее прощения и обещал быть послушным, примерным сыном.
Раза два или три Рашид возвращался домой поздно, очень поздно. От него пахло вином. Хадича Салимовна не спрашивала у сына, что произошло, где он пропадал до ночи. Знала: сам расскажет. Проходил день-другой, и Рашид, смущенно улыбаясь, объяснял матери, что его пригласил на день рождения товарищ по институту, что он попал в гости к знакомой девушке, с которой учился в школе.
С месяц назад Рашид возвратился домой в субботний вечер темнее тучи. В воскресенье никуда не пошел, слонялся по комнатам, долго сидел во дворе, в беседке, о чем-то думая. Обеспокоенная пасмурным настроением сына, Хадича Салимовна, не сдержавшись, спросила:
— Что случилось, Рашид?
И он ответил:
— Я поссорился с девушкой, с которой познакомился позавчера на танцплощадке!
— А причина?
— Я был настойчив в своих желаниях!
Мать внутренне сжалась, она не ожидала услышать от сына такого откровенного и грубого признания. К тому же Рашид произнес последнюю фразу не с огорчением и стыдливостью, а иронически, с еще не остывшей злостью. По выражению его лица, по тону голоса было ясно, что он считает себя правым, а ее — девушку — виновной в оскорблении его чувств.
Впервые Хадича Салимовна не нашлась, что ответить. Она лишь горько вздохнула и промолвила:
— Разве так можно...
Она тогда подумала об Игоре Мезенцеве. Очень жаль, что Игорь и Рашид после окончания школы встречаются совсем редко. Ведь услышь Игорь такое, он бы вначале промолчал, собрался с мыслями, а потом спокойно и деловито разнес Рашида в пух и в прах, высмеял бы его донжуанские замашки. А закончил бы веселой шуткой, после которой ни злости, ни иронии у Рашида не осталось. Только улыбка светилась бы на его лице, улыбка, в которой можно было прочесть любовь и уважение к умному другу.
А что произошло сейчас? Почему Игорь не смог скрыть удивления, когда прочел письмо Рашида? Почему не поделился с ней своими сомнениями, как бывало прежде, когда Рашид отсутствовал, а Игорь терпеливо дожидался его до позднего вечера.
Хадича Салимовна сидела за остывшей чашкой чая в печальном и тревожном раздумье. Спрашивала себя, гадала: «Где сейчас Рашид, что делает?»
Рашид снова звонил Ирине. Тот же старушечий голос ответил ему равнодушно: «Не пришла еще». Юноша заметался: «Где искать Ирину, куда она исчезла?» И вдруг сверкнула спасительная мысль. Мысль, исполнение которой разом прекращало все тревоги, оправдывало Ирину безоговорочно. «Она ждет в ресторане! — воскликнул он, поразившись столь простой разгадке. — Днем не могла прийти, потому что была занята на работе, а вечером... она ведь сказала, что вечером пойдем в «Рахат».
Если бы можно было побежать, не обращая на себя внимания прохожих, он припустился бы со скоростью спринтера по центральной, ярко освещенной улице и, наверное, через пять минут уже сидел бы в ресторане, что расположился на крыше шестиэтажной гостиницы «Навбахор», лучшей в городе.
Часы показывали ровно девять, когда Рашид вошел в длинный огромный зал. Смутившись от устремленных взглядов, попав в ресторан впервые, он чуть было не повернул назад. Идя между столиками, чувствуя себя скованно и не зная, куда девать вдруг ставшие лишними руки, юноша облегченно вздохнул, добравшись, наконец, до одного из свободных столов. И тут он как-то сразу понял, насколько наивным и даже смешным было предположение, что Ирина ожидает его здесь. Нет, Ирина не решилась бы придти сюда одна, хотя самостоятельности, уверенности в ней больше, чем достаточно. И все же он осматривал столик за столиком, сильно волнуясь каждый раз, когда замечал золотистые волосы, похожие на Иринины. «Нет, не она», — отмечал он про себя.
Встать и уйти было неловко. И Рашид решился. Он заказал салат, отбивную, вспомнив, что не ел с самого полудня. Проглотив первую рюмку коньяку, запив бокалом минеральной, он почувствовал себя спокойнее, сел удобнее. И чем больше он пил, тем увереннее чувствовал себя, тем больше ему нравилось сидеть здесь, на огромной залитой ярким светом веранде.
Он не терзался угрызениями совести по поводу того, что решил истратить чужие деньги. «Пусть знает, как подводить друга! Пусть расплачивается за свое вероломство!»
— А если проявит недовольство, — процедил Рашид сквозь зубы, не замечая в хмельном бреду, что говорит вслух, — я ей швырну в лицо эту грязную бумажку. Получу зарплату и швырну!
