Крючком до неба

В связи с совместным стихотворением Игнатьева и Гнедова несомненно знание «Видения Тундгала», где из пустоглазой деревянной головы выползает странное существо («В глазу ползу…»), а кинетографические знаки Игнатьева соответствуют деревянным костылям, костылькам, деревянным табуреточкам, дощечкам или даже котурнам, прикрепленным к остаткам ног «нищих» в двух рисунках Босха.

В них дана совершенно определенная звуковая партитура. Любопытна уже сама композиция этих небольших листов – она линеарна, фигуры выстроены «в строку» и это сразу придает рисункам характер «письменного текста», читающегося слева направо.

Все нищие фактически одноноги и рисунки запечатлели их пляску под деревянный аккомпанемент. Доминирует везде левая нога, начинающая движение. «Звук» одной ноги – главная тема этих листов, изображающих нищих поэтов-музыкантов; для которых звук одной ступни как раз эквивалентен метрической единице – именно слогу (вторая нога при «слоговом письме» уходит в в межслоговой интервал), а для всего остального – словоформ, строкообразований – Босх изображает деревянные «подпорки»

Игнатьев вторит им, но и Гнедов своей «пятой» и «слоговым письмом» демонстрирует равноударный «звук одной ноги» (а – ла – тырь). К членению слова на слоги приводит «опора на пяту». «Слоговое письмо» в «алатыре» осознавалось Игнатьевым и Гнедовым принципиальным открытием.

Появление «Весны гусиной» (в которой Крученых тоже абсолютизирует слоги) возмутило Игнатьева и, упрекая кубо-футуристов в заимствованиях, он ставит им в вину «пяту» Гнедова (см. в сб. «Всегдай», с. 4 или В: Антология авангардной эпохи: сб. справочных и теоретических материалов под ред. А. Очертянского, Дж. Янечека, В. Крейда, New York – СПб, 1993, с. 82). Независимо от физически-реального состояния, поэт оказывается одноногим («левой, левой, левой») и в этом смысле тождественным Бабе яге.

В боку клок сена

Хромоного пустыня по глазу ковылял бы серыми ногами в голове повыдолблены пазы пригоревший язык с крюка. пазушка пазушка смелая зевунья радугой рака корми В боку клок сена выпори метель салазы на гайтане прочим существам по заднему месту Почтение

Эти стихотворения, напечатанные в книге Криспина Брукса (С. Brooks: The Futurism of Vasilisk Gnedov, Birmingham, 2000, p.p. 73–74 and 76), совершенно «босховские»; первое имеет отношение к «Саду земных наслаждений», второе напоминает о «существах», влекущих «Воз сена». «В голове повыдолблены пазы» Гнедова сопоставимы с «пустодупельной головой» Алексея Крученых в «Лакированном трико» (Алексей Крученых: Стихотворения, поэмы, романы, опера, СПб, 2001, с. 93) и с мотивом «долбления головы» в поэме Сергея Подгаевскго «Эдем». Это «долбление» Босх изображает в своей «Операции глупости». Результат ее можно видеть в следующих строчках Крученых:

Я вскочил в испуге И стал шептать Пустые слова – Телеман… злосте шу…     Скус… (там же, с. 134)

«Пустые слова» (любопытное определение зауми) – следствие «головных пазов» и любой «пустодупельности». Таковая присутствует у Босха в изобилии: в разных «Искушениях св. Антония» использованы пустые стволы деревьев, пустые кувшины – то в качестве головных уборов, то составляющей частью человекообразных фигур; пустодупельно человекообразное существо с младенцем, восседающее на огромной крысе-, пустое дуплистое дерево украшает голову монашенки, следом за которой – крысоподобное создание, увенчанное кувшином; но и в «Операции глупости» хирург увенчан пустой воронкой.

Все эти мотивы есть и в «Садах земных наслаждений». Обычно подобные изображения у Босха связывают с «нечистой силой» (см., например, в кн.: Г. Фомин: Иероним Босх, М.: Искусство, 1974, с. 151, где цитируется П. Флоренский; см. также: Rosemarie Schuder: Hieronymus Bosch: Das Zeitalter – Das Werk, Berlin: edition q, 1998, где в «Молоте ведьм» автор видит один из основных источников образов и представлений Босха, S. S. 37–44) – это понятие освящено традицией, вполне «исторично» (фольклорно и религиозно). Может быть, именно поэтому ему следует предпочесть какое-либо другое – более нейтральное, например, «тайная сила». Тогда возможно вполне рациональное объяснение этого триптиха Босха, где ведется повествование о ритуалах посвящения. Центральная часть демонстрирует «прибытие» и «учение в приграничьи». Прибывающие верхом на громадных птицах (среди них есть гусь), проходят «круги посвящения». Само «приграничье» окружено виднеющимся вдали лесом и снабжено безусловными «избушками на курьих ножках» (не так уж важно, что эти «постройки» вместо «курьих ножек» обладают рачьими клешнями).

