На службе у войны: негласный союз астрофизики и армии

Вплоть до этого момента я чувствовал себя нормально. Но тут меня покоробило. Снова Америка вторглась на землю суверенного государства, которое на нее не нападало. Когда вы играете в компьютерную игру, вы должны радоваться, если вы поразили ваши виртуальные цели и перешли на следующий уровень. Но когда цели реальные, к этому трудно привыкнуть. Когда «Боинг» В-1В сбросил четверку бомб GBU-31 на багдадский ресторан, в который, по данным разведки, вошел Саддам Хуссейн, погибли люди. Когда ракеты с барражирующего Lockheed Martin AGM-114 Хеллфайра поразили автоколонну, с которой он мог следовать, погибли люди.

«Не уехать ли отсюда», – подумал я, смаргивая слезы и пытаясь восстановить душевное равновесие. Смутные идеи по поводу того, как я объясню свой уход из правления Космического фонда, начали возникать у меня в мозгу. Но в то же самое время я чувствовал, что не смогу просто сбежать из этого храма войны и засунуть голову в песок, подобно страусу. «Лучше уж видеть, чем не видеть», – сказал я себе. Лучше знать, чем не знать, лучше понимать, чем не понимать. Именно там, в этот момент, я осознал неприятный, но неопровержимый факт: без Космического симпозиума, без многих и многих подобных симпозиумов, безо всех предшествующих ему и параллельных ему событий внутри разных культур и времен, без той власти и мощи, к которым стремились участники этих событий, как для себя самих, так и во имя тех стран, что они представляли, без колоссальных вложений в технический прогресс, подпитываемый именно этим стремлением к власти, – без всего этого не было бы никакой астрономии, никакой астрофизики, никаких астронавтов, никаких исследований Солнечной системы и едва ли мы имели бы хоть какое-то представление о космосе.

Поэтому я остался. Я решил поискать другие пути для того, чтобы как-то примирить мои чувства с историческими событиями и со связанными с ними противоречиями, приоритетами и возможностями.

___________________

Вселенная – самый дальний рубеж исследований и высшая их цель. В ней есть место и ученым, и воинам: для первых это лаборатория, для вторых – поле боя. Исследователь стремится понять ее; солдат – завоевать. Но без техники – а она примерно одна и та же и для тех, и для других – никто не может войти в нее, действовать в ней, изучать ее, покорять ее, использовать ее для своего блага или на горе кому-то другому. Без техники ни ученый, ни военный не достигнут цели. Как сказано в докладе комиссии Рамсфелда, «США не смогут сохранить свое положение лидера в проникновении в космос, если будут опираться на технику вчерашнего дня, пытаясь достичь целей дня сегодняшнего по ценам дня завтрашнего». Получается, что технологии, овладеть которыми стремятся обе заинтересованные стороны, должны быть, во-первых, сверхсовременными, а во-вторых, потенциально двусторонними.

Таким образом, являетесь ли вы астрофизиком, мирная цель которого – получить высококачественное изображение колец Сатурна, или генералом, пробующим с высоким разрешением сфотографировать со спутника горный массив, чтобы разглядеть в нем бункер противника, вы зависите от одного и того же типа инженеров. Кто-то из них консультирует корпорации или работает в них; кто-то преподает в университете; кто-то успевает делать и то и другое. Большая часть контрактов, в рамках которых они работают, как и большая часть знаменитых космических научных проектов, оплачиваются налогоплательщиками. В научном мире главный инвестор – это NASA, а большинство ведущих корпораций тем или иным способом заключают с NASA контракты. Инициатива контракта может исходить из множества источников: от Командования военно-космических сил ВВС, Управления перспективного планирования оборонных научно-исследовательских работ, Научно-исследовательской лаборатории ВВС, Национального управления воздушно-космической разведки, от самого NASA, от какой-нибудь частной компании, например от SpaceX. Это не имеет большого значения. Кто бы ни заключил контракт, результатами воспользуются и ученые, и военные.

Откуда берутся все эти аэрокосмические инженеры, астрофизики, физики, компьютерные гуру и где они все в конце концов находят работу? Чем их привлекают управления, агентства и компании? Уж, наверное, не расхваливанием своих противоракетных контрактов. Эти люди хотят заниматься наукой. Они хотят заниматься космосом.

Взгляните на последний Space Report Космического фонда или на «Научно-технические показатели», издаваемые Национальным научным фондом США, и вы увидите статистику, от которой у вас глаза полезут на лоб: на долю наукоемких и высокотехнологичных отраслей в Соединенных Штатах приходится почти 40 % валового внутреннего продукта – наивысший показатель среди развитых стран. Это значит, что экономика страны находится в глубокой зависимости от высокообразованной рабочей силы. Между 1960 и 2013 годами занятость в науке и технике в процентах от общей занятости удвоилась, и существенная часть этого роста пришлась на долю иммигрантов. В то время как за столетие средний процент иммигрантов среди населения США составил примерно 10 %, 33 % всех американских нобелевских лауреатов в области науки были иммигрантами. Почти половина всех обладателей докторской степени в физических науках, более половины в компьютерных науках, математике или технических науках родились за пределами Соединенных Штатов. В то же время другие страны – прежде всего Китай и Индия – сейчас далеко опережают Соединенные Штаты по числу первых университетских степеней, получаемых в этих областях, и доля родившихся за границей студентов магистратуры в США будет снижаться, так как многие из этих «других стран» усердно работают над созданием собственной академической инфраструктуры. При нынешних темпах изменений Соединенные Штаты скоро перестанут быть «землей обетованной» для честолюбивых молодых ученых из развивающихся стран, что еще дальше отодвинет наши мечты о возрождении былого величия. Что произойдет, когда последствия ксенофобии, с одной стороны, и сокращения государственной поддержки высшего образования – с другой, перейдут из среднесрочных трендов в долгосрочные? Простым увеличением числа студентов в магистратуре здесь не обойдешься. Если брать конкретно ситуацию с космосом, то в этой области в течение последнего десятилетия гражданская рабочая сила ежегодно сокращается, даже при том, что глобальная космическая активность непрерывно растет. В Японии гражданская рабочая сила увеличилась на две трети по сравнению с низким уровнем 2008 года, а в Евросоюзе на треть.

Но, несмотря на ситуацию с абсолютными цифрами занятости, астрофизик со степенью доктора (PhD) в Соединенных Штатах найдет работу без проблем. Астрофизики – высококвалифицированные программисты и мастера решения задач. Мы свободно пользуемся многочисленными языками программирования и легко ориентируемся в проблемах анализа больших массивов данных, не говоря уж о том, что наши математические познания далеко превосходят требования большинства должностных инструкций. Тех, кто не становится профессорами или деятелями просвещения, быстро прибирают к рукам на Уолл-стрит, в NASA, в Министерстве энергетики США, в любом из нескольких отделений Министерства обороны, на предприятиях сферы информационной технологии или аэрокосмической промышленности, где они намного обгоняют своих академических коллег в зарплате.

Одна из компаний, на работу в которую они могли бы устроиться, – Northrop Grumman, фирма со славной историей. В 1960-х ее «груммановская» половина построила модуль, доставивший на Луну всех побывавших там астронавтов. С 2012 по 2016 год дела у Northrop Grumman шли значительно лучше, чем у компаний из списка S&P 500 Index[21]. «Хлеб» компании – правительственные контракты, главным образом с Министерством обороны и разведывательными агентствами. За трехлетие (2014–2016) на долю правительственных заказов пришлось пять шестых общего объема продаж корпорации. Большую часть оставшейся одной шестой составили иностранные военные заказы, контракты на которые тоже были заключены через правительство США. Northrop Grumman называет себя «ведущей компанией в области глобальной безопасности» и на первый план выдвигает свои оборонные работы: «Мы поставляем продукты и решения в виде автономных систем; информационные операции в компьютерных сетях; системы командования, управления, связи и вычислений, системы сбора информации, наблюдения и разведки (C4ISR); ударные системы; системы логистики и модернизации». Но одновременно корпорация является головным подрядчиком разрабатываемого NASA Космического телескопа Джеймса Уэбба – последнего слова науки и техники в области астрономии, инфракрасной космической обсерватории, которая будет обращаться вокруг Солнца на расстоянии миллиона миль от Земли и наряду с другими объектами следить за рождением галактик в ранней Вселенной. Задуманный в 1996 году как преемник «Хаббла», телескоп «Уэбба», названный так в честь администратора NASA в эру «Аполлонов», обойдется за все время от замысла до запуска в целом примерно в 9 миллиардов долларов – около 375 миллионов в год, что довольно много, но все же меньше 2 % от общих годовых продаж компании Northrop Grumman.

Без сомнения, любой новоиспеченный астрофизик был бы в восторге от возможности работать над созданием самого телескопа «Уэбба» или спроектированного на Northrop Grumman лепесткового экрана «Старшейд»: летя на тысячи миль впереди космического телескопа, он будет экранировать свет звезд, позволяя телескопу исследовать их планетные системы. Да, и еще: работать в промышленности – значит зарабатывать больше, чем может предложить любой университет. Искушение велико. Но, оказавшись среди 67 000 других служащих корпорации Northrop Grumman, наш звездноглазый ученый вполне может вместо «Уэбба» быть направлен в какой-нибудь из чисто военных аэрокосмических проектов: радиолокационных антенных решеток, систем построения мультиспектральных изображений высокого разрешения, систем противоракетной обороны, высокоэнергетических лазеров, защищенных систем связи сверхвысоких частот (EHF), космических систем инфракрасного наблюдения, а может, даже и бомбардировщиков-невидимок «Стеле». Для исследования космоса, возможно, нужен талант, но деньги приносит война.

___________________

14 апреля 2003 года, в день, когда американские части установили более или менее надежный контроль над родным городом Саддама Хуссейна, начальник оперативного управления Объединенного комитета начальников штабов войск коалиции сказал: «Мне кажется, основные боевые столкновения окончены». Двадцатисемидневная осадная операция «Свобода для

Ирака» завершалась. Спустя две недели, в океане близ Сан-Диего, штат Калифорния, президент Буш, стоя в пилотском комбинезоне на взлетной палубе авианосца ВМФ США «Авраам Линкольн», так откликнулся на это суждение:

В битве за Ирак Соединенные Штаты и наши союзники победили. <…> В этом сражении мы дрались за дело свободы и за мир для всего мира. <…> Наше новое высокоточное тактическое оружие способно поражать военные цели, не подвергая насилию гражданское население. <…> Война с террором не окончена, но она не бесконечна. Мы не знаем, когда настанет день окончательной победы, но мы убедились, что перелом достигнут. Никакие действия террористов не изменят нашей цели, не ослабят нашей решимости и не изменят их судьбы. Их дело проиграно. Свободные народы будут продолжать преследовать их до окончательной победы. В истории случалось, что другие государства сражались на чужих землях и захватывали их, чтобы эксплуатировать. Американцы, выиграв битву, не хотят ничего, кроме того, чтобы вернуться домой.

Как нам теперь известно, дело террористов не было проиграно, и Соединенные Штаты не победили. Гражданское население жестоко пострадало от насилия. Возвращение американских войск домой не состоялось ни в том году, ни в том десятилетии. А оккупация все же произошла.

В апреле 2006-го, когда приближалась третья годовщина скороспелого заявления Буша, я снова приехал на Национальный космический симпозиум в «Бродмур». Дела в Ираке шли хуже некуда: гражданская война, почти ежедневные вылазки боевиков, непрекращающаяся разруха. Перспективы появления устойчивого и дееспособного национального правительства по-прежнему были неясны, несмотря на обнадеживающие результаты всеобщих выборов, состоявшихся около двух месяцев назад. Многие американские части оставались там уже три или четыре срока. В действующей армии в отношении почти 1:1 к списочному составу находились около 100 000 высокооплачиваемых контрактников, состоявших на службе таких компаний, как Halliburton и Blackwater. Потери личного состава в войсках США превысили 2000 человек; число жертв среди гражданского населения Ирака, по одним данным, превзошло 30 000, по другим – 600 000 человек. Официальная цифра раненых американских военнослужащих приближалась к 20 000. С полдюжины отставных генералов собирались публично выступить против методов ведения войны администрацией Буша. А поток военных расходов все усиливался: в 2006 году прямые издержки приближались к 10 миллиардам долларов в месяц, а полные ежемесячные затраты превышали 15 миллиардов.

На симпозиуме происходил настоящий бизнес-бум: более 7000 участников, больше сотни компаний и организаций, занимающихся прикладными космическими исследованиями, демонстрировали свои изделия, занимавшие в выставочном центре гораздо больше места, чем на такой же выставке год назад. Тема симпозиума на этот раз была «Единая отрасль – на взлет!» – девиз, указывавший на объединение военных, научных, технических, корпоративных и политических интересов в унифицированную структуру. Вышедший по итогам конференции пресс-релиз содержал восторженный отзыв ныне покойного Элиота Палхэма, президента и исполнительного директора Космического фонда: «В воздухе носился дух объединения всей нашей отрасли, и это вызывало общую радость. <…> Происходящее в сфере космических исследований как внутри нашей страны, так и во всем мире сближение гражданского, коммерческого и предпринимательского сообществ, а также кругов, занимающихся национальной безопасностью, вызывает ощущение, что человечество готово сделать очередные решительные шаги в величайшем из своих предприятий»[22]. Восторг, всеобщее единство, отважное человечество, готовое к приключениям. Вот только было ли все человечество в равной степени к ним готово?

Некая информация, позволявшая прояснить этот вопрос, содержалась в трех сообщениях, присланных мне по электронной почте в конце того же апреля. Одним из них был бюллетень Американского института физики, излагавший результаты состоявшихся в конце марта слушаний в подкомитете Палаты представителей США по делам науки, государства, права и коммерции. В бюллетене излагались высказывания Майкла Гриффина, в то время главного администратора NASA, по поводу трудностей такого распределения наличных денежных средств, которое удовлетворило бы всех. Цитировалось его заявление, что способность отправлять людей в космос – один из показателей, которые «определяют государство в качестве сверхдержавы». Другими словами, господство в космосе накрепко связано с господством на Земле.

Не только глава NASA придерживается этой точки зрения; так думают, например, и руководители самой населенной страны мира. В 2003 году Китай стал третьим в мире государством, самостоятельно отправившим человека в космическое пространство. А к концу 2005 года две трети американских избирателей считали Китай наиболее вероятным кандидатом в будущие сверхдержавы[23]. В ходе Национального космического симпозиума в апреле 2006 года в «Бродмуре» человек, занимавший аналогичный гриффитовскому пост в Национальном космическом управлении Китая, представил ошеломляющий перечень достижений, проектов и целей своего космического агентства. Огромная толпа слушателей, олицетворявшая ту самую «единую отрасль», – множество высокопоставленных лиц в голубых мундирах и строгих деловых костюмах с вкраплениями небрежно одетых инженеров – ловила каждое его слово. Но надо отметить, что лица в этой толпе излучали вовсе не восторг, а скорее смесь ужаса и изумления.

