« Ребята-выростки… щеголяют в тонких полупрозрачных блузах из материи, которую купец Мятлов называет “сенжант”… » (с. 147).
В «сенжанте» (в повести Крюкова «Зыбь» объясняется, что это не материал, а светлый колер) ходит и Лиза, дочь Мохова:
« Она качнула кресло, вставая, – зашлепала вышитыми, надетыми на босые ноги туфлями. Солнце просвечивало белое платье, и Митька видел смутные очертания полных ног и широкое волнующееся кружево нижней юбки. Он дивился атласной белизне оголенных икр, лишь на круглых пятках кожа молочно желтела.
Митька толкнул Григория.
– Гля, Гришка, ну и юбка... Как скло, насквозь все видать » (ТД: 1, II, 21).
Читаем «Новое» дальше. На той же странице:
« Нравы стали свободнее. Ребятишки наравне с взрослыми курят папиросы, сквернословят, играют в карты, в орлан, чтобы добыть денег воруют из родительских закромов хлеб и тайком продают его тому же Мятлову» .
Но это предок Сергея Платоновича – «… досмотрщик и глаз – мужик Мохов Никишка. Торговал он с рук разной, необходимой в казачьем обиходе рухлядью: черенками для ножей, табаком, кремнями; скупал и продавал краденое и два раза в год ездил в Воронеж, будто за товаром, а на самом деле доносил, что в станице пока-де спокойно и казаки нового злодейства не умышляют » (ТД: 2, I, 113).
То есть купец Мохов читает про себя самого и про своего предка.
На той же странице крюковского очерка:
« Новые интересы, новые суждения, критика – враждебная и резкая – основ, прежде неприкосновенных и несомненных, столкновение взглядов, симпатий и убеждений, споры и вражда идейная… » (с. 147).
На фоне этой новой «идейной вражды» и приходит с доносом на Давыдку сынок Мохова.
В «Тихом Доне» несомненная параллель с «Новым» – описание обыска в землянках казаков, аукающееся с обыском у безымянного в очерке «хозяйственного станичника»:
«– А-а… ты вот какие рассуждения!... Это откуда же у тебя? Прокламаций начитался?.. Ну-ка, мы тебя слегка ощупаем…
Произвели обыск. Перерыли подушки, перины, сундуки, тулупы, валенки. Заглядывали в закрома, в погреб, в кизяки, в хлевы. Не нашли ничего, ни одного клочка писанной или печатной бумаги.
– Все равно хочь не копайте… Не найдете… – спокойно сказал наш политический преступник.
– Аккуратно запрятал? – ядовито спросил раздосадованный помощник пристава.
– Чего?
– Прокламации…
– Какие проталмации!.. Да я и неграмотный…
– Так чего ж ты молчал… черт!..
– Да вы бы спросили…
– Наспрашиваешься вас тут, дьяволов!.. Ну, счастье твое, что неграмотный …»
( И. Гордеев < Федор Крюков >. В глубине. Очерки из жизни глухого уголка. Очерк V. «Новое». / Русское Богатство. 1913. № 6. С. 155).
Сравним с обыском в казачьих землянках в четвертой части «Тихого Дона»:
« Обыск не дал никаких результатов. У одного лишь казака первого взвода нашли в кармане шинели скомканный листок воззвания.
– Читал? – спросил Меркулов, с комическим испугом бросая вынутый листок.
– На курево поднял, – не поднимая опущенных глаз, улыбнулся казак.
– Ты чему улыбаешься? – запальчиво крикнул Листницкий, багровея, подступая к казаку; под пенсне его нервно помигивали короткие золотистые ресницы.
Лицо казака сразу стало серьезным, улыбку – как ветер стряхнул.
– Помилуйте, ваше благородие! Да я почти что неграмотный! Читаю вовсе ту<г>о. А поднял затем, что бумаги на завертку нету, табак есть, а бумажка вышла, вот и поднял.
Казак говорил обиженно-громким голосом, в нотках его звучало озлобление » (ТД: 4, II, 20–21).
З ачем же понадобилась Крюкову ссылка на «Русское Богатство» с его собственным очерком?
