Помоги проекту - поделись книгой:
Василиск Гнедов
Крючком до неба
Крючком до неба
Василиск Гнедов (1890–1978) был в 1913 году самым изобретательным из всех русских футуристов. Утвердив жанр моностиха («однострок»), он создал не только первые однословные, но и первые в мировой поэзии однобуквенные поэмы. Столь же радикальным был чистый лист бумаги, названный им «Поэмой конца».
Одновременно с глобализацией паузы, Гнедов проделал «обратное открытие», отказавшись от межсловесных интервалов в поэтической строке и создав так называемые «словостроки», в которых отдельные слова или части их сплавлены в единое целое.
Два взаимо исключающих пути словесного эксперимента: пауза и ее полное отсутствие – таким был удивительный диапазон его поэтической мысли.
Возможно, что эта «диалогичность» была буквально продиктована Гнедову особым палиндромонным свойством Времени в XX веке: два разнонаправленных потока времени встретились в одном «железном черепе» футуриста.
Не только его столь радикальные открытия (однобуквы, словостроки, «Поэма конца»), но и общая алогичная и абсурдная атмосфера его стихотворений оказали ферментирующее воздействие на других поэтов. Изобретения Гнедова были абсорбированы многими: среди них – Сергей Подгаевский, Василий Каменский, Алексей Крученых, Илья Зданевич, Игорь Терентьев.
Художник Иван Клюн, сочинявший алогические стихотворения, заканчивает одно из них типичным «словостроком» – изобретением Гнедова:
(см. его «Письмо брату», датированное 1916 г. в Experiment / Эксперимент: A Journal of Russian Culture, Los Angeles, 1999, vol. 5, p. 118).,
По законам обратного хода времени «словостроки» в конце XX века стали одним из признаков экспериментальной поэзии. Приведу только два примера из современных американских авторов:
Роман Якобсон, служивший в 1914–1915 годах связующим звеном между Алексеем Крученых и Казимиром Малевичем, записывает для себя:
«…образы исчезают, уступив место ∞ … В „Поэме конца“ В. Гнедова осталась белая страница, 0 – великое Ничто (но частицы этого нечто дают мерцающие вселенные…) … некие немые сны зародятся на чистом лоне, [это 8 поэма экстаза] …,
Поэма экстаза, молитвенный восторг, заклинание
…
Амулеты
…
Бегство» (Experiment, cit., р. 67).
Здесь не только фигурирует знак бесконечности из «Первовеликодрамы», но актуализируется понятие нуля, заявленное впервые Гнедовым в его книжке «Смерть Искусству» и ставшее затем краеугольным камнем эстетики супрематизма Малевича.
До Василиска Первого (как называл его Н. Харджиев) в русской поэзии жанр моностиха («однострок») фактически не существовал: за 200 лет – всего лишь 15 такого рода опытов, чаще всего сомнительных в плане ^собственно поэтическом. Зато после него «одностроки» писал автор первых в русской поэзии «хокку» и «танка» Самуил Вермель.
Сочиняли их под влиянием Гнедова и другие авторы: Стефан Окушко издал в 1925 году в Москве книжку под названием «Орбита сердца: двенадцать сказок на кружевном циферблате судьбы». В «Предслове» автор пишет следующее:
«Уничтожить ненужную бутафорию лишних слов, оставляя лишь слова-символы и связующие их глаголы действий. И тем самым дать широкий простор воображению, чувствам и символике отражений и комбинаций.
Такого рода творения принадлежат к новому виду поэзии, мною рожденному и названному, согласно формы и происхождения:
До страницы 22-й в этой книжке идет рифмованная декадентская ерунда, а вот затем – достаточно интересные и напоминающие «Смерть Искусству» одностроки, сопровождаемые подписями к рисункам и заглавиями типа: «Сказка пяти слов…», «Самая маленькая и самая великая сказка…».