Он расплатился, осоловело глядя на официанта, но думая, что взгляд его тверд и полон загадочности. Грузно поднявшись и не считая, а вернее не имея сил сосчитать то небольшое количество скомканных рублей, которые ему дали на сдачу, Рашид сунул их в карман. Вдруг вспомнив слышанное, что «элегантные люди считают своей обязанностью предложить человеку на чай», он расслабленными пальцами вытянул одну бумажку, бросил ее на стол.
— Благодарю! — молодой официант взял рублевку. Лицо его при этом оставалось бесстрастным. Зато глаза с заметным прищуром откровенно насмехались. «Пижон, — говорили они. — Свои ли деньги тратишь, юнец зеленый».
Сидя в ресторане, Рашид намеревался отправиться к Ирине. Теперь же, убедив себя с пьяной настойчивостью, что обижен и даже оскорблен ею, он повернул в сторону дома. «Я тоже имею гордость, — бормотал он, — Я за нею бегать не намерен, сама ко мне прибежит!» Его качало и мутило. Через короткие промежутки времени Рашид останавливался, бессильно прислоняясь то к стене дома, то к дереву, и стоял так по нескольку минут, закрыв глаза. Сознание его в эти моменты затуманивалось еще больше, а лихорадочные обрывки мыслей смешивались в бешеном вихре, среди которых точно на смазанной киноленте ярко вспыхивало одно желанное слово: «Спать!»
Трудно описать состояние Хадичи Салимовны, когда она увидела сына: растерзанного, с перепачканными в известке плечами и спиной, что-то бормочущего, смущенного и по-пьяному дерзкого. Нетвердыми шагами, хватаясь по пути за все устойчивые и неустойчивые предметы, он добрался до кровати и не лег, а грохнулся на нее, почти мгновенно заснув.
Мать сняла с сына полуботинки, обтерла мокрым полотенцем горевшее от внутреннего жара его лицо. Делала она это, пребывая в каком-то отрешенном состоянии, вся наполненная паническим ужасом.
Она долго сидела около Рашида, дышавшего тяжело, стонавшего во сне. Сидела застыв, почти окостенев. Крупные тяжелые слезы бежали по ее щекам и капали на сырое скомканное полотенце, судорожно сжатое в руках. Она знала, чувствовала с материнской прозорливостью: несчастье пришло в ее дом.
III. ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ
Насупя брови, топорща грозные усы, Капитоныч ожидал Рашида Камилова. Негодовал старый матрос: совсем распустился парень — позавчера с лекции ушел, вчера не дождался конца рабочего дня, сегодня запаздывает на целый час. Хмурился Капитоныч, дымил трубкой и готовил уничтожительную речь в адрес нарушителя трудовой дисциплины.
А нарушитель в это время входил в ворота парка. Настроение у него было плохое, самочувствие — еще хуже. Проснувшись утром, Рашид с трудом открыл глаза, но, вспомнив, что произошло накануне, зажмурился от стыда, больно сжал лицо ладонями.
Благо умная, милая мама не пыталась сразу же приступить к объяснению. Она знала, что ничего путного в этот момент не получится. Пусть Рашид успокоится, хорошо подумает над всем и сам расскажет ей о случившемся. Она старалась казаться спокойной, пытаясь вызвать на своем лице хотя бы подобие улыбки, но притворство было не в ее натуре. Глаза Хадичи Салимовны излучали тоску и боль, затаившиеся в сердце. Она украдкой останавливала взгляд на сыне, жалела его до безумия: склонившегося за столом, не отводившего взгляда от старого, вытертого добела чернильного пятна на клеенке и с торопливой жадностью глотавшего крепкий горячий чай.
Молчала мать, а ей хотелось говорить с сыном. Не о вчерашнем, нет! Говорить о чем угодно, будто ничего не случилось, будто все у них, как прежде — он ласков, добр и весел, а она — счастлива от того, что у нее такой взрослый сын, полна заботами по дому, по работе.
Но не получалось как прежде. Молчала мать, таила в себе тяжелые вздохи и торопилась. Очень торопилась уйти пораньше в поликлинику.
А Рашид снова наливал чай в пиалу, прислушивался к шагам матери и, сдвинув брови, болезненно думал, как тяжело и стыдно ему теперь.
Так и сидел, безмолвствуя, Рашид. Только вздрогнул, когда захлопнулась входная дверь, подпер ладонью лоб. Мутное чувство похмелья не проходило, наоборот, смешиваясь со все усиливающейся головной болью, давило на сердце, на желудок, вызывало тошноту.
«Не могу! — простонал юноша. — Плохо мне, муторно!» Он вдруг решил, что не пойдет сегодня на работу, но, представив суровое лицо Капитоныча, с трудом поднялся.
— Полежу немного, хотя бы с полчаса. Может быть, почувствую себя лучше... Опоздаю на работу? Ну и пусть, семь бед — один ответ!
Но, видимо, бед было не семь, так как Рашид по дороге прибавил к ним еще одну. Он вспомнил: «знающие» люди говорят, что если состояние похмелья слишком тяжелое, надо утром выпить, и разом станет легче».