К восьмидесятилетнему юбилею Л. Н. Толстого в № 35 большевистской газеты «Пролетарий» (сентябрь 1908) была опубликована статья Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции». Направлена она против той интеллигенции, к которой принадлежал Ф. Д. Крюков и, более того, – против самого Крюкова: « Большая часть крестьянства плакала и молилась, резонерствовала и мечтала, писала прошения и посылала “ходателей”, – совсем в духе Льва Николаича Толстого! И, как всегда бывает в таких случаях, толстовское воздержание от политики, толстовское отречение от политики, отсутствие интереса к ней и понимания ее, делали то, что за сознательным и революционным пролетариатом шло меньшинство, большинство же было добычей тех беспринципных, холуйских, буржуазных интеллигентов, которые под названием кадетов бегали с собрания трудовиков в переднюю Столыпина, клянчили, торговались, примиряли, обещали примирить, – пока их не выгнали пинком солдатского сапога ».
Всё это – прежде всего о Крюкове, депутате Первой Думы, который входил в думскую группу «трудовиков» и на заседании 13 июня 1906 года поднял голос в защиту казачества и против использования казаков в карательных акциях правительства. Речь Крюкова столь обеспокоила Ленина, что тот стал внимательно следить за новым и очень опасным «пролетарскому делу» политиком-народником и, кстати, ровесником самого В. И. Ульянова.
Будущий пролетарский вождь и напрямую дважды писал о Крюкове: в 1906-м в статье под названием «Обывательщина в революционной среде» (здесь Крюков выставлен лишенным авторитета политиком, чьи усилия по освобождению трудящихся от гнета капитала тщетны), и в 1913-м в статье «Что делается в народничестве и что делается в деревне?», где Ленин откликался на крюковский очерк «Без огня» и, по сути, рассматривал его автора как новое «зеркало русской революции» (хотя от употребления этого ярлыка воздержался, очевидно, не желая ставить донского автора в один ряд с классиком и тем добавлять политических очков «неавторитетному политику»).
В том же 1913 (или 1914) году Ф. Д. Крюков и полемизирует с Лениным в «Тихом Доне». Он молчаливо соглашается с отведенной ему ролью нового «зеркала революции» (недаром купец Мохов читает не Толстого а очерк Крюкова), но показывает, что движитель революции – сами властьимущие, их эгоизм, тупость и бездарность. А еще – ленинские сторонники, зомбированные радикалы типа Штокмана, не знающие и не понимающие ни казачьего, ни крестьянского русского уклада, но ставящие целью разрушить всю народную жизнь вместе с плохим и хорошим, разрушить всю – до основанья.
Р усская тадиция «свободного романа», романа-летописи, восходит не к Толстому. Толстой взял ее из рук Пушкина. Взял, но по-своему. Свой 1812 год он писал ретроспективно, хоть и ориентировался в «Войне и мире» на «Евгения Онегина» как на первый русский роман (пусть и в стихах).
Двадцатидвухлетний Пушкин рассуждал, видимо, примерно так: я начинаю писать роман на свободный сюжет , который будет развиваться так или иначе в зависимости от того, как пойдет история. Пусть мои герои живут как живые люди, меняются, совершают глупости, взрослеют, пусть не только логика развития характеров, но и проживаемая ими история лепит сюжеты их отношений. Я слишком молод, и потому слишком быстро расту. Если я заранее придумаю сюжет и начну его воплощать, я не знаю, будет ли он мне интересен через год, а, тем более, через пять… Поэтому обычным способом мне роман не написать – наскучит…
У Крюкова принцип «свободного романа» выдержан последовательно. Однако писатель, принявший этот принцип за аксиому, вынужден был вмешиваться в прошлое: начал роман с описания природных реалий весны 1911 года, продолжил редактировать эту часть в 1912 и 1913 годах [12] , но сюжет отношений и взросления героев не вписался в крутой поворот истории – в июле 1914 началась Первая мировая… 1911 год оказался слишком далеким, а 1912-й слишком близким, и писатель перенес начало повествования на весну 1912 года. (Из-за чего, собственно, в первых частях и возникли анахронизмы, усугубленные редакторским вмешательством в текст уже в 1927 году при подготовке романа к публикации.) Предполагаю, что потому Крюков и тасовал колоду эпизодов, переписывая и прописывая «прошлое» так, чтобы оно вело к тому настоящему, которое уже свершилось.