Кстати, выражение «единая отрасль» – просто изысканный способ обозначения нарождающегося промышленно-космического комплекса (последнее словосочетание образовано по типу устойчивого выражения «военно-промышленный комплекс», пущенного в оборот генералом Дуайтом Эйзенхауэром в его последней речи на посту президента США). Но обратимся ко второму документу, полученному мной в электронной рассылке в апреле 2006 года. В нем Майкл Гриффин объявляет о назначении Саймона «Пита» Уордена, отставного бригадного генерала ВВС США и профессора астрономии Аризонского университета, очередным директором принадлежащего NASA Научно-исследовательского центра Эймса в Калифорнии. Послужной список Уордена впечатляет: обладатель докторской степени по астрономии; бывший руководитель Командования военно-космических сил ВВС США; командир 50-го космического крыла военно-космических сил; официальный представитель Организации стратегической оборонной инициативы, в недрах которой родилась противоракетная концепция «Звездных войн». К тому же в 1994 году он был руководителем программы лунного космического зонда «Клементина», созданного NASA в сотрудничестве с Министерством обороны. Так сказать, «единая отрасль» в одном лице: непрерывное и органичное присутствие в сферах власти, войны и космических исследований одновременно.

Но и примера Пита Уордена, возможно, недостаточно, чтобы моя мысль наконец оформилась, поэтому посмотрим на третье электронное сообщение этого апреля: выпуск новостей Аризонского университета, разосланный через новостной портал Американского астрономического общества. В нем я нашел обзор мнений, высказанных американскими учеными-планетологами о приоритетах в области исследований Солнечной системы. Высказалось более тысячи человек – половина всего астрономического сообщества, – ив подавляющем большинстве они считали, что аналитические исследования гораздо важнее, чем посылка космических миссий. В релизе был также комментарий директора Лунно-планетной лаборатории Аризонского университета, которого беспокоило нечто гораздо более важное, чем фундаментальные исследования. Основываясь на американских демографических трендах, он заключал: «Реальная проблема в том, что через 10 лет половина рабочей силы нынешней Америки будет на пенсии». Половина рабочей силы? Это значит, половина всех астрофизиков, половина бухгалтеров, половина фармацевтов, учителей, плотников, журналистов, барменов, рыбаков, автомехаников, садовников, инженеров в области ракетостроения, всех. И с ними исчезнут их знания и опыт.

Выходит, либо Соединенные Штаты раскошелятся на то, чтобы воодушевить и поддержать действующих ученых, обучить будущих и дать всем работу, либо в противном случае американская наука испарится – вместе со всеми ее рабочими местами, прорывами, космическими миссиями, открытиями – и деньгами, которые из всего этого получаются. Уже сейчас можно заметить это испарение по динамике уменьшения числа рабочих мест. Огромное воздействие на них оказало прекращение программы «космических челноков»: из 32 000 мест в 1990-х к середине 2011 года в ней осталось всего 6000. В целом в начале нашего (больше уже не «нового») столетия постоянная занятость в космической индустрии Америки упала с 266 700 в 2006 году до 216 300 в начале 2016 года – на 19 % в течение десятилетия, в котором, по данным Бюро трудовой статистики, общая несельскохозяйственная рабочая сила выросла на 6 %, несмотря на плавное сокращение, резкое падение и медленное восстановление 2008–2010 годов. И еще мрачнее выглядела ситуация с занятостью в космической индустрии США по контрасту с тем, что в этот период происходило в Европе и Японии.

Сегодня, пока частные коммерческие американские компании доводят до ума «космическое такси», которое сможет заменить «шаттлы», Россия, наш непростой партнер, возит наших астронавтов на Международную космическую станцию и обратно за немалые деньги: в 2016 году за одно место в оба конца надо было выложить около 71 миллиона долларов, а по новому контракту эта цифра выросла до 82 миллионов. И поскольку на настоящий момент России нет альтернативы, в таком росте цены нет ровно ничего удивительного: закон спроса и предложения в действии, больше ничего.

Сегодня глаза американских физиков, работающих в области элементарных частиц, мечтательно устремлены через Атлантический океан и Альпы на Большой адронный коллайдер в Швейцарии, близ Женевы – самый мощный ускоритель в истории, в котором моделирование условий, соответствующих самым ранним моментам Большого взрыва, позволило получить долгожданное доказательство существования субатомной частицы, называемой бозоном Хиггса. Лишь некоторым американцам повезло устроиться туда на работу или войти в совместный с Европой проект. Остальным остается только облизываться: европейский коллайдер работает с энергиями впятеро меньшими, чем достигались бы в американском Сверхпроводящем суперколлайдере, не похорони Конгресс этот проект в 1993 году, в те несколько кратких лет, когда между Соединенными Штатами и Советским Союзом неожиданно наступил мир. На этой истории стоит остановиться подробнее.

В 1970-х годах астрофизики пришли к пониманию, что физические условия, реализовавшиеся 14 миллиардов лет назад в плотной и горячей новорожденной Вселенной, могли бы быть воспроизведены в ускорителе частиц. И чем выше энергия, достигаемая частицами в ускорителе, тем ближе ученые могли бы подобраться к моменту самого Большого взрыва.

Ключ к достижению высоких энергий – генерация все более сильных магнитных полей, разгоняющих заряженные частицы до невообразимо высоких скоростей. Кольцо ускорителя становится для частиц гоночным треком. Если заставить ускоренные частицы сталкиваться друг с другом лоб в лоб, рождаются частицы совершенно новые – некоторые из них уже предсказаны, а некоторые появляются совершенно неожиданно. К 1980-м годам использование сверхпроводящих материалов позволило генерировать в ускорителях гораздо более сильные магнитные поля и, следовательно, сталкивать частицы значительно более высоких энергий.

Сейчас под управлением Министерства энергетики США работает семнадцать национальных научных лабораторий. Они часто кооперируются с университетами, и часть из них имеют ускорители частиц, каждое поколение которых позволяет достигать все более высоких энергий. В этом списке лабораторий стоит отметить Стэнфордский линейный ускоритель SLAC в Национальной ускорительной лаборатории в Калифорнии и Национальную ускорительную лабораторию Ферми в Иллинойсе, а также Национальную лабораторию Лоуренса в Беркли при Калифорнийском университете, Национальную лабораторию Окридж при университете штата Теннесси и Брук-хэйвенскую национальную лабораторию в Нью-Йорке, ассоциированную с Университетом Стони Брук. В этих учреждениях работает множество инженеров и физиков, исследующих высокоэнергетические частицы в поисках понимания фундаментальных свойств строения материи.

Можно ли заключить, что Соединенные Штаты занимаются этими весьма дорогостоящими исследованиями во имя чистой любви к познанию, в погоне за открытиями? Вряд ли. Большинство американских ускорителей построено в годы холодной войны, когда физика частиц была жизненно необходимым ресурсом увеличения летальности ядерного оружия. Так астрофизика – и, в частности, физика космических частиц, ветвь космологии – стала еще одним, хотя и вспомогательным, научным приоритетом государства, ведущего холодную войну. Астрофизика и военные всегда заодно, показывает ли их общий сигнальный поплавок прилив или отлив в политическом океане.

Осенью 1987 года, пройдя уже половину своего второго президентского срока, Рональд Рейган санкционировал строительство Сверхпроводящего суперколлайдера (SSC), который председатель Комитета по делам науки, космоса и техники при Палате представителей назвал «крупнейшим проектом в сфере гражданского строительства в истории Соединенных Штатов». Для возведения этого сооружения, длина окружности которого должна была составить пятьдесят четыре мили, требовалось найти достаточно большой американский штат с относительно пустынными территориями, глубинное геологическое строение которых выдержало бы прокладку туннелей. Из восьми штатов-претендентов был выбран Техас – в частности, окрестности городка Уоксахачи, лежащие над геологической формацией, известной как Остинские известняки. SSC в двадцать раз обгонял по энергиям любой из существовавших или планировавшихся коллайдеров мира. Это было бы техническое чудо, на десятилетия гарантировавшее Америке лидерство в физике частиц. И при первоначальной оценке стоимости в 4,4 миллиарда долларов это был бы самый дорогой ускоритель в истории.

Но спустя два года рухнула Берлинская стена; еще через два года распался Советский Союз. Рассеялся финансовый энтузиазм, порождаемый холодной войной. К февралю 1993 года Главное контрольно-финансовое управление США подготовило для Конгресса документ, озаглавленный просто: «Перерасход бюджета и отставание от графика работ на суперколлайдере». В июне 1993 года руководители проекта были вызваны «на ковер» в Контрольно-следственный подкомитет Палаты представителей – не затем, чтобы защищать ценность коллайдера в плане его вклада в передовую физическую науку, но, что имело для членов подкомитета гораздо большее значение, чтобы защищаться от подробно обоснованных обвинений в должностных злоупотреблениях[24]. Хоть время было мирное, перерасход средств и бесхозяйственность рассматривались как смертный приговор проекту, а не как обычные недоработки, неизбежные, когда делается что-то такое, чего раньше никто не делал.

Конечно, в решении Конгресса о прекращении финансирования SSC, принятом в октябре 1993 года, спустя два года после начала строительства ускорителя, не было сказано прямо: «Мы выиграли холодную войну, и поэтому нам больше не нужны физики и их дорогие игрушки». Принятое решение обосновывалось перерасходом средств и сдвигом национальных приоритетов. Кроме того, за сравнимую цену Техас получал новую космическую станцию со штаб-квартирой в принадлежащем NASA Космическом центре Джонсона в Хьюстоне. А чтобы Конгресс в мирное время поддержал два мегапроекта в одном штате…

В этих разборках незаметно обнаружилась еще одна пострадавшая от наступления мира сторона – космологи. Их надежды понять природу самого грандиозного из взрывов, положившего начало всей Вселенной, оказались перечеркнуты, потому что прекратилось полувековое противостояние, державшее человечество в заложниках у самого мощного из взрывных видов оружия.

Однако то, что Америка поставила крест на научном проекте, вовсе не значит, что со скрипом остановились научные исследования и планирование во всем мире. Другие страны, развитые и развивающиеся, начали работу с точки, на которой ее прекратили Соединенные Штаты. Впереди всех оказался Китай, на долю которого между 2000 и 2015 годами пришлось более 31 % мирового прироста расходов на научные исследования против 19 % у Соединенных Штатов[25].

Мы были ослеплены сложившимся у Америки преувеличенным представлением о ее научной и технологической мощи. Как в зеркале Дориана Грея, мы видели лишь наши подогретые войной честолюбивые замыслы, творческие достижения, технические инновации XX столетия, не замечая суровой реальности нового времени. Уже случалось, что сложившиеся системы оценок терпели крах: в искусстве, в коммерции, в спорте. Почему то же самое не могло случиться и в космических делах? Возможно, это уже произошло, и Америка не может претендовать на что-то большее, чем создание и агрессивное продвижение на рынок мелких потребительских продуктов, заменяющих аналогичные существующие, причем отличного качества. «Может быть, Америка проигрывает конкуренцию по многим позициям, от автомобилей до космоса», – пошутил летом 2010-го по Национальному общественному радио его ведущий Скотт Саймон, «но, пока мы способны придумать заправляемую минеральным маслом бритву с пятью лезвиями, мы смотрим будущему в лицо чисто выбритыми».

Но Соединенные Штаты, которые в один прекрасный день превратятся во второстепенную, зависимую державу, выпрашивающую место за столом переговоров у Европы или Китая, – это не та Америка, о какой мечтает большинство американцев. Для патриота эта мысль отвратительна[26]. Политика она пугает. Студента – разочаровывает. В докладе комиссии Харта – Рудмэна по национальной безопасности от февраля 2001 года, например, не стесняются в выражениях по этому поводу:

Если не считать применения оружия массового поражения по американскому городу в течение следующей четверти века мы не можем представить себе ничего опаснее, чем пренебрежение наукой, техникой и образованием как факторами общественного блага. <…> Международная репутация Америки и, следовательно, ее глобальное влияние зависят от ее высокой репутации именно в этих областях. Но действительное положение вещей в США сейчас не соответствует этой репутации. Другие страны прилагают в этом направлении большие усилия, и при известной настойчивости они нас вскоре обгонят.

Это вопрос не просто национальной гордости или международного имиджа. Он имеет фундаментальное значение для национальной безопасности. <…> Самоудовлетворенность нашими текущими достижениями в национальном благосостоянии и международной военной мощи подвергнет все эти достижения риску

Спустя пять лет в опубликованном Советом по конкурентоспособности обзоре развития американской экономики за 20 лет «Индекс конкурентоспособности: положение Америки» прозвучали те же тревожные ноты. Отмечая среди других достижений, что экономика Америки – крупнейшая экономика мира и что на ее долю приходится треть глобального экономического роста в промежутке с 1986 по 2005 год, доклад на больших объемах статистических данных демонстрирует, что будущее может оказаться не столь ярким, как прошлое. «Америка еще лидирует в мире в области науки и технологий, но область ее лидерства сужается», – гласит один из заголовков. Под ним размещаются диаграммы, на которых на протяжении двух десятилетий прослеживается спад доли США в общей глобальной деятельности во многих категориях, от количества ученых степеней, присвоенных в области науки и техники (спад на десять пунктов в числе бакалавров, на тридцать в числе докторов), до количества исследователей (спад на 12 пунктов).

По мнению Джоан Джонсон-Фриз, профессора в области изучения проблем национальной безопасности Военно-морского колледжа США, перспективы продолжения доминирования Америки в космосе неопределенные: «Здесь нечего ждать магического решения, чудесного открытия гиперпространственных варп-двигателей, бластеров или ионных пушек, которые обеспечили бы нам безопасное будущее».

Да, несомненно, американская космическая программа может похвастаться некоторыми недавними крупными успехами. Но то же самое можно сказать и о космических программах Китая, Индии, Канады и Южной Кореи. Европейское космическое агентство, Роскосмос и японское JAXA – ключевые игроки коллективной космической гонки. Уже несколько десятилетий космические программы выполняются в Азербайджане, Болгарии, Египте, Израиле, Индонезии, Северной Корее, Пакистане, Перу, Турции, Уругвае и большинстве стран Западной Европы. Во втором десятилетии текущего столетия к этому списку присоединились Бахрейн, Боливия, Коста-Рика, Мексика, Новая Зеландия, Польша, Южная Африка, Туркмения и Объединенные Арабские Эмираты, и вскоре туда войдут Австралия и Шри-Ланка. В общей сложности сейчас существует более семидесяти государственных космических агентств. Около сорока стран запустило в космос спутники. Более десяти располагают оборудованием для их запуска.

Напряженная и успешно выполняемая космическая программа Китая очень напоминает программы Соединенных Штатов и Советского Союза в их лучшие годы. 11 января 2007 года, когда на высоту более 800 километров была запущена китайская кинетическая ракета, прямым ударом уничтожившая один из китайских же устаревших метеорологических спутников, Китай по сути заявил о своем статусе космической державы, потенциально способной вести войну на уничтожение и ограничить свободу любой другой страны проводить операции в космосе.