Во второй половине XX века «однострок», утвержденный Гнедовым, становится литературной нормой – ярким свидетельством тому может служить специальная антология, изданная по-русски и по-немецки в Швейцарии (Gebaltes Schweigen: Zeitgenossische russische einzeiler, Zusammengetragen, iibersetzt und herausgegeben von Felix Philipp Ingold, St. Gallen: Erker-Verlag, 1999). Исполняя свою «Поэму конца» ритмодвижением руки, Гнедов произносил в завершение жеста всего одно слово – «всё». Об этом в Петербурге помнили ещё в 80-х годах ушедшего столетия. Достаточно заглянуть в любой том собрания сочинений Даниила Хармса, чтобы убедиться в магической силе еще и этого установления Василиска (см. об этом также в моих статьях: «Тайное знание русских футуристов», Slavica Tergestina, Trieste, 2001, vol. 9. c.c. 195–233; «Пять или семь левых рукописей Игоря Бахтерева», Studi е scritti in memoria di Marzio Marzaduri, Padova, 2002, p.p. 385–396).
Хармс неоднократно «вспоминает» Гнедова в своих сочинениях, например в таком:
«1) По условию задачи в одной тетради написано слово „апельсин“ и в тот же день из другой тетради вырван чистый лист.
Следовательно чистый лист мог быть вырван только из тетради большего номера нежели тетрадь в которой записано слово „апельсин“, потому что тетради меньших номеров уже заполнены и в них нет чистых страниц» (Неизданный Хармс: Полное собрание сочинений, СПб.: Академический проект, 2001, с. 16).
Эта прозаическая миниатюра представляет собой концентрированную историю футуризма, соединяя имена Маринетти и Гнедова. В 1910 году в Неаполе футуристов в течение часа публика забрасывала картофелем и гнилыми фруктами. По словам Маринетти, ему удалось поймать на лету брошенный в него апельсин: «Я очистил его с величайшим спокойствием и принялся есть ломтик за ломтиком. Тогда совершилось чудо. Странный, энтузиазм овладел этими милыми неаполитанцами, мои свирепые враги начали один за другим аплодировать…» (цит. по. А. Крусанов: Маринетти в России, журнал «Сумерки», СПб.,1995, № 16, с. 116.). Любопытно, что чистый лист Гнедова (его «Поэма конца») помещен Хармсом в тетрадь «большего номера», чем «апельсиновая тетрадь» Маринетти.
Ритмодвижение рукой, заменившее текст «Поэмы конца», было в 1913 году невероятной дерзостью, а в конце столетия оказалось нормой поэтического мышления. В 1984 году Ры Никонова впервые исполняла перед публикой свои «жестовые стихи». Говоря о «перформативных поэмах», Philadelpho Menezes (Бразилия) основывает их «на использовании жеста и движении тела, а также на поэтической концепции „внутреннего театра“» (в кн. An International Anthology of Sound Poetry; Kaliningrad, 2001, p. 263).
Это важные слова и удивительным для конца XX века образом они соответствуют предыстории создания «Поэмы конца». Таковая на самом деле давно «прописана», но не соотносится исследователями с «чистым листом». Между тем, за год до создания Гнедовым его главного произведения, вся российская пресса писала о «драме без слов», поставленной на сцене разных провинциальных театров знаменитым тогда режиссером К. Марджановым (более 100 рецензий – своеобразный рекорд!).
Автором пьесы был забытый ныне Александр Вознесенский, друг и переводчик польского символиста Пшибышевского. Дело даже не в том, что эта пьеса строилась по аналогии с «немой фильмой», а скорее в том, что она была результатом многочисленных дискуссий о роли в искусстве Слова, которому Леонид Андреев, например, отказывал в доверии, называя его «вороватым комиссионером». О необходимости отказа от оскудевшего слова писал журнал «Аполлон» (1912, № 10), а теоретик театра и балета князь С. Волконский еще и раньше утверждал «новое искусство без слов» (см. обо всём этом интереснейшую статью: М. Пятницкий: У истоков пластической режиссуры: К. А. Марджанов в работе над «драмой без слов» «Слёзы», в сб. Пьеса и спектакль, Л., 1978, с.с. 138–146, например).
«Поэма конца» была синтезом не только общего литературно-художественного умонастроения России 10-х годов, но и результатом вполне своеобразных идей самих эго-футуристов: «Интуит сам колоссалит в себе… базу Театра… „очистимся“ к единому артисту-лицедею и четырем стенам „Я“, мимирующему, пляшущему, выявляющему Ритм и Слова своего „Его“» (Павел Коротов: Театр Будущего, в сб. Всегдай: эго-футуристы, СПб., 1913, с. 10).
Ритмоджвижение Гнедова произвело особенное впечатление на Илью Зданевича, который неоднократно повторял жест Василиска в своих лекциях о башмаке в 1913 году. С тех пор «жест» и «башмак» стали знаками смены эстетической парадигмы.
Как только Сальвадор Дали осознал себя новатором, он тут же произнес речь в Ситжес:
«Господа! Покуда башмаки нам служат, мы их носим, когда же они стопчутся, мы их закинем на чердак и купим другие.
Почему не требовать того же от искусства? И если уж оно устарело и перестало служить нашим чувствам, вышвырнем его на чердак» (Называть вещи своими именами: программные выступления мастеров западно-европейской литературы XX века, М.: Прогресс, 1986, с. 251).
С тех пор трудно найти в искусстве XX века действительно значительного автора, который не изображал бы или не использовал башмак, порывая одновременно с предшествующей традицией.
Рука Гнедова и башмак в руке Зданевича оказались своего рода манифестами нового творческого сознания. Идея «демонстрации», заявленная ими в начале столетия, до сих пор остается актуальной. Но и главная идея эго-футуристов – культ «Я» – оказалась «жизнеспособной»:
Так, отринув множественное число, станем читать молитву Ячества
«А главное – упорно держащиеся за свое „Я“, которому нет и не будет равных», –
это начало «ультраманифеста» Гильермо де Торре «Эстетика ультраячества» (1921) (цит. по: Называть вещи своими именами, с. 237) вполне сопоставимо с заявлениями эго-футуристов в 1913 году и позволяет утверждать неизбежность этапа «эго» для авторов, вырабатывающих новые приемы и способы творчества не только в любых национальных ситуациях, но и в разные времена.
На возле бал
Это «стихотворение в прозе» оказалось не менее знаменитым, чем остальные произведения Гнедова; способствовало этому и само название сборника, в котором оно появилось, – «Засахаре кры». «Демонстрация» крысы в конце стихотворения не слишком, на самом деле, эпатажна и восходит, к пословице «Гора родила мышь» (см. также Василиск Гнедов: Собрание стихотворений, Trento, 1992, с.с. 144–146; о мифологических коннотациях и тождестве мыши и музы см. Мифы народов мира, т. 1, М., 1987 (далее – МНМ), с. 190). Любопытны следствия этого сочинения в практике русских футуристов. В частности, крыса Гнедова проявляется в знаменитом «счете из прачешной» Крученых. Что это «счет» является абсолютной выдумкой и фактически самостоятельным произведением, ясно из сличения двух его вариантов, в первом (1916, «Тайные пороки академиков») он адресован «господину Ющинскому», во втором – «г-ну Крысюну» (изменены даже некоторые цифры, см. в кн. А. Крученых: Кукиш прошлякам, Таллин – М.: Гилея, 1992, с. 112). Тем более отличается от первоначального комментарий к счету: дело не в том, что «стиль его выше Пушкинского», а в перечне «редких и звучных букв русичей» – среди ы, щ, ф, ю, ж возникает вдруг «кры» – явная «небуква» и явная цитата из Гнедова.
«Счет из прачешной» (а равно и «плакуха – извольте – Крыса») имеет «благородного предка»: Крученых только намекает на него, но к этим словам следует «прислушаться» – «до наших дней „тайна Пушкина“ оставалась под горчишником!». Никакой «тайны Пушкина» никогда не существовало и поэтому легко обнаружить здесь указание совсем на другую «тайну» – действительно занимавшую умы в начале XX века и проявленную Зигмундом Фрейдом в его сочинении «Леонардо да Винчи: воспоминания детства» (М.: Современные проблемы, 1912). в Этой небольшой книжке есть сразу два счета и оба они послужили образцом для Крученых. Первый из них – структурой, второй – смыслом. Процитирую: «Есть, однако, необычная подробность, которую отмечали все биографы Леонардо. Это записи о мелких расходах, педантически точные, сделанные словно бы не художником, а аккуратным обывателем, скупым хозяином… Одна из таких заметок относится к новому плащу, купленному для ученика Андреа Салаино:
Серебряная парча … 15 лир 4 сольди
красный бархат для отделки … 9 лир 4 сольди
шнуры … 0 лир 9 сольди
пуговки … 0 лир 12 сольди».