В кафе-закусочной, разменяв рубль на два полтинника, нацедив из автомата вино в стаканы, Рашид поставил их перед собой на круглый мраморный столик. Глубоко вздохнув, содрогаясь от отвращения, он залпом проглотил первый стакан. Желудок реагировал на это болезненной судорогой. Тяжело дыша, покрывшись холодным потом, юноша буквально насильно выцедил второй стакан. «Будет лучше, — убеждал он себя упрямо. — Да и смелости прибавится, смогу с Капитонычем говорить».
Ни лучше не стало, ни смелости не прибавилось. Тот желанный облегчающий хмель, о котором говорили «знающие» люди, не приходил. Шел Рашид, дыша точно астматик, а голова, казалось, вот-вот расколется надвое.
Когда вдалеке на пристани увидел Рашид дымящего Капитоныча, сердце его болезненно сжалось и похолодело от предчувствия того неприятного, тяжелого разговора, который сейчас состоится. Но буквально за короткие минуты хмель вдруг бросился юноше в голову, и пьяная удаль овладела им: будь, что будет!
— Задерживаться изволишь, молодой человек? — шевельнул усами Капитоныч, вынув изо рта прокуренную трубку.
— Опоздал по уважительной причине.
— А вчерашний поступок, как прикажешь понимать?
— На свидание спешил! — Рашид с усмешкой, прищурившись, глядел на старого матроса.
— Хорош спасатель, ничего не скажешь, — произнес Капитоныч, все еще сдерживаясь и не переходя на крик, хотя это и было необычно для него. Но тут же накопившееся возмущение враз вылилось наружу. Он, весь дрожа от гнева, выпалил:
— А известно тебе, что вчера на твоем участке произошел несчастный случай? Человек тонул. Хорошо, что Смородинцев с первого пляжа подоспел и оказал помощь. Соображаешь, что натворил!
Всего на один миг оцепенел Рашид. Но хмель придал ему решимости и он тут же отпарировал, дохнув винным перегаром на подошедшего вплотную Капитоныча:
— Ну и что, подумаешь, беда приключилась! Ведь не утонул!
Старик отпрянул от него.
— Да как ты посмел являться пьяным на работу? — Капитоныч затрясся от негодования. — Немедленно отправляйся домой, а завтра получишь приказ с выговором... Со строгим выговором!
— А мне наплевать на ваши взыскания! Оставьте этот выговор себе! Я больше не работаю... — Рашид выдохнул отрывистые фразы и, демонстративно повернувшись, пошел из парка.
Капитоныч смотрел ему вслед, забыв про трубку, до глубины души возмущенный состоявшимся разговором и донельзя пораженный поведением Рашида, всегда отличавшегося скромностью и исполнительностью.
На телефонный звонок ответила Ирина.
— Это ты, Рашид? Бедненький мой мальчик! Почему у тебя такой недовольный голос, да еще хриплый, как у застарелого курильщика?
— Ирина, я искал тебя вчера весь день, что случилось?
Она промедлила несколько секунд, и ее голос, ласковый и нежный, стал печальным:
— Мне так тяжело, Рашид, у меня большое горе! Придешь после работы? Мне нужна твоя помощь.
— Я сейчас свободен, я не работаю больше в парке!
— Да? — эту фразу Ирина произнесла звонко, как прежде. — Тогда бегом ко мне, жду!
Когда он постучался и она открыла калитку, первым ее вопросом было:
— Что произошло? На тебе лица нет, ты весь зеленый и какой-то несчастный?
А он смотрел на нее и не мог произнести ни слова. Она была так хороша, его Ирина! Золотистые волосы, стянутые на затылке синей лентой, делали голову меньше, изящнее. Вздернутый нос с хищным вырезом ноздрей и огромные черные глаза с тенями от бархатных ресниц придавали лицу задорное выражение. Она стояла чуть подавшись вперед, держась обеими руками за дверную ручку, и смотрела вопросительно, изумленно, радостно.
Рашид молча прошел за ней в комнату, молча опустился на тахту, глядя на стол, заваленный кусками цветной материи, на журналы мод. Понемногу приходил в себя, успокаиваясь от пережитого. Ирина уселась рядом, забравшись на тахту с ногами. Тесно прижавшись к юноше, ласково шепнула: «Что случилось, мальчик мой, расскажи?»
И он рассказал. Рассказал о том, как вчера сходил с ума, ожидая ее, как напился вечером в ресторане. Он поведал возлюбленной, что труднее всего переживает разлад с матерью, жалеет ее, не знает, как объяснить случившееся. Разговорившись, чувствуя на себе нежный, подбадривающий взгляд Ирины, он уже не мрачно, а шутливо, с выразительными улыбками описал сцену встречи с Капитонычем, закончив словами: «Беседа прошла бессердечно и не в дружественной обстановке».
Ирина, еще теснее прильнув к Рашиду, спросила:
Поделиться книгой: