Говорите, что любите? Что хочется близко, Вкрадчиво близко, около быть? Что город, сердце ваше истискав, Успел ноги ему перебить?! И потому и мне надо На это около ответить нежно, по-хорошему?.. А сами-то уже третью неделю кряду По ковру моего покоя бродите стоптанными калошами! Неужели ж и мне, в огромных заплатах зевоты, Опять мокробульварьем бродить, когда как сжатый кулак голова? Когда белый паук зимы позаплел тенета Между деревьями и ловить в них переулков слова?! Неужели ж и мне карточный домик Любви строить заново из замусленных дней, И вами наполняться, как ваты комик Набухает, водою полнея?! И мне считать минуты, говоря, что они проклятые, Потому что встали они между нас?.. А если я не хочу быть ватою? Если вся душа, как раскрытый глаз? И в окно, испачканный злобой, как мундштук никотином липким, Истрепанный, как на учебниках переплёт, Одиноко смотрю, как в звёздных строках ошибки… Простите: «Полюбите!» Нависли крышей, С крыш по водостокам точите ручьи, А я над вашим грезным замком вышу и вышу Как небо тяжелые шаги мои. Смотрите: чувств так мало, что они, как на полке Опустеющей книги, покосились сейчас! Хотите, чтобы, как тонкий платок из лилового шелка, Я к заплаканной душе моей поднес бы вас?! «Не может выбиться…»
Не может выбиться Тонущая лунная баба из глубокого вздоха облаков. На железной вывеске трясется белорыбица Под звонкую рябь полицейских свистков. Зеленый прибой бульвара о рыжий мол Страстного Разбился, омыв каменные крути церквей. И здесь луна утонула. Это пузырьки из ее рта больного – Булькающие круги фонарей. На рессорах ветра улыбаться бросить Ржавому ржанью извозчичьих кляч. Крест колоколен строг, как проседь, Крестом колоколен перекрестится плач! И потекут восторженники, как малые дети, Неправедных в рай за волосы тянуть. Мое сердце попало в реберные сети И ушлое счастье обронило путь. Но во взметы ночи, в сумеречные шишки, В распустившиеся бутоны золотых куполов, Мысли, летите, как мошки, бегите как мышки, Пробирайтесь в широкие щели рассохшихся слов. С кругами под глазами – колеями грусти, С сердцем пустым, как дача в октябре, – Я весь, как финал святых златоустий, Я молод – Холод, Прогуливающийся по заре. И мой голос громок; его укрепил я, кидая Понапрасну Богу его Отченаш; И вот летит на аэро моя молитва большая, Прочерчивая в небе след, как огромный карандаш. Аэроплан и молитва это одно и то же! Обоим дано от груди земной отлетать! Но, Господи Маленький! Но, Громадный Боже! Почему им обоим суждено возвращаться вспять?! «За ветром в поле гонялся, глупый…»
За ветром в поле гонялся глупый, За ребра рессор пролетки ловил – А кто-то солнцем, как будто лупой, Меня заметил и у моста схватил. И вот уж счастье. Дым вашей походки, Пушок шагов я ловить привык. И мне ваш взгляд чугунен четкий – На белом лице черный крик. Извиняюсь, что якорем счастья с разлету Я за чье-то сердце зацепил на земле. На подносе улыбки мне, радому моту, Уже дрожит дней ржавых желе. Пусть сдвинуты брови оврагов лесистых, Пусть со лба Страстного капнет бульвар – Сегодня у всех смешных и плечистых По улицам бродит курчавый угар. Подыбливает в двери, путается в шторе, На жестком распятии окна умирает стук. Гроздья пены свесились из чаши моря, Где пароход, как странный фрукт. Тени меняют облик, как сыщик, Сквозь краны подъездов толпа растеклась, И солнце играет на пальцах нищих, Протянув эти пальцы прохожим в глаз. Ну, ну! Ничего, что тону! Врешь! Еще вылезу закричать: Пропустите! Неизменный и шипучий, как зубная боль; Потому что на нежной подошве событий Моя радость жестка и проста, как мозоль. «Знайте, девушки, повисшие у меня на шее, как на хвосте…»
«Но всё, что тронет, – нас соединяет,
Как бы смычок, который извлекает
Тон лишь единый, две струны задев».
Рильке Знайте, девушки, повисшие у меня на шее, как на хвосте Жеребца, мчащегося по миру громоздкими скачками: Я не люблю целующих меня в темноте, В камине полумрака вспыхивающих огоньками, Ведь если все целуются по заведенному обычаю, Складывая раковины губ, пока Не выползет влажная улитка языка, Вас, призываемых к новому от сегодня величию, По-новому знаменем держит моя рука. Вы, заламывающие, точно руки, тела свои, как пальцы, хрупкие, Вы, втискивающие в туннели моих пригоршен вагоны грудей, Исхрипевшиеся девушки, обронившие, точно листья, юбки, Неужели же вам мечталось, что вы будете совсем моей?! Нет! Не надо! Не стоит! Не верь ему! Распятому сотни раз на крестах девичьих тел! Он многих, о, многих, грубея, по-зверьему Собой обессмертил – и сам помертвел. Но только одной отдавался он, ею вспенённый, Когда мир вечерел, надевая синие очки, Только ей, с ним единственной, нет! В нее влюблённый, Обезнадёженный вдруг, глядел в обуглившиеся зрачки. Вы, любовницы милые, не притворяйтесь, покорствуя, Вы, раздетые девушки, раскидавшие тело на диван! Когда ласка вдруг станет ненужной и черствою, Не говорите ему, что по-прежнему мил и желанн. Перестаньте кокетничать, вздыхать, изнывая, и охать, и, Замечтавшись, не сливайтесь с мутною пленкой ночей! На расцветшее поле развернувшейся похоти Выгоняйте проворней табуны страстей! Мне, запевшему прямо, быть измятым суждено пусть! Чу! По страшной равнине дней, как прибой, Надвигаются, катятся в меня, как в пропасть, Эти оползни девушек, выжатых мной! В этой жуткой лавине нет лиц и нет имени, Только платье, да плач, животы, да белье! Вы, трясущие грудями, как огромным выменем, Прославляйте, святите Имя Мое! Быстрь
Монологическая драма Жанне Евгеньевне
Кожебаткиной –
в знак уважения и преданности.
ГОВОРЯТ:
Лирик. Сторож. Женщина. Мужчина. Другой. Третий. Грузовик Чичкина. Трамвай. Старики. Девочка. Невеста. Газетчик. Юноша. Поэт-академик. Влюбленный. Разносчик. Из 1-го этажа. Из 2-го этажа. Равнодушная. Биплан. Голос. Из бельэтажа. Любимый поэт. Голоса из толпы. Другой. Художник. Крики из толпы. Критик. Мотор. Приват-доцент.
ДЕЙСТВУЮТ:
Сандвичи, газетчики, толпа, пожары, шум, гул, звуки, пожарные автоматы, дома, наряд Армии Безопасности, голова Лирика, думы Лирика, мотор, кусающий Лирика, предметы, аэропланы, моторы, небоскребы, комоды, кровати, динамомашины, вывески, крыши, аэро, жандармские аэропланы, рекламы, дом с незакрытой стеной, улица, площадь, пожарная автомобилья, тэф-тэф похоронного бюро, гроб, труп, башенные часы, стрелки часов, мотор, ворвавшийся в небо, обрушившийся дом, мотоциклы, вопли, огни кинематографа.
Действие первое
Площадь. Вечер. Волны шума и валы гула, из которых выбиваются брызги звуков. Площадь иногда повертывается кругом, авансцена оказывается позади. Иногда свет на площади гаснет и действие ведется на вдруг загоревшихся улицах. Ходят сандвичи, и кричат газетчики. Толпы народа. Трамвайное движение. Шмыганье моторов. Часто вспыхивают пожары, и грохот пожарных автоматов почти заглушает разговор.
Лирик
Эй, прохожие в котелках, в цилиндрах и в панама! Вы думаете – это трамвай огромной электрической акулой Скачет по рельсам, расчесывая дома Массивной гребенкой широкого гула?! Тащите на площади сердца спать! Смотрите: как блохи В шерсти дворняжки, в мостовой не устали скакать Мотоциклов протертые вздохи. А у электролампы кровью налились глаза, И из небоскребного подъезда, приоткрытого немножко, Вытекла женщина, как слеза, Как слюна, женщина, одетая в весеннюю окрошку. Клубится, Дымится Перезвон, Смуглеет шум и вспых увертливого крика. Я вчера слышал, как мотор потерял стон, Который вдруг съежился дико. У меня вчера по щеке проходил полк солдат, А сегодня я его доедаю, как закуску, И пляшут дома вперед-назад, Одетые в вывесочную блузку. Подбегает сторож. На нем кокарда Социалистического Государства. Через плечо сумка.
Сторож
Эй! Ты потерял Кусок своего сердца – вон там, на углу, Где трамвай сошел с рельс от этого. Лирик
Столько сердец я уже покупал! И в каждом находил иглу И маленькую юродивую мглу. Женщина
(Спрыгивая с крыши)
А сердце рябое, словно намазанное икрою кетовою. Неужели ты каждый день рождаешь стишки? Каждый день ты беременеешь от событий, А к ночи бумага протягивает жест акушерской руки, Чтоб вытащить звучные прыти Твоих стихов, – и тебе не надоест? Смотри, как разбухла . . . твоей души! Она раскрыта, как до одиннадцати подъезд, А в твоем мозгу рифмы ползают, как вши, Живот твоего сердца от напряжения высох, Под глазами провалы, как от колес. Неужели Напрягаются снова мускулы мятежа? Врывается Грузовик Чичкина.
Грузовик
Тррррр! Близок! Мятеж ощетинился иглами ежа. Мои дымовые хвосты обтрепались и поредели; Трррррр! Я сморщился, как лягушачий скелет. Трррррр! Мои ноги от водянки распухли. Вы все прокисли, вы все обрюхли, Каждый из вас глупее, чем этот поэт, Который всё пишет, пьет, пишет и пьет ирруа, Обвивает вокруг себя водосточные трубы И думает, что это боа – Констриктор, и целует у небоскребов оконные губы. (Взрывается.)
Лирик
Так ведь меня же разобрали трамваи до конца, Вдоль, и поперек, и навзрыд. Лают авто. У меня полысела радость лица, А небо запахнуло от холода пальто. У пальто отлетела одна пуговица от борта И виснет на огненной нитке, А люди глупые вопят: «Метеор-то!» Я дроблюсь в неистовой пытке. С противоположного тротуара спрыгивает дом и пробирается сквозь гущу движения послушать лирика. Какой-то трамвай в бешенстве стал на дыбы.
Посмотрите, близорукцы! Я наступил Бипланом на юбку вальсирующих облаков! У моих стихов Нет больше рявкающих сил, А вместо них выросла сотня слоновьих клыков. И моя пытка длинна, как хобот слоновий, Мне кажется, что я и сам слон – Такой я большой и добрый, и столько из меня течет крови, А город вбивает мне в уши перезвон. Перезвон влез в мой слух, стал жутким и рослым, Сдавил щипцами идей мою розовую похоть. Меня город мотором сделал, и я сюда послан, Чтобы вас научить быстреть и не охать. Женщина
Ты никогда не видал, как море зелено-железные завитки Прибоя вплетает в косы прибрежий?! Лирик
Зато у меня миллион и еще четыре руки, А искренность всё реже. Только это ничего. Можно водку Пить и без салата густого; Я вчера утром завязил в асфальте мою походку, Зато выиграл в лотерее-аллегри корову. Женщина
Ты растратил мысли, как спички. Купи новую коробку – это стоит пустяки; А то смешно: у тебя кружевные лифчики, А на глазах продранные чулки. Ты косишь правым сердцем! Сторож
А левое Трамвай расплющил! Трамвай
Мммммммпушшш! Лирик
Эй, здравый смысл – тубо! Куш! Я – голенький! Но меня зовут королевою. Потому, что только на меня время льет холодный душ, Ведрами дней меня окачивает впопыхах. Ко мне небрежные протягивают виадуки, Хватают меня за шею, колышатся в моих глазах Эти стопудовые, литые руки. Только для меня сквозь ресницы портьер блестят зрачки люстр, как головки на вербе, А век, сквозь слезы, мне предлагает многотронье. А я удивленно, как ставший отцом апаш, Обещанье кидаю в мозг ваш. Электричеством вытку Вашу походку и улыбку. Вверну в ваши слова лампы в тысячу свеч, А в глазах пусть заплещется золотая рыбка И рекламы скользнут с индевеющих плеч. А город в зимнем белом трико захохочет И бросит вам в спину куски ресторанных меню, И во рту закопошатся куски нерастраченной мочи, И я мухой по вашим губам просеменю. А вы, накрутив витрины на тонкие пальцы, Скользящих трамваем огненные звонки Перецелуете, глядя, как валятся, валятся, валятся Бешеные минуты в огромные зрачки. Я, обезумев, начну прижиматься К вспыхнувшим бюстам особняков, И ситцевое время с глазом китайца Обведет физиономию стрелкой часов. Так уложите, спеленав, сердца в гардеробы, Пронафталиньте ваш стон, Это я вам бросаю с крыши небоскреба Ваши привычки, как пару дохлых ворон. Старики
От твоих слов теплеют наши беззубья и плеши, Ты, наверное, вешний! У тебя такая майющая голова, Мы, как молочко, пьем твои слова! Лирик
Вы думаете, я с вами шамкать рад! Ведь вы только объедки, Вам каждому под пятьдесят; Двадцать лет назад Вы уже были марионетки! А теперь вы развалились по всем Частям, и к вам льнет черной мастью взлохмаченная лопатой могила, От вас пахнет загробьем, вы не надушились совсем Жизненной брыкающейся силой. Юноши
Но мы не успели постареть, и хоть Нам ты вывороти своей души карман со словами! Лирик
А зачем Вы унесли свою плоть И сами Заложили ее в ломбарде?! Я не кий, чтобы вами, Как шарами, Играть на огромном городском биллиарде. Смотрите, Вот вы стоите Огромной толпой, Толпой огромною очень, А я вас бью, и никто, с кошачьей головой, Не бросит ответно мне сто пощечин. Смотрите, Вот вы стоите, А воздух нищий, Как зеркало, и в нем отображено Каркающее, летящее кладбище, – Разве не похоже на вас оно? (Растет.)
Разбиваете скрижали и кусками скрижалей Выкладывайте в уборных на площади полы! Смотрите, вас заботы щипцами зажали, И вы дымитесь, клубясь, как сигара средь мглы. Из ваших поцелуев и из ласк протертых Я сошью себе прочный резиновый плащ И пойду кипятить в семиэтажных ретортах Перекиси страсти и цианистый плач. Чу! Город захохочет из каменного стула, Бросить плевки газовых фонарей, Из подъездов заструятся на рельсы гула Женщины и писки детей. А вдруг это не писки, а мои мысли, задрав рубашонки, Шмыгают судорожно трамваем меж. Они привыкли играть с черепахой конной конки, А вместо матраца подкладывать мятеж Огненный, как небоплешь. Еще растет. Показывается наряд Армии Безопасности, окружающий лирика. У лирика трескается голова, и думы выползают, как сок из котлеты. Лирик ловит у себя на ноге мотор, который кусал его. Предметы собираются и слушают его. Аэропланы птичьей стаей кружатся около его головы: некоторые, более доверчивые, садятся на его голову. Толпа моторов собирается у ног. Из небоскребов выползают комоды, кровати, динамомашины. Несколько вывесок и крыш аплодируют говорящему. Юноши недовольно слушают. Лирик нагибается и прикуривает сигару о фонарь.