(цит. по: совр. изданию: Зигмунд Фрейд: Леонардо да Винчи: воспоминание детства, Ростов-на-Дону: РГУ, 1990, с. 27).
Второй счет Леонардо – «расходы на похороны Катерины» – еще важнее, поскольку Фройд видит в матери Леонардо (Катерине) фактически его Музу. Это довольно точно почувствовал Крученых, превращая Катерину в господина Крысюна. Параллель будет не вполне полной, если не напомнить еще раз о важности самого «воспоминания детства» Леонардо для стихотворений Крученых: «хвост коршуна» превращается у него в «хвост рыбий» и в одну из самых впечатляющих мотивировок зауми:
(см. также об этом соответствии, – Сергей Сигей: Фрагменты полной формы, Новое литературное обозрение, № 33, 1998, с. 291; о Фройде и Крученых см. также в кн. Сергей Подгаевский: Три поэмы тринадцатого года, Madrid: Ed. del Hebreo Errante, 2002, c.c. 93–94).
Раскрывая «тайну Леонардо», Фройд позволяет Крученых назвать свой счёт «От триумфальных ворот прачешная…» и «выстирать» всех сразу: Леонардо, Пушкина, Музу.
Гнедов и Крученых знали статью Волошина «Аполлон и мышь», но… смеялись над этим, продолжая любые догадки совершенно по-своему, такой смех следует назвать «сатурнальным» (или – в какой-то мере – дзэнским).
Важно отметить, что лернардовские счета с их «нулем лир» важны были и для других авторов, уже не футуристов. С помощью «счета из прачешной» Константин Вагинов в «Гарпагониане» наделяет систематизатора Жулонбина поразительной способностью к подсчету количества слов, союзов, предлогов, точек, запятых и восклицательных знаков в «Письме кухарки своей дочери» (К. Вагинов: Козлиная песнь, романы, М.: Современник, 1991, с. 432).
а Ла тырь
В «Собрании стихотворений» Василиска Гнедова (Trento, 1992) стихотворение напечатано по рукописной копии Алексея Крученых. Она является убедительным документом и демонстрацией понимания формальных особенностей текста. Крученых актуализировал «пустое пространство» – межслоговые, межсловесные и межстрочные интервалы, но во всех публикациях они оказались все-таки приувеличенными.
В «Собрании стихотворений» «Алатырь» напечатан «приблизительно» (если можно так выразиться); брошюра «Эго-футурналия без смертного колпака» (Ейск: Меотида, 1991) дает более точный текст; монография Crispin Brooks (The Futurism of Vasilisk Gnedov, Birmingham, 2000) следует, к счастью, именно этому воспроизведению копии Крученых. Но наиболее правильной остается все же первая публикация стихотворения в самиздатской антологии заумной поэзии «Стихи для верблюдов: только для гурмонов» (1985; один из пяти ее экземпляров находится в собрании Forschungansstelle Osteuropam Bremen, НА, Fond 97). Проблемы, возникающие при первых публикациях футуристических произведений, не являются некоей новостью: дореволюционные наборщики, получая для набора беловые рукописи футуристов, волей-неволей были обречены на «соавторство» при выборе шрифта, количестве опечаток или, например, неразличении дефиса и тире (см. об этом в послесловии Д. Кузьмина в кн.: Василиск Гнедов: Смерть искусству, пятнадцать (15) поэм, М.: Арго-Риск, 1996, с. 21).
Переписывая стихотворение Гнедова, Крученых выступил в роли «соавтора». Когда «Собрание сочинений» вышло из печати, сотрудники музея Маяковского обнаружили в одном из альбомов Крученых беловую рукопись стихотворения «Алатырь» (название это, кстати сказать, условно) и сопутствующего ему стихотворения Игнатьева. Фотокопию этого узкого листка бумаги вручил мне Н. И. Харджиев, написав на обороте: «Гнедов – Крученыху 26 III 13».