У Пушкина такой возможности не было: он шел ва-банк и публиковал главами. Но с X главой намучился. На «Онегина» ушли те же семь лет, что и у Крюкова на его, как считается, недописанный «Тихий Дон». (Меж тем роман практически дописан, хотя и не отредактирован автором. Можно показать, что писавшийся семь лет и охватывающий повествование длиной в те же семь лет роман заканчивается седьмой частью.)
В Десятой главе «Евгения Онегина» Пушкин рисует сабя в качестве одного из героев романа (этот прием, известный еще с античности, назвается сфрагидой): « Читал свои Ноэли Пушкин …». Расшифровка Десятой главы (1910 год) [13] стала крупнейшим литературным событием десятилетия и, конечно, не могла не привлечь внимания филолога Ф. Д. Крюкова. Однако Морозов не связал текста расшифрованного стихотворения со «свободным романом». Через несколько лет (ок. 1914 года) С. М. Бонди в Пушкинском семинарии С. А. Венгерова при историко-филологическом факультете Петроградского университета сделал доклад о том, что найденные строки принадлежат Десятой главе. Доклад, вызвавший восхищение специалистов, остался неопубликованным (на него как на «наиболее ценное и верное предположение» в 1922 году сослался М. Л. Гофман [14] , а в 1934-м и Б. В. Томашевский [15] ).
Видимо, непосредственным откликом на открытие Морозова и Бонди и стала «антиленинская» сфрагида Ф. Д. Крюкова в «Тихом Доне».
СТР Я МЯ «ТИХОГО ДОНА». НУЛЬ ПО РУССКОМУ
…Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю…
Пушкин
Нелингвисты совершенно не осознают мощности языка как механизма, а именно количества и степени сложности правил, которые надо соблюсти, чтобы получить правильный текст. Легкость, с которой человек произносит устные и письменные тексты на родном языке, лишает его возможности поверить в истинные масштабы той информации, которой он при этом бессознательно оперирует. Особенно доверчиво относятся к мысли о том, что некто засел за книги и научился говорить и писать на иностранном языке «как на родном» те, кто ни одним иностранным языком активно не владеет. Люди верят бойким журналистским рассказам о том, как способного русского паренька поучили в разведшколе немецкому языку, забросили в немецкий тыл, и там он успешно выдавал себя за немца.
А. А. Зализняк
П убликация новонайденных «черновиков» «Тихого Дона» ставит точку в споре о его авторстве, начавшемся еще в 1928 году, сразу после выхода первых романа частей в журнале «Октябрь». Представленные публике рукописи Шолохова [16] – бомба под писательской репутацией того, кто семь десятилетий назад был объявлен автором бессмертной казачьей эпопеи. А поскольку эту бомбу шолоховеды сами заложили, да и взорвали собственными руками, остается лишь показать, что мы имеем дело не с черновиками и даже не перечерненными беловиками, а с фальшивкой, содержащей длинный и густой ряд разоблачающих имитатора текстологических особенностей. Особенности эти проистекают из двух обстоятельств – из периодического непонимания Шолоховым текста протографа и хронического неумения адаптировать дореформенную орфографию.
Но сначала о больном и банальном – об общем уровне грамотности того, чьи заветные страницы доступны сегодня в электронном виде любому желающему. Править ошибки и описки в чужих рукописях – занятие специфическое. Но мы вынуждены заняться этим малопристойным и к тому же скучным делом литературного мусорщика, поскольку только таким способом можно выяснить, что за текст перед нами.
Несколько лет назад в одном московском архиве мне попала в руки нетолстая канцелярская папка: « Акт осмотра тела В. И. Ленина 7 января 1934 г. в мавзолее В. И. Ленина » [17] . Внутри – полуистлевшие листы с пляшущей машинописью. Есть там и такие строки: « Комиссия считает необходимым подчеркнуть, что результаты сохранения тела В. И. Ленина представляют собой научное достижение мирового значения, не имеющее процендентов в истории ». Академики, чьи подписи стоят под актом, к началу 30-х уже привыкли подписывать, не глядя. Но кто поверит, что машинистка, закончившая курсы ликбеза и пишущая « процендент » (откликнулись перевыполненные проценты первых пятилеток) могла бы изваять нечто большее, чем, скажем, жалобу в профком?