Этот удар забросил десятки тысяч долгоживущих обломков на высокую околоземную орбиту, увеличив тем самым и без того серьезную опасность, создаваемую космическим мусором, тонны которого уже были оставлены здесь раньше другими странами, в особенности нашей. Другие космические державы резко критиковали Китай за устроенный им беспорядок, и спустя двенадцать дней его Министерство иностранных дел заявило, что эта акция «не была направлена против какой-либо страны и не представляет ни для кого угрозы». Угу. Это примерно как объявить, что не составлял никакой угрозы запуск Советским Союзом в октябре 1957 года его первого спутника – «Спутника», не замечая при этом, что ракета-носитель «Спутника» была боевой межконтинентальной баллистической ракетой, что с самого конца Второй мировой все участники холодной войны мечтали о разведывательном устройстве космического базирования, что главной целью советских послевоенных ракетных исследований была доставка ядерной бомбы через Тихий океан и что мирно пикающий радиопередатчик «Спутника» помещался именно там, где могла бы быть ядерная боеголовка.

Среди многих подтекстов успешного поражения Китаем космической цели был один, который невозможно не заметить: на той же высоте летал американский спутник – то ли шпион, то ли элемент системы противоракетной обороны, и целью вполне мог оказаться он. Генерал Майкл Мозли, начальник штаба ВВС США, назвал китайское достижение «актом стратегического сдвига». «Если вы можете попасть в предмет шести футов длиной на расстоянии в пятьсот миль, – сказал он – «то вы сможете наверняка попасть и во что-то покрупнее на расстоянии более 20 000 миль. Это просто физическая задача».

С тех пор космос стал лишь еще более тесным, милитаризованным и глобализованным. Новые стратегические сдвиги неизбежны, и сотрудничать стало еще важнее.

___________________

Почти три тысячи лет назад архитекторы, каменщики, скульпторы и рабы построили для ассирийского правителя Ашшурнасирпала II в древнем городе Кальху, примерно в 300 километрах к северу от нынешнего Багдада, великолепный дворцовый комплекс. Теперь стенные панели из Северо-западного дворца хранятся в Британском музее в Лондоне и в Метрополитен-музее искусств в Нью-Йорке. На барельефах панелей вырезаны фигуры мускулистых лучников, боевые колесницы, раненые львы, просители, несущие дары, и другие олицетворения победы. Через центр каждой панели Британского музея бежит клинописный текст – так называемая Стандартная, или Торжественная, надпись Ашшурнасирпала, прославляющая непобедимого владыку:

<…> великий Царь, могучий Царь, Царь Ассирии; доблестный муж, коему благоволит бог Ашшур, его господин, и нет ему равного среди властителей всех четырех четвертей света; <…> Царь, превращающий тех, кто осмеливается не подчиняться ему, в безропотных рабов; тот, пред кем преклонился весь мир; могучий воин, который заставляет своих врагов склониться перед ним, тот, кто попирает ногами всех недругов и крушит силу возгордившихся; Царь, чьи деяния одобряют великие боги и чьею рукой порабощены все земли, тот, кто покорил все горные страны и получил с них дань, взял в плен их людей и распространил на них свою власть <…>[27].

Непобедимость, однако, рано или поздно заканчивается. Потомки Ашшурнасирпала II правили Северной Месопотамией еще два столетия. Ассирийское царство и грандиозные дворцы Кальху, который позже стал называться Нимруд, простояли еще столетие. Сегодня память о славе Нимруда сохранилась лишь в стенах музеев Запада. В 2007 году, когда в страну был введен американский «ограниченный воинский контингент», иракский город Мосул, ближайший сосед Нимруда, стал местом, где боевики могли расстрелять свадебную процессию и где в морг могли доставлять по девять неопознанных тел в день. В 2014 году, с образованием Исламского государства Ирак и Великой Сирии, Мосул превратился в руины, откуда горожанам пришлось бежать и где созданная под американским контролем иракская армия рассеялась, как пыль на ветру. К июлю 2017 года, когда премьер-министр Ирака прибыл в разрушенный город, чтобы провозгласить победу над ИГИЛ (запрещенной в России организацией), заголовки в «Нью-Йорк Таймс» сообщали: «Голодные, израненные, искалеченные жители бегут из развалин Мосула» и «ООН: Восстановление основной инфраструктуры в Мосуле обойдется более чем в миллиард долларов». Уходя из города, солдаты ИГИЛ вдребезги разбили те археологические сокровища, которые они не успели разграбить.

Надпись, восхвалявшая Ашшурнасирпала, по сути, восхваляла империю. Царь назван в ней «военачальником, не подчиняющимся никому», и это забавным образом повторяет мысль Джона Хораса Пэрри, выдающегося британского историка европейских империй. В 1971 году Пэрри заметил, что во второй половине XX века «некоторые крупные западные державы, в особенности Соединенные Штаты Америки, чьи политические традиции подразумевали глубокое предубеждение к империализму, обнаруживали, к своему большому неудовольствию и дурным предчувствиям, что втянуты в широкомасштабные предприятия и обязательства квазиимпериалистического толка»[28]. Однако к концу столетия многие политические мыслители и высшие офицеры армии освободились от этих предчувствий, фактически вычеркнув приставку «квази-» из приведенного словосочетания. Они приобрели привычку провозглашать способность Америки подчинять своих врагов на Земле и широковещательно объявляли о ее намерении подавить их и в космосе. Вместо слова «империя» Пэрри мог бы употребить его исходную форму: «доминирование».

Сегодня империю восхваляют разве только фантазеры, поклонники «фэнтези», и только фанаты видеоигр строят планы ее экспансии. Покойный американский политический эссеист и популярный романист Гор Видал, остроумный левак-аристократ, избрал Американскую империю основной мишенью своих атак, что видно по таким названиям его эссе, как «Последняя империя» (2001) и «Имперская Америка. Размышления о Соединенных Штатах Амнезии» (2004). Также ушедший от нас ученый-политолог Чалмерс Джонсон, специалист по Восточной Азии, подаривший нам полезный термин «ответный удар», – еще один писатель, работы которого ярко продемонстрировали крах иллюзий по поводу курса внешней политики США: прочтите его «Невзгоды империи» (2004) и «Демонтаж империи» (2010). Дж. М. Кутзее, южноафриканский писатель, удостоенный Нобелевской премии по литературе в 2003 году, представил особенно трагический взгляд на империю в своем романе 1980 года «В ожидании варваров». В конце его главный герой, потерявший доверие мелкий функционер, поставленный управлять безымянным дальним укреплением, обвиняет империю в том, что все в ней поглощено единственной мыслью: «как не допустить конца, как не умереть, как продлить свою эру»[29].

Несколько менее литературное изображение закулисья империи дал лауреат Пулитцеровской премии журналист Рон Саскинд, который рассказал, как в 2002 году старший советник Джорджа Буша сначала устроил ему выговор за принесенную журналистом статью, а затем отклонил ее в выражениях, которые, как Саскинд осознал только впоследствии, отображали «самую суть президентства Буша»:

Консультант президента сказал, что парни вроде меня принадлежат «к тому что мы называем “сообществом реалистов ”», то есть к людям, которые «верят, что решения принимаются на основе рационального изучения воспринимаемой чувствами реальности», Я закивал в ответ и забормотал что-то о принципах просвещения и эмпирическом подходе, но он оборвал меня, «Но в действительности мир больше не таков, – продолжал он, – Мы теперь империя: действуя, мы творим нашу собственную реальность, И пока вы изучаете эту реальность – рационально, как вы привыкли, – мы будем продолжать действовать и снова создавать новые реалии, которые вы тоже можете изучать, ну и так далее. Мы – создатели истории <…> а вы, все вы – вам останется только изучать, что мы делаем»[30].

Несмотря на все это бахвальство, американцы, возможно, следуют путем древних ассирийцев, а может, и римлян, или майя, или жителей Оттоманской империи. К концу первого десятилетия XXI века разговоры об исчезновении Американской империи стали общим местом для большей части политического спектра. Как цветисто высказалась 11 октября 2008 года, на исходе худшей недели за все время существования индекса Доу-Джонса обозреватель «Нью-Йорк Таймс» Морин Дауд, «современность крошится на куски, и наши мысли оборачиваются к древности. Упадок и крах Американской империи – эхо опыта римлян, которые тоже попались в ловушку и погрязли в обжорстве и разврате, не переставая кичиться своей империей». Задолго до того, как слово «империя» стало появляться на страницах «Таймс», журналисты, ученые, заведующие корпунктами в Багдаде, бывшие боссы ЦРУ, эксперты по борьбе с терроризмом, историки и политические комментаторы всех мастей начали уснащать им свои писания и заголовки, время от времени соединяя его со словом «спесь». Эти термины так широко распространились, что в середине 2008 года фондовый блог Yahoo! советовал инвесторам подумать, «не сигнализирует ли падение доллара о гораздо более длительном закате мировой империи США», и предлагал «коррекцию инвестиционных портфелей с учетом конца американской империи»[31].

Что требуется для построения империи? Какими ресурсами надо располагать для ее поддержания? Почему одни стремятся к власти, а другие ее сторонятся? Каким народам, если такие вообще есть, другие народы должны привить правильные идеи или просто завоевать их для достижения своей безопасности, реальной или воображаемой? Каких людей, если такие вообще есть, необходимо усмирить или заставить замолчать, чтобы предотвратить беспорядки? Что должно быть разрушено и кто должен быть уничтожен, чтобы достичь этих целей?

Столетия назад Христиан Гюйгенс утверждал, что войне и коммерции «мы обязаны <…> большинством тех Открытий, которые мы совершили; и почти всеми секретами экспериментального Знания». За очень редкими исключениями история показывает, что военное искусство и храбрость могут принести победу в сражении, но, чтобы выиграть войну, необходимо овладеть рубежами науки и техники. Хотя ночное небо само по себе есть истинный рубеж, астрофизик не объявляет войн, не приобретает международных врагов. Государства умеют делать это без всякой помощи ученых. И все же в любой империи, которые знал мир, звездочеты были в почете и предлагали сокровенные космические знания, достижение которых становится возможным и которые, в свою очередь, укрепляют власть и мощь лидеров – лидеров, стремящихся к абсолютному господству и решающих, снова и снова, что настало время убивать.

2. Звездные силы

На протяжении большей части истории знание законов движения светил помогало задавать ритм жизни и господствовать над большими территориями. Астрономия шла рука об руку с земледелием, торговлей, миграциями человеческих масс, с империями и войнами. Она создавала время и размечала его; она позволяла отмечать и положения мест на Земле. Она была одновременно и священной тайной, и высокодоходной акцией. Астрономы обладали властью и служили властям.

За тысячелетия до того, как начали составляться карты континентов, люди запоминали расположение узоров звезд на небе. Задолго до того, как появились астролябии, секстанты или точные переносные часы – приборы, которые позволяли измерять расстояние, широту и долготу, люди умели определять свое положение безо всяких инструментов, просто глядя на небо. Для того чтобы добраться туда, где до тебя никто не бывал, чтобы узнать, сколько на это потребуется времени, и чтобы потом суметь еще раз вернуться туда, если тебе там понравилось, нужны провожатые. Небо оказалось хорошим проводником, особенно если твой путь лежал через пустоту океана, постоянно двигающиеся барханы, широкие луга или безлюдную тундру. Небо было и компасом, и часами, оно указывало направление и хранило время. Для многих оно было еще и первоосновой всего сущего, магическим кристаллом, жилищем богов – астрономия, астрология, история, фольклор, религия, психология и поэзия в нем сливались в одно целое. Знание небесных ритмов было средством узнать характер и судьбу всех вещей.

Можно только гадать, когда и где общинный летописец, шаман, а может, и просто кто-то страдавший от бессонницы впервые решил проследить циклы изменения сияющего лунного диска, или сменяющие друг друга удлинения и укорачивания дуги, по которой движется по небу Солнце, или периодические появления и исчезновения Венеры. Такие наблюдения могли происходить еще до появления первых каменных топоров. Возможно, тот, кто первым занялся ими, и был предком Homo sapiens, Человека разумного. Кто бы это ни был и когда бы это ни случилось, это было рождением астрономии, источника изумления и силы для будущих поколений людей.

___________________

Подумаем о единицах времени. Если бы не было восходов и закатов Солнца, а лунный диск не менял бы своей формы, наши меры времени могли бы опираться только на биологию – сердцебиение, циркадные ритмы[32], менструальный цикл. Ведь «периодичность – это часть нас»[33]. Но Солнце восходит и заходит, а Луна предсказуемо прибавляется и убывает. В небесах происходят бесконечные периодические переходы. Небесные циклы дают нам естественную меру времени в единицах, значимых для нашей жизни.

Ранние культуры Земли, центры скопления людей и места концентрации власти требовали официальных методов организации времени, особенно когда надо было что-то планировать наперед. Жертвоприношения, праздники, сев и уборка урожая, сбор налогов, ежедневные работы и храмовые службы должны были происходить через предсказуемые интервалы времени. В Верхнем Египте земледельцам необходимо было знать, когда ослепительная Звезда Пса, Сириус – самая яркая звезда ночного неба – покажется на рассветном небе перед самым восходом Солнца, потому что именно тогда, они знали, и разольется Нил. Охотники, сборщики плодов и ягод, пастухи и кочевники тоже нуждались в планировании и предсказании: их жизнь зависела от знания того, когда пересыхают колодцы и источники вод, когда плодится домашний скот, газели или бизоны, когда можно воровать яйца глазчатых кур, когда надо идти собирать лесную землянику и когда пора копать ямс. Важно было знать, сколько дней идти до ближайшего оазиса. Важно было следить за плодородием почвы. Всем требовалось знать, как отсчитывать непрерывно текущее время.

Больше 20 000 лет назад, для того чтобы отмечать дни лунного цикла, люди делали надрезы на костях животных и рисовали ряды точек на стенах пещер[34]. Но в солнечном году не помещается целое число лунных циклов – это несоответствие порождало постоянную неразбериху в календарях. В некоторых ранних культурах год делился на двенадцать месяцев; другие время от времени добавляли тринадцатый месяц или пятидневку, чтобы поддерживать соответствие. Несмотря на эти расхождения, примерно в середине V тысячелетия до н. э. египтяне сумели вычислить целое число полных дней в году. Они также построили 365-дневный солнечный календарь, в котором началом отсчета стал восход Сириуса 19 июля 4236 года до н. э. Вероятно, это самая ранняя точно установленная дата в истории[35].

В отличие от солнечного дня, лунный месяц, земной год или другие небесные циклы, которые наши предки могли наблюдать, а также мелкие единицы времени, такие как час, минута и секунда, – предмет культурного и математического предпочтения. Социологически они предполагают появление надзора, организованного труда, стандартизации и регулярных наказаний: они нужны рабам или заключенным, сменяющим друг друга на стройке, жрецам, возносящим молитвы через определенные интервалы, часовым, бодрствующим по определенному расписанию, а в более поздние времена для того, чтобы поезда не опаздывали, служащие пробивали свои карточки, а космические корабли стартовали в точно рассчитанный момент. На более личностном уровне они важны в прозаических житейских вещах, из-за которых мы часто злимся: чтобы яйца сварились именно «в мешочек», а подружка приходила на свидание без опозданий. Появляются часы – они могут быть основаны на движении солнечной тени (от обелиска или гномона), течении воды (клепсидра), вращении шестеренки, качании маятника или электронных переходах в атоме цезия.

Шумеры делили день на двенадцать частей, а каждую двенадцатую часть еще на тридцать. Египтяне делили на двенадцать частей и день, и ночь: так появились двадцатичетырехчасовые сутки. Вавилоняне придумали удобные для деления шестидесятиминутный час и шестидесятисекундную минуту. Но не все единицы времени оказались столь же удобны, как минута или месяц. Платон, к примеру, писал об «идеальном годе» как о периоде, необходимом для того, чтобы все планеты вернулись к своей исходной конфигурации. Схема счета времени древних индийцев включала и более грандиозные единицы, такие как кальпа, продолжительность одного дня или одной ночи в жизни Брахмы, который заново творит Вселенную во сне каждый раз, когда засыпает. Когда он просыпается, новая Вселенная начинает существовать; спустя 4,32 миллиарда лет, когда он снова засыпает, она исчезает. Майя тоже основывали свое представление о времени на невероятно растянутых циклах творения; последний такой цикл, выражаемый их сложно определяемым понятием «длинного счета», начался 12 августа 3114 года до н. э.[36] Не исчезли такие впечатляющие своими масштабами концепции времени и в современном мире. Мистический квазинаставник Адольфа Гитлера, к примеру, предсказал, что, так как Юпитер вошел в созвездие Рыб, 730-летняя «космическая неделя», начавшаяся в 1920 году, должна принести тысячелетний триумф белокурых христиан под мудрой и благой властью аристократов, священников и фюреров[37].

Кроме задач измерения времени у людей была еще одна трудная задача: составление карты неба. Если уж небо было источником счастья и горестей, благоразумие требовало, чтобы звезды и созвездия ограничивались и отслеживались правильным образом. Некоторые древнекитайские астрономы делили небо на пять «дворцов»; другие – на девять «полей», двенадцать «земных ветвей» или двадцать восемь «лунных стоянок». В Древней Месопотамии астрономы делили восточный горизонт на пути трех божеств, с шестьюдесятью фиксированными звездами и созвездиями, всходившими в пределах этих путей; позже, когда Месопотамия превратилась в Вавилон, астрономы делили небо на двенадцать частей, каждая из которых ассоциировалась с созвездием и содержала тридцать градусов годового небесного пути Солнца – именно отсюда произошли классические двенадцать созвездий западного зодиака.

Отсылки к космосу неизбежно появлялись в искусстве и архитектуре древности. В клинописных табличках, выбитых 5000 лет назад в Месопотамии, уже упоминаются созвездия Быка (Тельца), Льва и Скорпиона. Надпись на табличке, высеченная почти 4000 лет назад в месопотамском городе Ниневии, содержит список периодов видимости Венеры в правление царя Амисадуки. Раскрашенный сводчатый потолок гробницы династии Хань I века до н. э., раскопанной на территории кампуса Цзяотунского университета в Сиане (Китай), схематически изображает карту неба с Солнцем и Луной, которые окружены символическими фигурами, представляющими 28 «лунных стоянок» и отмечающими путь Луны среди звезд[38].

По нашей планете разбросано множество развалин каменных храмов и монументов, которые свидетельствуют о том, что их строители хорошо знали узоры светил. В Древнем мире архитектурные сооружения – благодаря, в частности, огромным затратам денег, труда и времени на их возведение – были воплощением государственной и религиозной власти. Среди древнейших памятников, бесспорно связанных с небесными явлениями, – неолитические каменные «коридорные гробницы» IV тысячелетия до н. э. в графстве Мит в Ирландии: могильники, где в день зимнего солнцестояния солнечные лучи проходят в отверстие над входом и освещают длинный коридор, ведущий в главный зал[39].

Дверные проемы и визирные линии, направление которых фиксировалось массивными каменными сооружениями – их многотонные компоненты в некоторых случаях добывали, привозили из каменоломен, обрабатывали и устанавливали без применения металлических приспособлений, – были согласованы, возможно, не очень точно, но все же вполне недвусмысленно, с положениями восходящего или заходящего Солнца в день весеннего равноденствия или зимнего солнцестояния, захода полной Луны в день летнего солнцестояния, с направлениями на стороны света, положениями планет или никогда не заходящей Полярной звезды. Среди множества примеров таких сооружений – пирамиды Гизы, каменные круги, разбросанные по Британским островам, крытые храмовые комплексы на Мальте, восьмиугольные сооружения в Стране басков, башня Караколь в Чичен-Ице, Большой храм (Темпло Майор) в Мехико и Тринадцать Башен в Чанкилло, в Перу – ряд башен, пересекающий горный хребет, плюс две конструкции для наблюдений, одна – обращенная к западу, а другая – к востоку. Более скромные по масштабу сооружения следуют тем же принципам: в Набта-Плайя в южном Египте двое высоких каменных «врат» в малом кругу, образованном плитами из песчаника, вроде маленького Стоунхенджа, согласуются с положением, которое занимало в то время восходящее Солнце в день летнего солнцестояния[40].

___________________

Мало-помалу астрономия стала наукой. На протяжении I тысячелетия до н. э. астрономы Месопотамии и Китая – на службе у династий, завоевателей и верховных жрецов – составляли систематические отчеты о небесных событиях, которые им довелось наблюдать, а также разрабатывали методы и даже инструменты для предсказывания того, что произойдет в будущем. На сегодня найдено примерно полторы тысячи поздневавилонских глиняных табличек, в форме дневника повествующих о регулярных астрономических наблюдениях на протяжении восьми столетий. В этих табличках содержатся сведения о лунных затмениях, погоде, промежутках времени между восходами Луны и Солнца и между их закатами на различные даты каждого месяца, об изменениях положений планет по отношению к тридцати одной опорной звезде. Примерно к 500 году до н. э. вавилонские астрономы разработали математические методы предсказания дат новолуний и полнолуний. Самая ранняя из известных летописей ряда солнечных затмений между 720 и 480 годами до н. э. происходит из Китая. К 200 году до н. э. китайские придворные астрономы уже начали составлять хроники большинства небесных явлений, видимых невооруженным глазом, как циклических, так и эпизодических, и при этом не имело значения, понимали ли сами наблюдатели, что они видят: полярные сияния, кометы, метеоры, солнечные пятна, вспышки новых и сверхновых звезд. В тех же хрониках месяц за месяцем регистрировались пути планет. Предполагаемая связь между разворачивавшейся в небесах жизнью Вселенной и положением дел в государстве приводила к тому, что государство брало составление небесных хроник под охрану. На современном сленге, это были «закрытые исследования»[41].

Когда в начале 1990-х я был постдоком в Принстонском университете, один студент магистратуры, специализировавшийся по древней китайской культуре, обратился ко мне с вопросом об определенной исторической дате. Где-то около 1950 года до н. э. – точного года он не знал – в Китае произошли большие события, и он подозревал, что им предшествовало какое-то событие небесное. Он оказался прав.

Запустив мою программу-планетарий в прошлое, я обнаружил, что 26 февраля 1953 года до н. э. произошло самое тесное соединение планет за всю историю человеческой цивилизации: Меркурий, Венера, Марс и Сатурн собрались на небе на площади, которую можно было бы заслонить ногтем, отнесенным от глаза на расстояние вытянутой руки (полградуса), а Юпитер находился от них в стороне на две ширины пальца (в четырех с половиной градусах). Это был грандиозный «парад» всех пяти известных тогда планет. Спустя четыре дня к этому слету должен был присоединиться тоненький серпик нарождающейся Луны, и общую площадь неба, которую занимали все шесть объектов, теперь можно было заслонить вытянутой рукой, сжатой в кулак (десять градусов). Мои университетские коллеги-астрономы, имевшие доступ к вычислительным средствам, независимо подтвердили мои выводы.

Несмотря на неопределенность, которая неизбежно возникает, когда пытаешься датировать события древней истории, оказывается, что 1953 год до н. э. действительно может совпадать с основанием династии Ся первым ее правителем Ю, о котором в летописи «Сяоцзин Гоумин Цзюе» написано: «В эпоху Ю планеты сбились в кучку, как горсть жемчужин». Еще важнее то, что, согласно ныне утерянному документу I века до н. э. «Хун Фань Чжуань» («Отчет о великом плане»), новый китайский календарь отсчитывает дни от весеннего утра примерно в 2000 году до н. э., когда случилось соединение пяти планет с только что народившейся Луной. Все это свидетельствует в пользу того, что соединение планет в феврале 1953 года до н. э. было начальной датой современного китайского календаря[42].

В то время как китайцы были заняты наблюдением и регистрацией поведения небесных тел, греки расширяли границы астрономии, делая ее и более схематической, и более практической, и более доступной. Вооруженные геометрией, они стали измерять и картографировать Вселенную так подробно, как ни одна цивилизация до них. Триангуляция, идея которой изложена в Евклидовых «Началах» (около 300 г. до н. э.) в виде чисто математического утверждения, оказалась ключом для оценки расстояния между Землей и Солнцем. А спустя несколько столетий после того, как «Начала» вышли в свет, безымянный выдающийся мастер – возможно, с острова Родос и, вероятно, в сотрудничестве с астрономом – построил весьма сложное устройство, объединявшее в себе календарь, астрономический компьютер, свод астрономических таблиц и планетарий. Этот, возможно, самый обсуждаемый научный артефакт древности известен теперь как Антикитерский механизм[43].

Специалист по классическим культурам и историк математической науки Александр Джонс предлагает назвать этот удивительный механизм космохрониконом. Найденное среди других ценных грузов на большом средиземноморском корабле, затонувшем на глубине 180 футов, и снабженное десятками бронзовых зубчатых колесиков, ручкой для завода, многочисленными циферблатами и множеством надписей, это устройство величиной с коробку для обуви могло вычислять фазы Луны, изменяющуюся долготу Солнца, Луны и планет, время наступления затмений, солнцестояний и равноденствий и несколько протяженных временных циклов. Исследователи датируют его происхождение – скорее всего, I век до н. э. и определенно не позднее I века н. э. – по словам, характерным для эллинистической эпохи, по начертанию букв в надписях, по объему астрономических знаний, отраженному в объекте, и по десяткам монет, валявшихся вокруг него на дне моря среди обломков корабля. Сложность механизма поразительна, и все же у него имеется несколько известных предшественников. Есть у него и культурный контекст: астрономия рассматривалась как предмет, подходящий для популяризации (сравните наши телевизионные программы «Космос» и «Звездные беседы» с тщательно охраняемыми космическими секретами древней

Китайской империи). Как в общественных, так и в личных пространствах Средиземноморья встретить предметы астрономического назначения было обычным делом: большие и малые солнечные часы, армиллярные сферы, звездные глобусы и служившие астрономическими календарями каменные таблички – парапегмы – с подвижными штифтами, вставлявшимися в дырочки напротив пронумерованных дат. Антикитерский механизм, сложные внутренние функции которого были лишь недавно выявлены при помощи рентгеновской компьютерной томографии (КТ), а детали поверхности прояснены благодаря применению метода получения изображений в отраженном свете, ярко воплощает греческую идею «равномерно текущего времени, измеримого при помощи инструментов»[44].

В ту же эпоху вышла на первый план и физика. Ко II веку н. э. восходит история о греческом математике и военном изобретателе Архимеде, который, если верить рассказам, около 213 года при помощи изобретенного им «сжигающего зеркала» сфокусировал солнечные лучи на кораблях римского флота, стоявшего на якоре в гавани Сиракуз, и, по словам Лукиана, «испепелил неприятельские триремы посредством своего искусства». Но еще до того, как Архимед совершил (или не совершил) это, математики и инженеры уже задумывались о том, как создать действующее зеркало такого рода. Самый ранний подробный анализ этой проблемы привел к выводу, что такое зеркало должно быть вогнутое, возможно, параболическое и не одиночное, а состоящее по крайней мере из двух дюжин отдельных подвижных элементов.

Зеркала должны быть большими и делаться из полированной бронзы. И по сей день инженеры-механики, от увлекающихся техникой подростков до телевизионщиков, время от времени реализуют изобретение Архимеда, кто полностью неудачно, а кто и с успехом[45].

Несмотря на растущую роль астрономии в повседневной практике, небесные явления все еще могли оказывать сильное воздействие на мистически настроенные умы. Иногда они даже меняли ход истории. Появление кометы или вспышка сверхновой могли стоить властителю его трона. Затмение могло стать причиной начала битвы, победы, поражения или сдачи в плен. День, когда Одиссей вернулся к своей жене, которую все считали вдовой, но которая продолжала его ждать, и когда он расправился с толпами осаждавших ее дом женихов, вполне мог совпадать с днем солнечного затмения 1178 года до н. э. Геродот, военный историк, писатель-путешественник и автор, как мы сейчас сказали бы, журналистских расследований, живший в V веке до н. э., рассказал о том, какую роль сыграло солнечное затмение, случившееся на шестой год войны между лидийцами и мидянами. Участники битвы, пишет он, были так поражены тем, что «день внезапно превратился в ночь», что обе сражающиеся стороны бросили оружие и начали переговоры[46]. Современные вычисления, основанные на законах небесной механики, дают точную дату этого события: 28 мая 585 года до н. э., примерно в 7:30 вечера.

Так как место, где произошло историческое событие, обычно документально установлено, тогда как время, когда оно произошло, часто остается неясным, полные солнечные затмения позволяют провести как бы лабораторный эксперимент: сравнить место, где следовало бы ожидать данное затмение в предположении, что скорость вращения Земли оставалась неизменной на протяжении тысячелетий, с местом на земной поверхности, где затмение произошло на самом деле. То, что эти два положения отличаются друг от друга, дает нам неопровержимое свидетельство замедления вращения Земли, в основном из-за трения при взаимодействии приливных волн и континентальных шельфов. В наше время это явление хорошо известно и тщательно измерено, в результате чего в астрономический календарь время от времени добавляется так называемая координационная секунда.

В то время как многие античные писатели, знакомые с военными делами, обсуждали военные преимущества, обеспечиваемые знанием астрономии, Сократ эти преимущества отвергал. В диалоге Платона «Республика», написанном двадцать четыре столетия назад (еще до Архимеда и его зеркал), Сократ и Главк спорят о том, какие области знаний будут полезны властителям Афин. В книге 7 Сократ утверждает, что самые ценные науки – те, что «имеют двойной смысл, военный и философский», и что прочные познания в арифметике и геометрии важны как для войн, так и для человеческой души. Главк возражает, что астрономия – под которой он понимает наблюдения за сменой времен года, месяцев и лет – так же необходима военачальнику, как земледельцу или моряку, но Сократ не соглашается с этим. Для него астрономия слишком тесно связана с наблюдениями, слишком сильно зависит от органов чувств и, следовательно, несовместима с чистой философией.