Сопоставлении рукописи и копии не оставляет сомнений: стихотворение «Алатырь» на самом деле гораздо короче, чем в копии Крученых, и кончается строкой «не тырь». После нее следует подпись автора: «Василиск Гнедов». А дальше в автографе – совсем другой текст, являющийся совместным произведением Гнедова и Игнатьева.
«Алатырь» теперь начинает жить «двойной жизнью»: Крученых безусловно знал, что делает, копируя текст и игнорируя подпись Гнедова («затесавшуюся», по его мнению, «внутрь стихотворения») – ему были важны «пустоты» и перевернутая «вверх ногами» «пята», а кроме того – он следовал почерку Гнедова.
«Cadavre exquis» двух поэтов эго-футуристов, имеющий на самом деле едва ли не большее значение, чем «Алатырь», оказался для Крученых невнятен. Между тем, начинающееся строкой «В глазу ползу», совместное произведение Гнедова и Игнатьева является наиболее ранним в XX веке примером коллаборации в качестве поэтического принципа, – эти поэты писали вместе задолго до «магнитных полей» Бретона и Супо. Здесь уместно напомнить, что Игнатьев в жанре «стихотворения в прозе» использовал еще и наиболее ранний (из всех известных) вариант «автоматического письма» (возможно, потому, что «слышал» нечто об опытах Эдуарда Дюжардена в области, названной впоследствии «потоком сознания»; см. его «Следом за…»). «Совместность» стихотворения подкреплена «протяжно-длящейся» рифмой (зу – ду – ду – кру) и (опять же) «вкраплением пустоты» в самом его начале.
Оба произведения интересны не только своими формальными особенностями, но и следствием таковых – особым смыслом.
Гнедов использует «слоговое письмо» (появляющееся затем у Крученых в «Весне гусиной») и при этом возникает в первой строке «двойное значение»: сквозь «алатырь» просвечивает, казалось бы, прямо противоположное, но все смыслы удивительным образом всё же соединены. Благодаря делению на слоги, в «алатырь» вписано «Ла» (именно с большой буквы), это требует пояснений.
О том, что в теме стихотворения присутствует мифический камень «Алатырь», впервые сказала Энрике Шмидт (в своей статье «Василиск Гнедов: на краю молчания». Новое литературное обозрение, № 33, 1998, с. 273); но важнее было бы отметить саму форму этого присутствия: стихотворение обращено к «Алытырю» и представляет собой своего рода «молитву». А. Н. Афанасьев говорит любопытные вещи об этом «бел-горюч-камне»: оказывается, он связан с «ногой» героя (А. Н. Афанасьев: Древо жизни, М., 1982, с. 192) и с «бабой-алатыркой» (с. 258), фактически тождественной Бабе яге. «Нога», разумеется, присутствует в стихотворении: эта «пята» сравнима с подошвой Кришны, жилами Тифона, пяткой Ахиллеса (с. 324). Она уязвима, подобно пятке ведьмы, если жечь ее горящей соломой (с. 393).
Не случайно Гнедов поминает «упыря», подобно ему Баба Яга (баба-алтырка или ведьма) способна высасывать кровь, молоко из груди молодой женщины, и вообще – жизненную силу. В тибетской мифологии таковая имеет название «ла» и находится в левой пятке мужчины, хотя может странствовать по всему его телу или помещаться отдельно – например, в белом камне (Тибетская мифология, в МНМ, т. 2, с. 506). «Содержание» всего стихотворения оказывается сплавом «разнонациональных» (при этом тождественных) «мифо-тропов»: белый камень, жизненная сила и пята – ключи к прочтению.
Стихотворение было послано Алексею Крученых за неделю до выхода из печати книги Гнедова «Смерть Искусству» и «пятой» Гнедов называет здесь свою «Поэму конца». Она была известна еще до публикации в кругу футуристов и о ней знал Велимир Хлебников. Поэтому, обращаясь к Алатырю – центру мироздания – поэт просит не лишать его главной своей особенности – «пяты», благодаря которой он соединен с Алытырем-Средмирьем и которая тождественна его «Поэме конца». Крученых, получивший текст этой «футуристической молитвы», взят в «свидетели»: «алатырь мою пяту велимиром миром как упырь не тырь».