Вы думаете, я пророк и стану вас учить, Как жить И любить, Как быть К силе ближе?! Да из вас можно только плети ссучить И бить Плетьми вас самих же. Вы все глупые, как критики, вы умеете только Выставляться картинами на вернисаже, Чтоб приходили женщины с мужьями, садились за столик И вас покупали на распродаже; И, даже Повешенные в спальне, боитесь вылезть из рамы, И у вас хватает Трусости смотреть, Как около вас выползают Из юбок грудастые дамы, Перед тем, как ночную рубашку надеть! А вы висите смирно Вместо того, чтоб вскочить и напасть На лежачую И прямо В лицо ее жирное Швырнуть, как милость, беззрячую И колючую страсть. Измять, изнасиловать, проглотить ее, – Торопливую служанку прихоти! – Ну, чего вы развесили глупцо свое, Точно манекены из резины При выходе Из магазина?! (Опирается на каланчу.) Это мне было скучно, и потому Я с вами Болтал строками Веселыми, А теперь я пойду ворошить шатучую тьму, В небоскребные окна швыряться глазами Голыми. Это я притворялся, чтоб мои пустяки Жонглировали перед вами, а вы думаете, что это откровенья! Посмотрите, у меня уже только четыре руки, Но зато солидные, как мои мученья. А эта женщина боится пойти со мной, У нее такое хилое тело, с головы до пяток, Ей кажется, что она влезет в меня с головой, А я проглочу женщин еще десяток. Поэт-академик
(Торжественно, пророчески и задушевно)
Благословляю разрушителя! Ты – пуля, молния, стрела! Но за меня, за охранителя Святынь людских, – и тьма, и мгла. Пусть на́-душу твою покатую, Как крыша, каплет солнца дождь. С тобой сражусь, клянусь Гекатою, Я, книг и манускриптов вождь. Ты – с дикой силой авиации Меня разишь, свиреп и дик, Но тайной чарой стилизации Я трижды изменяю лик. Ты – резкой дланью электричества Проникнешь ли в глухой альков, Где панцирь моего владычества – Святая пыль святых веков; Где, как вассал пред королевою, Склоняюсь я в венке из звезд, Где сатане творю я левою, А правою – могучий крест, Где, кудри русые иль черные На седину переменив, Найду в листах мечтой упорною Я Пушкинский иероглиф. Дано судьбою мне печаль нести И песнь с востока на закат. Над башнею оригинальности Мое лицо, как циферблат. И ты, кто родствен с бурей, с птицами, Следи зрачками вещих глаз, Как на часах в ночи ресницами Я укажу мой смертный час. Лирик
Бросайтесь в Ниагару потому, что это обыкновенно, Потому, что ступенится площадь домами. Вы слышите: из-за угла воет надменно Огромный аэро с кометистыми хвостами. Громоздится вскрик у руля высоты, Спрыгивает похоть в экстазе, У нее моторы прыгают в каждой фразе, Она оплевывает романтику и цветы. И в ее громоздкий живот запрячусь я на ночь, Что уррра с новой мощью поутру кричать. А нас каждого зовут Иван Иваныч, И у каждого на глазу бельмится мать. Вы умеете только говорить по телефону, А никто не попробует по телефону ездить, Обмотайтесь, как шарфом, моим гаерским стоном. Вы, умеющие любовниц только напоказ созвездить! Члены Армии Спасения приближаются и пробуют задержать Лирика, но он – такой большой, колоссальный, легко расшвыривает их. Аэро, о котором говорил лирик, близко. Оно огромное, под стать лирику. Вырвавшись от назойливцев, лирик вскакивает в аэро и поднимается. Немедленно целые отряды жандармских аэро нападают на лирика, но он крошит врагов, и получается дождь падающих аэропланов.
Ведь если меня хотят схватить городовые, Так это пустяки. До свиданья. Тра-та-та-ту! Тра-та-та-ту! Носите на душах мои пощечины огневые До нового плевка на Кузнецком Мосту. Улетает.
Действие второе
Улица. Быстрая смена дневных реклам. Ближний дом с незакрытой передней стеной: все квартиры видны. Улица всё время дрожит, точно на нее смотрят в бинокль, перевертывая его, – она то страшно увеличивается, то ребячески уменьшается.
Влюбленный
Снова одинок… Снова в толпе с ней… Снова полосую воздух широкобокими криками, как плетью. Над танцем экипажей прыгают, с песней, Негнущаяся ночь и одноглазый ветер. Равнодушная
Загоревшие от холода дома и лысина небесная… Вывесочная татуировка на небоскребной щеке… Месяц огненной саламандрой взлез, но я Свой обугленный зов крепко зажала в руке. Проходят. Над кружится планирующий спуск биплана, с которого кричит
Лирик
Но-но! Моя лошадка! Я поглажу твою шею, Взмыленную холодом. Не вертись! Здесь нет вокруг далеко луж! Эй, не балуй! Правее, правее, правее, правее! Не задень, конь мой, Голубой Небесный околыш! Ты помнишь: я кричал дуракам: «Бросьте ком Мин тупых и гладких, как плеши!» Ну, что ты вертишь хвостиком, Словно пишешь письмо вон этой пешей! (Спускается. Спрыгивает с биплана).
Она такая же глупая, как и все. Она каждый день Кладет на одну чашку тело, А на другую душу. И радуется смело, Если душа перетянула. Ей не лень Поутру считать: сколько будет – океаны плюс суша. У нее на грудях холодные объедки поцелуев мужа. А она ими голодного любовника потчует. Смешная! Она не понимает, что в луже Она Отражена С тремя грудями, как и прочия! Смотри: какую огромную каменную люльку Город для людей у времени купил, А я сейчас возьму каланчу и, как в свистульку, Буду дудеть в нее из последних сил. Биплан
Тррррр-та-ту-ту-та-книзззззу-от-трррра-та-ззззенита Ззэззевают-зззззрачки-тррррр-ззззэеленых-ззззиг-зззагов… Лирик
Эй, девушка, с глазами черней антрацита! Я у солнца выбил сегодня шпагу, Которую оно собиралось Вонзить в пухлые щеки Крита. Если бы ты знала, как оно перепугалось, Покраснело От испуга, пожелтело, Как канарейки; Покупало у меня жалость, Пока на веки его не легли облака, словно трехкопейки. Женщина
Сегодня в город прибежала ужасно перепуганная судьба, Что-то кричала, вроде Того, что умирает возле афишного столба, Обещалась быть подобной погоде, Переменчивой и нужной; «только спасите!» – кричит, Трясет бутафорией оккультных книг, Хлопает домами, трещит, Пищит, А из ридикюля выпрыгивает за мигом миг. Лирик
Чего же вы все закисли, как сосиски, Выжеванные, тощие, как брошюрки стихов?! Возьмите пальцы судьбы, как зубочистки, И ковыряйте ими между гнилых веков. Если мир развалился уютно в каменном стуле И хрюкает хлюпаньем хлябких калош, Так это потому, что секунды – пули Оставили следы, которых не сотрешь; Потому что старая, дряхлая истина докурена, А кому охота курить окурки, если есть папиросы. Жгите Голубиную книгу! в обложке лазури она! Человечество при смерти от книжного поноса! Голос
Если б построить башню… Другой
Да, да! Башню громадную И вскарабкаться на небо! Там, вероятно, тепло. Там уютно, там зала такая необъятная, Где ангелы поют светло. Лирик
Да неужели вы не знаете, что все . . . . . . охрипли, Что у них пополневшие голоса! Они и петь-то отвыкли С тех пор, Как в проходной двор Обратились . . . . . . У . . . . . . пропали бицепсы и сердечные мускулы, Они стали похожи на мопсов толстых; Только и делают, что поднимают воронки ветра узкие, Как фужеры, и рычат тосты. Шейте из облаков сорочки бессвязно, На аршины продается лунная бахрома. Художник
Он всё врет! Сверху косматый город кажется только грязной Скатертью, на которой крошками набросаны дома. И наше счастье, что любовь не спустили мы С камнем на шее в муть его лирических валов. Лирик
О да! Я знаю: весь мир – это длинная, нервущаяся кинемофильма Окровавленных, прыгающих женских языков. Художник
Как на крыльях мельницы, в водовороте событий Ты, желающий жить, успел истлеть! Лирик