Покажем, что уровень образованности той безымянной машинистки ни в коей мере не сравним с грамотностью М. А. Шолохова. Несравним, потому что машинистка насмешила только раз, а будущий нобелевский лауреат выступает в роли коверного едва ли не на каждой странице своих рукописей. (Для писателя по русскому языку у него даже не двойка – твердый нуль .)
Внимательный читатель на первой же странице шолоховских «черновиков» споткнется о странное словцо в начале шестой строки текста: « стрЯмя ( Дона ») (1/1).
Написание «стрямя». Рукопись «Тихого Дона», 1/1
Это можно было бы принять за «описку опережения» (законное «я» следует через букву), однако и прочего, необъяснимого текстологической наукой, насилия над языком в рукописи немеряно. Уже на следующей странице: «… получила вместе с накваской увесистую взашеину , такую тяжелую, что половЕнА накваски пролила споткнувшись ».
«жОвотом» (животом) 2/81
Среди донских диалектизмов в речи героев ошибки в авторской речи не так заметны… Но откроем наугад… Чего стóит, например, такое: « затУпотал » вместо « затопотал » (1/52) <…> « привалясь спиной к подушке, поставленной сторчмя » (2/37). (В протографе, видимо, было « стоймя »; в издании «… поставленной торчмя » – 2, VIII, 154); « жеВЛаки » (1/1); « комки жеВЛаков » (2/39); «… оттеняли белизну эксельбантов » (2/89); « за бИчевкой » (2/55); « нЕ при че м » (2/64; 3/5; 4/84); «… копает, кык кобель хориную норЮ » (2/92; так и в издании, с. 234).
Заглянем в «черновики» третьей части романа. Разумеется, нас в первую очередь интересует авторская речь: « все домаЧние » (3/2); « дыбились задраТые оглобли повозок » (3/3). Так и о пристреленной лошади: « Задняя нога ее, дико задраТая кверху… » (3/65; так и на с. 66); « на речЬку » (3/11); « провздел руку в темляк » (3/28); « пРОтянку высушить » (3/41); « за плечЬми » (3/52). « вправе » (3/74; в значении «справа от»); « сотрясая в багровопрожилах сумки щек » (3/65; то есть сумки щек в багровых прожилках); « доктор иронически вспялил по верх пенсне брови » (3/65); « пулемет взлохматил тишину пронзительным сорочиным чечеканьем » (3/75; « сорочьим чечеканьем »); « кланялся, трЕс плешиной » (3/76); « достать из-пазухи письмо » (3/76); и « проиграем кОмпанию » (3/109) и « пример из русско-японской кОмпании » (3/111); это слово писец воспроизводит то неправильно, как здесь, то правильно).
Продолжим ряд, обратившись к «беловикам» третьей части: « шел к проштрАШемуся » (проштрафившемуся 3-бел/6); « берет ступенЬчатую высоту » (3-бел/6).
А вот из четвертой части: « потушил керосинУвую чадившую лампочку » (4/9); Реплика Валета: « С четырнадцатого не вылазию из окоП » (4/20); « на широком размете оленьих ро г » (4/60); « среди большевиком » (4/62); « в глазах замигали веселые свЯтлЕчки » (4/68); « стонАЯ от хох ота » (4/68); « по подмостяХ торопливо сводили лошадей » (4/69) « казачЬий разъезд » (4/77); « завяВшие … цветы » (4/77); « твердым, обветрЕвшим /?/ голосом » (4/78; в издании « обветрИвшим », но правка не спасает); « две равнозначУщих стороны » (4/88); « на ступенЬчаПую высоту » (4/113); « свое оТДуловато е масляное лицо » (4/114; видимо, от слова «дуло») и вновь « мясистость оТДуловатых щек » (4/115); « по наполЕНовски дрыгая затянутыми в краги икрами » (4/115; образовано от полена, а не от Наполеона); « в угоду вр агов » (4/110; то есть « в угоду врагам »); « примащиваясь поудобнее » (4/122; в издании выпущено); « По нем ударили залпом … » (4/122; то есть « по нему »); « – А ты думал мы оПознались ? » (4/126; вместо « обознались » – 3/22).
Чрезмерная концентрация описок и говорит о хроническом невнимании писца, не утруждающего себя тем, чтобы вдумываться в смысл копируемого им текста. Но подобных примеров – сотни и сотни, и потому это не просто описки, а свидетельства глоттофофии – паталогического страха перед, казалось бы, родным языком. Однако речь, как нам еще предстоит убедиться, не о родном, а о чужом Шолохову языке – экспроприированном, украденном вместе с чужой рукописью. Это ненавистный язык классового врага – язык казачества. Наконец, это язык того образованного в « ниверситутах » (« бла–а–родного !») беляка-золотопогонника, чьей трофейной «полевой сумкой» в середине 1920-х столь лихо воспользовался косивший в Москве под казака юный «иногородний» пролетарий.
П роиллюстрируем представления Шолохова о русском синтаксисе и (частично) о роли знаков препинания:
« Шел мимо косорукий Алешка Горбатов <…> очень даже понятно за что жалует Степан свою бабА » (1/49); « Снег игольчатый и рыхлый падал гроздьями осыпая закутанную Аникушкину женА » (2/40); « лошади храпя и нюхаЮ воду » (2/67). « Пантелей Прокофьевич сунул ГригориЙ мерзлую руку …» (2/84; надо « Григорию »); «… пальцами дрожащими, измазанными в химические чернила » (2/91); « Воняло пригорелой сажей и погребныХ затхлым душком » (3/24); « Версты полторы от них виднелась деревушка » (3/26); « Расстояние разделявшИе их заметно сокращалось » (3/47); « Развернутые мадьярские эскадроны отступали в беЗпорядке, уничтожаемые фланговым пулеметным огнем, преследуемыЙ казаками » (3/69; впрочем, в последнем случае с запятыми все в порядке); « холодная россыпь осенниЙ звезд » (3/110).
Это не описки. Это свидетельства копирования, причем копирования самого примитивного: писец с таким трудом разбирает оригинал, что ему просто некогда думать о строении фразы. Он выхватывает текст шипками – по слову, по два, а порой и по одному слогу…. Одни и те же слова в «черновиках» написаны то правильно, то неправильно. И это не исключение, а шолоховская норма. Он пишет то с «ё», то без оного (системы нет), то на одной странице дважды « из-под » (2/40; так и на 4/41, 4/93), то « из под » (2/43, 2/67; 4/35).
И хотя роман наполнен диалогами, Шолохов почти никогда не пользуется таким знаком как двоеточие. (Но все же иногда механически его воспроизводит.)
На этом фоне выглядят если не чудом, то миражом многочисленные правильные написания, такие, как, скажем «рейтузы» (2/61). Вот еще из «черновиков» третьей части: « переменным аллюром » (3/22), хотя через страницу будет « переменным аЛюром » (3/24) с позднейшей правкой « л » на « лл »; дважды « двуХколка » (3/66), но на с. 68 дважды правильное написание; « чехол от двуХстволки и ягдташ » (2/50; правильное «ягдташ»!) и вновь « из двуХстволки » (2/59). При этом правильно скопированы слова: « рекогносцировка » (3/72); « без аллегорий » (3/75); « о дислокации » (3/92); « как из пульверизаторов » (3/108); « скарлатина », « флигель », « одеколон », « денатурированный спирт » (всё с 3/109); « аналогичный пример » (3/111); « безнравственно » (3/112); « инцидент » (3/117); « комментарии » (3/117) и др.
Но из суммы неправильных написаний следует, что в данном случае перед нами всего лишь скопированная шпаргалка: если школяр, не знающий таблицы умножения, воспроизвел на доске формулу из арсенала высшей математики, понятно, что в кармане у него бумажная палочка-выручалочка.
По комплексу аномальных и правильных написаний «черновиков» романа можно сделать два твердых вывода: а) пишущий малограмотен, он отнюдь не человек письменной культуры; б) скопирована чужая рукопись.
«А» равно «О»: В ряде случаев эти буквы путаются даже под ударением (признак или машинального копирования текста, или механического копирования по слогам). Оговоримся, что на письме «о» подчас может напоминать «а» и наоборот (в таких случаях мы исходили из презумпции грамотности писца).
«…лежала турчОнка». 1/3.