«Велимир» здесь неслучаен: среди неопубликованных произведений Хлебникова действительно есть озаглавленный и при этом пустой («чистый») лист.
Прежде чем скопировать «Алатырь» в 1929 для предполагавшейся публикации, Крученых вспоминает Гнедова в стихотворении 1922 года:
«Пята», тождественная пустой странице, – это самое важное в «алатыре». Совместное стихотворение Ивана Игнатьева и Василиска Гнедова, наполненное множеством других интереснейших смыслов, продолжает тему пяты-стопы-ноги в своих финальных строках.
Впервые в текст стихотворения Игнатьев вводит кинетографические знаки, изображающие синхронные движения рук и ног в 1912 году (его «Третий Вход» в сб. эго-футуристов «Бей, но выслушай», СПб., 1913), используя при этом вовсе не те знаки, что уже были хорошо известны хореографам и теоретикам балета, а свои собственные. Они основаны на знаках системы записи движений балерины у Степанова (1892) и напоминают партитуры «нормо-нормальных» движений у Дельсарта. Сознавая всю условность подобных «записей», Игнатьев составляет свои знаки из горизонтальной (рука) и вертикальной (нога) черт. Соответственно, при исполнении «Третьего Входа» необходимо топать ногой (пожалуй, это единственное, что вполне отчетливо в кинетографии Игнатьева; важно отметить, что попытки исполнения музыкальной пьесы Артура Лурье «Upmann» без «чечеточного» топота ног, указанного автором-футуристом в «ремарке для постановки» совершенно бессмысленны; в связи с «топаньем» важны и записи своих плясок скоморохами, тем более что они получили своего рода развитие в партитурах «танцев машин» у Валентина Парнаха, см., напр., в кн. Marzio Marzaduri: Dada Russo: L'avanguardia fuori della Rivoluzione, Bologna: il cavaliere azzurro, 1984, p. 158; об истории кинетографии на протяжении столетий см. в кн.: Е. Лисициан: Запись движения: кинетография, М., 1940).
Поскольку для Игнатьева балетные рецензии были чем-то вроде «основной профессии», его интерес к танцу и движениям ноги вполне понятен. Но Василиск Гнедов балетом увлечен не был и его «пята» требует других объяснений.
Поэты-футуристы были одновременно художниками или увлекались живописью – это всем теперь известно, но обычно имеют ввиду «новую живопись» (от импрессионистов до, естественно, футуристов). Так ли это было на самом деле? Уже в стихах Бенедикта Лившица находим «странности» на сей счет; он часто упоминает, например, Босха. Хотя стихотворения Лившица были совсем не «футуристичны», они были важны для его друзей. Николай Бурлюк, друживший одновременно и с Лившицем и с Гнедовым, упоминает Босха в своем докладе о живописи Филонова: «3. Средневековые традиции. Иероним Босх. Леонардо да Винчи» (Е. Ковтун: Из истории русского авангарда. П. Н. Филонов), в: Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1977 год, Л.: Наука, 1979, с. 224).
Лившиц печатался в журнале «Аполлон», в котором однажды появилась статья о живописи Босха, сопровождавшаяся большим количеством тоновых репродукций (см.: А. Трубников: Демонизм Иеронимуса Босха, Аполлон, 1911, № 3.). В тексте статьи – немало мест, которые полезно сопоставить с иными футуристическими текстами или, что еще важнее, идеями. Например, отмечу описание времени Босха: «век войн, болезней, пожаров, галлюцинаций, чумы, голода, проказы, инквизиции и волшебства» (с. 10). Всего одна строка дает идею «перечисления», выраженную вполне в стихотворении Крученых «Эф-луч»:
Но и всё оно вполне «босховское», иной раз просто описывающее фрагменты «Алтаря земных наслаждений» (особенно это явно в случае с «героем» стихотворения:
– ср. прозрачные шары у Босха, заполненные людьми, или «хвостатый» оранжевый шар: от человеческого лица в отверстии исходит поток стеклянного света).