Но главный обряд происходит не в этом (еще идиллическом) «лесу», а в реальной действительности (называемой обычно «адом») – на фоне пожаров, сражений, среди ужасов повседневности (правая створка): «пустая» фигура, увенченная пустым печным горшком, проглатывает «посвящаемых» и пропускает их сквозь себя. Соответствия странствий верхом на гусе, мотива проглатывания и «пустых форм» мифологическим представлениям явны (см., напр., важнейший для понимания зауми и «футуристического письма» полинезийский миф о Хозяйке Ночи, перекусывающей героя Мауи в кн.: Михаил Евзлин. Архетипические источники языка птиц, Madrid: Ed. del Hebreo Errante, 2001, c.c. 23–24). «Пустодупельность» и «проглатывание» («пазушка / смелая зевунья / радугой рака корми») в стихотворении Гнедова соединены по формуле Иеронима Босха. «Пустая форма» как знак-архетип оказывается у русских футуристов («Поэма конца» и пустые холсты Казимира Малевича) естественным продолжением вполне «классических» произведений.

«Долблению головы» или «перебиранию внутренностей» («шестизарядный кубик» Крученых) есть соответствия и в сегодняшнем искусстве: австралийский перформер Стелларк вживляет в кожу головы и тела пластиковые датчики, позволяющие посылать мускульные сигналы в компьютер, который на их основании создает звуковое или изобразительное поле (см. об этих, по выражению Ф. Т. Маринетти, «реабилитациях калеки» в кн.: An International Anthology of Sound Poetry, Kaliningrad, 2001, p.p. 296–317).

Первовеликодрама

действОиль ∞

лицОиль ∞

времядленьяОиль ∞

беляьтавилючиъмохаиодроби сычякаьяпульсмиляетъьгадай оснахъповеликайьустыизъосами одназамотыноодноичепраком устыеустыпомешасидит извилоизъдоъмкипооянетяликъ ивотънасукуположоистукайькосмато завивайЗавиьвайпроносоияуайайнемоьй стоьйиспогьнетзалежутънасваяьхдупи Овотгдерослоьймореплавосива     происходит без помощи бездарей     Станиславских прочи

38 687 г. по Р. X.

«Первовеликодрама» принадлежит к числу наиболее важных произведений Гнедова и ни разу еще, подобно «Поэме конца» (см. об этом: Gerald Janecek: Minimalism in Contemporary Russian Poetry, in: The Slavonic and East European Review, vol. 70 (n. 2), 1992), не была републикована правильно. В «Собрании стихотворений» (Trento, 1992) в преамбуле к ней выпал при наборе знак бесконечности. И статья Энрики Шмидт и книга Брукса воспроизводят это досадное искажение текста. Тем более нелепо выглядит повторение этой опечатки в антологии «Поэзия русского футуризма» (СПб: Академический проект, 1999, с. 390–391), поскольку ее составители – В. Альфонсов и С. С. Красицкий – утверждают в комментариях, что печатают текст по первой публикации в альманахе эго-футуристов «Небокопы» (с. 699).

Одним из возможных источников «строкообразований» Василиска Гнедова является манифест Ф. Т. Маринетти «Воображение без нити и освобожденные слова», пересказанный и процитированный Б. Шапошниковым в его статье «Футуризм и театр» (в журнале «Маски», М., 1913 т № 7–8), Приведу эти слова: «Ужас перед медленностью, мелочами, анализами и пространными объяснениями. Любовь к быстроте, сокращению, извлечению сути и синтезу» (с. 33).

Анализируя в свое время цикл «Небокопы», я заметил, что, что «стоп-знаки» (непроизносимые разделители ритмического «магмословия» строкообразований) тождественны застывающим позам индийских танцоров (Собрание стихотворений, цит., с. 155). Теперь мне хотелось бы провести еще одну параллель: эти ъ и ь в «Первовеликодраме» напоминают «ист» у тибетских монахов, применявшийся позднее Гурджиевым в Шато де Приёре при работе со своими учениками: «по слову или по жесту Гурджиева все студенты, чем бы они не занимались, замирали точно в этом положении, в каком они находились в данный момент» (Элизабет Вандерхилл: Мистики XX века: энциклопедия, М.: Локид-Миф, 1997, с. 176).

Эта параллель особенно важна, поскольку можно предполагать, что Гурджиеву была известна «Поэма конца» Василиска Гнедова: ритмодвижение руки при ее исполнениях прямо соответствует одному из упражнений Гурджиева при обучении его последователей «вхождению на четвертую ступень Объективного Сознания». Суть упражнения состояла в актуализации правой руки, ее постоянно-длящемся осмыслении (с. 177).

Соотношение в «Первовеликодраме» «стоп-знаков» (истов) и общей непрерывности строкообразований имеет удивительную параллель не только в древних письменных формах, но и в самой структуре мозга. При том, что кора мозжечка (например) функционирует как непрерывная среда, состоит она из отдельных нейронов. «Зернистый слой» коры сопровождают гломерулы, находящиеся внутри мозжечковых островков пустоты.

Эта структура довольно точно отражена в «строкообразованиях». Сами они эквивалентны непрерывности и однородности зернистого слоя, а гломерулами можно назвать «стоп-знаки».

«…одно непрерывное строение – прототип коры» (В. Смоляников: О некоторых особенностях организации коры мозжечка, в кн.: Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем, М.: Наука, 1966, с. 213).

Процитирую еще одно место из этого исследования: «Одно из наиболее распространенных объяснений искривленности коры (как мозжечка, так и больших полушарий) сводится к следующему: рост мозговой пластинки в онтогенезе сдерживается черепом, и кора вынуждена образовывать складки… если бы кора развивалась в свободном пространстве, то образованная ею „пластинка серого вещества“ не имела бы складок и такая пластинка („распрямленная кора“) в простейшем случае могла бы быть плоской…» (с. 205).

В этом возможно видеть некоторые основания к «долблению головы» у футуристов (если в «Операции глупости» Босха после «долбления» из черепа вырастает тюльпан, то у Сальвадора Дали можно найти немало эпизодов, где «развернутая кора мозга» персонажей поддерживается особыми подпорками). Другой причиной искривления коры ученые XX века считают «принцип экономии» («минимизацию объема белого вещества»). Этот принцип – исток новаций Гнедова в «Первовеликодраме» и он же – четырьмя годами позже – проявился в теории «эко-худ» («экономии художественного»), созданной Алексеем Крученых (см. о ней: Татьяна Горячева: История «Декларации слова как такового» по материалам переписки А. Крученых, в кн.: Терентьевский сборник 2, М.: Гилея, 1998, с. 349).

Причепивсь крючком

Причепивсь крючком до неба Тай повис там на гори Кажуть вси що будто треба Инши кажуть що сдурив Прихватив с собою сала Хлеба доброго шматок И махорки и крисала И хлебнуть чегось чуток Причепивсь не на довго Щтоб там подгавиться Чи нема там де надовба Чтоб не подавиться

В стихотворениях Гнедова, изобилующих «просторечием», присутствуют эвфемизмы. Некоторые из них легко узнаваемы, другие – едва угадываются. Первая строка его «украинского» стихотворения (60-е годы) использует один из самых древних таких эвфемизмов. Для сравнения приведу отрывок из «Декамерона» Бокаччо: «Тот, прежде чем выслушать ее, видя, что она свежая и здоровая, пожелал зацепить крюком христианское тело, чему та, для большего успеха просьбы, вовсе не противилась…» (День четвертый, новелла десятая). Полезно помнить и строку Крученых: «Крючок Крученых молодец» («Лакированое трико», 1919, в стихотв. «Слова мои – в охапку – многи»). См. также: Crispin Brooks: The Futurism of Vasilisk Gnedov, p. 59, где пересказывается фрагмент моего письма к автору книги (см. «Приложение»).

К первой строке стихотворения Гнедова соответственно возможны мифологические (соединение с небом посредством крюка) и мифосемиотические комментарии. В последнем случае, вероятно, важно его же стихотворение «Хромоного пустыня по глазу», где присутствует «пригоревший язык с крюка», споставимый с «гнилыми языками» Сергея Подгаевского в поэме «Эдем» (см. В: Сергей Подгаевский: Три поэмы тринадцатого года, Madrid: Ed. del Hebreo Errante, 2002, c. 18, см. также c. 107 маргиналии M. Евзлина). Этот мотив, в силу возможных эротических коннотаций, отсылает к «учению в лесу» и главному обряду посвящения.

Помимо учения птичьего языка «в лесу» присутствовали и другие звуковые эффекты. Но и само «птичье пение» связано с «крюком» или с «пригоревшим языком». Для пояснения этого тезиса вновь процитирую «Декамерон»: «…когда оба подошли к постели и подняли полог, мадонна Джакомина могла увидеть воочию, что ее дочка, поймав, держала соловья, песни которого так желала услышать» (День пятый, новелла четвертая). Подражания соловьиному пению и постоянное присутствие соловья в сочинениях трубадуров, вполне возможно, имели общепонятный некогда смысл. Соответственно, звукоподражания птичьему пению в поэзии равного времени можно рассматривать как следствие «запрета на рассказывание» и эвфемический троп. Для сравнения приведу некоторые «фонографические» фрагменты конца XVIII века:

Tsisisi tsisisisisisisisisi Zorre zorre zorre zorre hi; […] Dio dlo dlo dlo dlo dlo dlo dlo dlo dlo […] Lii Ki lii July ly ly ly li li li li Quio didl li lulyli

Особенно важно, что это вовсе не претензия на поэзию, а попытка звукобуквами йотировать песнь соловья. Удивительным образом текст оказывается «сюсюкающим» и в нем возникает не раз «didl» – вариант «заместителя крюка». Намерение воспроизвести соловьиное пение приводит к результату не столько даже эротическому, сколько «лесному» (см. текст этой «нотации» в кн.: Karl Riha: Pramoderne-Moderne-Postmodeme, Fankfurt am Main: Suhrkamp, 1995, S. 99).

В связи с этим можно вспомнить само имя миннизингера Вальтера фон дер Фогельвайде (Vogel – птица, но в разговорном немецком – ещё один «заместитель крюка»; тем более любопытен глагол «vogel», эквивалентный анг. «to fuck», см., например, Международный словарь непристойностей: путеводитель по скабрезным словам и неприличным выражениям в русском, итальянском, французском, немецком, испанском, английском языках, под ред. А. Кохтева, [б. м.], Авис-пресс, 1992, с. 60).

Имея ввиду «крючок» Крученых, можно сослаться на вполне недоброжелательную «Кручениаду» неведомого А. Шпирта, где «лесное» и «эротическое» соединены:

Лешка, лешкин сын Крученых В малоопытных девченок, Не стыдясь людей и стен, Стал влюбляться, старый хрен…

(НА, FSO, F127, Bremen, Благодарю Габриэля Суперфина, познакомившего меня с этим произведением).

Поздние стихотворения

Экспромт

Б. В. Смиренскому

Юбилейный Ваш бальзам Мне открыл стихов сезам Янтарём зацвёл Сезан И любим и несказан! Я еще пройдусь по солнцу, Полетаю над Луной И любому чудотворцу Млечной стану пеленой! Там где Игорь не скитался Не был даже Велимир, Я хожу, смотрю сквозь пальцы струн, звенящих с детства лир.

1960

«От Ленинграда до Памира…»

От Ленинграда до Памира Живут легенды Велимира – Великой мудрости полны Свободно льющейся волны. Он новое вокруг искал Средь зданий города и скал – И давней дружбою влеком, Он заходил ко мне в ревком. Хоть башни Сухаревой нет – На месте том стоит наш след. Стереть его никто не может – Москва следы давно итожит. О, Лебедиво! О, Девий Бог! Прими поэм последний вздох!

14 ноября 1965

«Висит Вселенная на ветке…»

Висит Вселенная на ветке Ствола не видно ни корней На черном поле в красной клетке В зеленом ободе теней Всё зашифровано пространство И в ливнях искр дрожит призыв Жара и холод постоянства В осколках плазменной грозы

1966

«Бордовое небо на сизых горах…»

Бордовое небо на сизых горах Над морем нависло лаская страх Промедлив-притуманив эвкалипты и пальмы И в бархат укутав цветущие мальвы Вечер чаруя скользит чуть на рейде Касаясь звонами вахтенной меди жерди

«Ветер ветрит постоянно над морем…»

Ветер ветрит постоянно над морем Нам бы иметь паруса Ходили тогда бы шагом скорым Вертелись лучше любого колеса А сейчас тащимся по песку за ракушкой Колим себе ноги и радуйся вдоволь Мы стали теперь морской игрушкой Никто никогда не заставит нас плакать Пусть море о нас ежедневно плачет Любое горе солнечной палкой Побьем и сделаем слаще

«Знает ли кто о градациях честности…»

Знает ли кто о градациях честности Честно когда мне все подают Тянут меня из моей неизвестности Чтобы я так же как вое был надут И когда я доволен и сыт Мне всё вокруг представляется раем Я по простору плыву точно кит Касаясь всего только хвостика краем

«Начало весны…»

Начало весны И вдруг снег и зима Солнцу говорят блесни Пока скроется сама Никто не знает природы Во всех видах Меняются ее морды А также вздох и выдох

«Чем меньше понимаешь тем больше поэтически настроен…»

Чем меньше понимаешь тем больше поэтически настроен И чувства все клубятся в тумане голубом И мир до бесконечности просторен Когда ознакомишься с его глубиной Понять всё может только математика И положить в аккорды формул А чувст цветы Сияющие мать и мачеха И запах их пластов     ума еще не тронул

«Глупец…»

Глупец Старый самец Гнилая самка Хамка

«Мир как будто от тебя отделился…»

Мир как будто от тебя отделился И солнце блестит непонятным пятнышком А ты превратился в обезьяну ленивца И с солнцем по небу плаваешь рядышком И весь гидропарк превращается в мельницу Мельканья лиц торсов и кожи Не снилась она никакому Теренцию Но все же на древние пляжи немного похожа

3 июня 1973

«Может быть я Бог…»

Может быть я Бог Может быть и нет Я не так уж плох И не так уж сед Вокруг кутерьма Прогресс на прогресс Безумья дурман Компрессовый пресс А Боги исчезли Богов больше нет Поломаны жезлы Горит ярче свет

«Обманывать себя напрасно не годится…»

Обманывать себя напрасно не годится Невольно быть обманутым легко Хотелось бы еще хоть раз на свет родиться И вновь толкнуть его своим локтем

31 апреля 1974

«Всё стало людям доступным…»

Всё стало людям доступным Время оно не весомо Каким бы не было крупным Обвивая космос тесьмою Ничто ничему неподвластно Пылинка и та самодержец Раскроется плазменной пастью И туда куда надо врежется

21 декабря 1974

«Сколько не спи, а надо вставать…»

Сколько не спи, а надо вставать Желудок набить и мысли собрать Одно другому всегда подстать Ведь желудок мозгу собрат Солнце еще не показало языка лучей Строй тополей их заждался изрядно Получая питание из подземных ключей Липы прилипли меж тополей

1974

«Вижу я что солнце шар…»

Вижу я что солнце шар Но не верю в это Почему он дает жар Из солнечных клеток Оно видно неживое Не растет не дышет Ранение ножевое От болезни пышет А Земля совсем мертва Но вулканом дышет Океанами мокра А горами тише Не обнять природы всей Не проникнуть в глуби Крутит солнце карусель Да целует в губы

15 августа 1975

«Выпал снег белее белого…»

Выпал снег белее белого Тополя теперь черней У художника умелого Глаз становится верней Сквер пред носом у вокзала Лег огромным полотном Тут зима не прозевала Повернулась кверху дном Мчатся школьники на лыжах Арифметике подстать И зиму с собой потащат Белоснежных баб в венках

31 января 1975

«Предо мной Петербург…»

Предо мной Петербург Преобразился вдруг Поднимаюсь на какой-то этаж Обо мне подают весть Похожую на репортаж Гость из-за границы Пришел со мною встретиться Гнедов и Маринетти Оба знамениты У мира на примете Поэзия элиты Вечер был приятен Проведен на Олимпе Не было пятен Ни на одном из нимбов

14 февраля 1975

«Будьте любезны птички…»

Будьте любезны птички Приготовьте пожалуйста песни Чтобы с эхом вести переклички И конец весны был чудесней Я вот готовлю стишок Приходится заменять вас Флаг поднимаю на шток И открываю Парнас На нем стою я один Поэтов больше нет Глазом куда ни кинь Василиск всегда Василиск Никакой не нужен Пегас Идет на любой риск Хоть может наделать проказ

1975

«ем я куриные яйцы вкрутую…»

ем я куриные яйцы вкрутую креветок и крабов и мидий даже с устрицей флиртую как делал это Овидий

21 апреля 1976

«золотое яблоко…»

золотое яблоко сколько же ты весишь посмотрю я на бок и не вижу спеси украшенье сада сладость бесконечная и не надо падать будь на ветке вечно ты золоче золота ведь его не кушают в тебе столько солода до самых верхушек

1976

«золотая весна…»

золотая весна красоты небосвод каждый день допозна поёт хоровод я хочу вечно жить я хочу вечно петь солнце верный мой щит и вечен свет

18 мая 1976

«Взамен большого солнца…»

Взамен большого солнца Явилась небольшая туча Осветить не может полностью А лишь глазенки пучит А солнце скрылось за нею Даже днем не выйдет Ему не капает за шею Себя не хочет выдать И мы закрыты от лучей Голова у нас ночная И ждем как будто палачей От тьмы избавиться нечая

21 января 1978