На этой же странице «Аполлона» описание шабаша «даёт темы» другим футуристам: «пьют кровь детей, кормят причастием жаб» (для ср. у Маяковского – «я люблю смотреть как умираю дети»; у Давида Бурлюка – «доители изнуренных жаб»). На с. 13 описаны «маникор» (питающийся человеческим мясом, имеющий красное лицо, желтые глаза и шею скорпиона – на него похожа «быкоглавая аудитория» в поэме Сергея Подгаевского «Эдем») и «базилик» (царь змей, столь ядовитый, что он светился ядом и этим светом отравлял растения и птиц – к истории псевдонима Василиска Гнедова), на с. 14 дана тема Велимиру Хлебникову для его пьсы «Чортик»: «теперь черт может шутить, балагурить…».
В статье подчеркнута главная особенность Босха, его способность к соединению разнородных элементов в единое целое: «Босх перемешал все царства природы, даже растительный мир и неодушевленные предметы» (с. 13; см. также с. 12, где описаны «соединения» Босха). Если эта статья и не была основанием для «словотворчества», то она вполне могла подтолкнуть Гнедова к «строкообразованиям» в «Небокопах», где разнородные слова сплавлены в целое, подобно персонажам Босха, составленным из разнородных элементов.
Но еще важнее для поэтов были фрагменты картин, которыми статья иллюстрирована. Именно здесь – исток многих образов в стихах Крученых. Например, его «голову увенчавши горшками» прямо отсылает к «Садам земных наслаждений» (в «Аполлоне» фрагмент назван «Адом»), где есть невероятное существо, проглатывающее и пропускающее сквозь себя человеческие фигуры, голова этого «лесного учителя» увенчена печным горшком («мотив проглатывания» был заказан Крученых Ольге Розановой для обложки его книги «Чорт и речетворцы» в 1913 году).
Но и «пята» для «Алатыря» Гнедова фрагментирована здесь же: скорпионно-металическая «птица» с громадным клювом влезла в рыцарский шлем, с гребня которого свешивается отрубленная человеческая ступня. Репродукции-фрагменты вообще обладают удивительным свойством актуализации: вокруг шлема есть и другие ступни и даже ноги (персонажей, «оставшихся за кадром»).
Но самая важная иллюстрация в «Аполлоне» – это деталь «Ада» последователя Босха Pieter Huys (вежливо названного по-русски Хейсом). Фрагментом запечатлена пародия на рыцарский турнир: мужчина верхом на гусе выбивает из седла женщину, сидящую на курице. Замечательны детали – у гуся лошадиные ноги, у курицы – человеческие; и гусь и курица обуты в деревянные сабо. Наездник верхом на гусе – это «герой» стихотворения Крученых «Весна гусиная»(см. об этом в кн.: Игорь Бахтерев: Зимняя прогулка и другие пьесы, Madrid: Ed. del Hebreo Errante, 2002).
Для истории поэзии (стихосложения, стихометрики) очень важна деревянная обувь, которую носила вся средневековая Европа и звук которой – непременная составляющая общей звуковой партитуры времени (любопытно, что деревянная обувь используется дзенскими монахами и сейчас во время ритуалов; о влиянии таковых на теорию звука у композитора XX века см.: Johnathan Cott: Stokhausen, conversations with the Composer, New York: Simon and Schuster, 1973). О роли ступни в поэзии говорил Осип Мандельштам, – «„Inferno“ и в особенности „Purgatorio“ проявляет человеческую походку, размер и ритм шагов, ступню и ее форму. Шаг, сопряженный с дыханием и насыщенный мыслью, Дант понимает как начало просодии» (Ossip Mandelstam: Gespriich liber Dante, Leipzig und Weimar: Gustav Kiepenheuer Verlag, 1984, S. 14).
Имея ввиду звук деревянной обуви, необходимо вернуться к Босху. Разумеется, поэты-футуристы знали его не только по воспроизведениям в журнале «Аполлон». Ярким примером тому служит «Искушение грешника» Велимира Хлебникова, где «всё было лишь дупла в дебле пустоты» (см. в: Велимир Хлебников: Стихотворения, поэмы, драмы, проза, М., 1986, с. 275.), – «пустотные формы» присутствуют у Босха не только в «Искушении св. Антония», но всегда связаны с деревом и «деревянностью».
Поделиться книгой: