Как душу мне сдержать, чтобы к твоей Она не прикасалась? Как поднять Ее к другим предметам над тобою? Хотел бы дать покой я ей Вблизи чего-нибудь, что скрыто тьмою, В том месте, где не стало б всё дрожать, Когда дрожишь своей ты глубиною. Но все, что тронет, – нас соединяет, Как бы смычок, который извлекает Тон лишь единый, две струны задев. В какую скрипку вделаны с тобою? Какой артист нас охватил рукою? О, сладостный напев! Восточная песнь
Не побережье ль это наше ложе? Не берегли, и мы на нем лежим? Волнение грудей, меня тревожа, Над чувством возвышается моим. И эта ночь, что криками полна, – Грызутся звери, вопли испуская – О, разве не чужда нам ночь глухая? И разве день – он, тихо возникая Извне, грядет, – нам ближе, чем она? Друг в друга так нам надобно войти, Как в пестик пыль цветов с тычинок входит. Безмерного вокруг нас много бродит, На нас бросаясь дико на пути. Пока сближаемся мы, не дыша, Чтобы его вблизи не увидать, Оно внутри нас может задрожать: Изменою наполнена душа. Абисаг
I Она лежала. Юная рука К старевшему прикована слугами. Лежала долго подло старика, Слегка напугана его годами. И иногда, когда сова кричала, Вращала в бороде его свое Лицо. И вот Ночное восставало С трепещущим желаньем вкруг нес. И с ней дрожали звезды. Аромат Искал чего-то, в спальню проникая, И занавес дрожал, ей знак давая, И тихо следовал за знаком взгляд. Осталась все же возле старика И Ночь Ночей ее не побеждала, Близ холодевшего она лежала, Нетронутая, как душа, легка. II Король мечтал о днях ушедших в мрак, О сделанном и думал над мечтами И о любимейшей из всех собак. – Но вечером склонялась Абисаг Над ним. И жизнь его лежала так, Как будто брег заклятый под лучами Созвездий тихих – под ее грудями. И иногда, как женщины знаток, Ее неласканные узнавал Уста король сквозь сдвинутые брови И видел: чувства юного росток Себя к его провалу не склонял, И, слушая, король, как пес, дрожал, Ища себя в своей последней крови. Давид поет перед Саулом
I. Царь, ты слышишь: струны порождают Дали нам и мы по ним идем. Звезды спутанной толпой сверкают. Падаем мы на землю дождем И под ним вокруг все расцветает. И цветут, кого ты знал когда-то Девами, но женщины теперь. Манят. Слышишь ты их ароматы? Стройных отроков, одетых в злато, Потаенная скрывает дверь. Я хочу, чтоб песнь все принесла Вновь тебе. Колышатся, пьянея, Звуки. Ночи, царь, твои! Тела, Ослаблявшие твои дела, Были чудны красотой своею. Кажется, что рой воспоминаний Я сопровождаю, их в тумане Чувствуя. Какой игрой сумею Передать их смутный стон желаний?! II. Царь! Владевший всем! Все переживший Царь! Ты жизнью громкою своей Нас преодолевший и затмивший! О, сойди же с трона и разбей Арфу, струны утомивший! Словно древо павшее – она. Меж ветвей, носивших плод бывало, Смотрит дней грядущих глубина, Но – увы – об них я знаю мало. Не вели близ арфы мне дремать! О, взгляни на молодые руки! Неужель не могут извлекать, Царь, как ты, они из тела звуки? III. Царь! Во тьму уходишь, но мой звук Над тобою власть еще имеет. Не разбита песнь моя! Вокруг, О, взгляни, вокруг все холодеет. И сердца – твое, царь, заблудившись, А мое, осиротев, – в твоем Гневе-облаке повисли, слившись, Стиснутые в бешенстве своем. Видишь: мы меняемся с тобою. Делается духом плоть. Пока Близ тебя, царь, юноши рука, Я ж держусь за руки старика, Станем мы кружащейся звездою. Морг
Лежат, как будто должно им такое Последнее изобрести деянье, Чтоб с этим холодом, самих с собою Их примирить и завершить слиянье. Ведь все вокруг них ждет еще конца. Какое имя мертвое хранила Одежда их? Смывали с их лица Отчаянье. Оно не отходило И их уста отмытые молчат И бороды колючею волною Расчесаны служителей рукою, Затем, чтоб зрители не отшатнулись. Глаза за веками перевернулись И внутрь обращен теперь их взгляд. Пантера
Хранить в себе, решоткой утомленный, Не в силах ничего пантеры взгляд. Ей мнится: есть лишь прутьев миллионы, Мир прутья за собою не таят. И ног могучих мягкий шаг упруго Вкруг места одного всегда кружит, Он, как метанье Силы возле круга, Где Воля оглушенная стоит. Лишь изредка зрачкам, освобожденным От век тяжелых, образ предстает; По членам неподвижно-напряженным Пройдя, он в сердце медленно замрет. Поэт
О, час! От меня улетая, Ты ранишь меня своим крылом. Один. Что делать – не знаю, С моими устами, с ночью и днем? Возлюбленной нет; нет покоя, Нет места, где быль бы приют! Вещам отдаюсь я, но, мною Переполняясь, меня отдают. Последний вечер
И ночь и дальняя езда. Куртины И тихий парк наполнил войска гул. Он поднял взор от клавесина, Еще играя, на нее взглянул. Так смотрят в зеркало. Была полна Его чертами юными она. Его печаль в них. С каждым звуком песни Они казалися еще прелестней. Но вдруг – как бы исчезло все. Она Поникла с болью в нише у окна, Держась рукой за сердца стук упорный. Игра умолкла и туман седой Снаружи вполз. До странности чужой Стоял с главою мертвой Чако черный. Detlav von Liliencron
Tiefe Sehnsucht
Подснежник! Первый мой привет Срываю я, чтоб приколоть Тебя к себе на шляпу. Подснежник! Первый мой привет Я встарь сорвал, чтоб приколоть Возлюбленной на шляпу. Осень
Астр цветенье. Из эфира Луч скользит слабей меж роз, Ждущих смерти от секиры, Что взметнет палач-мороз. В рощах бурой краски боле, Листья в воздухе дрожат; Неподвижно лес и поле В синем аромате спят. Персик на стене у сада, Аистов предзимний лет, Осени печаль, отрада, Розы блекнут, зрелый плод. Heinrich Heine
«Любимый образ твой во сне…»
Любимый образ твой во сне В младенчестве являлся мне И с кроткой ангельской красой Был сходен, бледный и больной. Лишь губы ярки, но своим Лобзаньем смерть прильнет и к ним. Погаснет горний свет лучей Сиявший из святых очей. «Дорогой старой я снова бреду…»
Дорогой старой я снова бреду, По улицам знакомым И к дому возлюбленной прихожу, Стою пред пустынным домом. И улицы страшно пусты… Проклятая мостовая! И рушатся зданья на голову мне И я тороплюсь, убегая. «Кто впервые любит, пусть…»
Кто впервые любит, пусть Без взаимности – тот бог; Тот же, кто вторично любит Без ответа – тот глупец. Я – глупец такой: люблю я Снова, снова без ответа, Звезды, месяц – все смеется И смеюсь я, умирая. «Когда лежу на постели…»
Когда лежу на постели И ночью и пледом овит – Твой милый, нежный образ Приветливо глядит. Когда же сон украдкой Глаза мои тихо сомкнет – И в сон мой осторожно Твой образ проскользнет: И даже сон рассветный Не унесет его: Храню весь день твой образ Близ сердца моего. «В светлице девушка дремлет…»
В светлице девушка дремлет И месяц, дрожа, глядит. Извне как-будто бы звуки, Как-будто бы вальс звенит. «Взгляну из окна, кто мешает, Лишает покоя и сна?» Скелет играет на скрипке И поет внизу у окна: «Однажды мне вальс обещала, Но не танцовала. Пойдем На кладбище! Бал там нынче. Мы спляшем с тобой вдвоем!» И девушку манит из дому, Она влечется во след. Играя на скрипке и с пеньем, Спешит впереди скелет. Он пляшет, играет и скачет, Стучат его кости все И клонит, клонит свой череп Он в лунной злой полосе. Richard Dehmel
Ночная молитва невесты
Я с ложа вдаль к тебе взыванье, Любимый, шлю, тебя маня. О, если б знал: каким страданьем Жжет одиночество меня! И в сновиденьях приближая, О, мир, позволь его обнять; Земле подобно обвивая, Мне солнца поцелуй принять И силы выпить огневые И вновь метать в него огнем, Пока пыланья неземные Не бросят на земь нас вдвоем. О, мир! О, светлый мир блаженный! О, ночь томления и мук! О, Солнце! Сон земли священной! О, мой любимый! Мой супруг! Маски
Нет, Ты не тот! Седой храмовник! Плечи Прикрыты панцырем и в пестром зале На панцыре мерцающие свечи Тона таинственные начертали. Твой черный взгляд! Забрало на черты! Нет, Ты не тот, но Я есмь Ты! Нет, Ты не тот! Цыган со скрипкой! Пенье В кровавое грядущее кидаешь И довременное в огне растенье Кудрявой бородой напоминаешь. Твой серый взгляд! Под маску спрячь черты! Нет, Ты не тот, но Я есмь Ты! Нет, Ты не та! Царица сна! Ты розы Хранишь в косе, как-будто в туче темной, Близ асфоделей чистых скабиозы, Которые нежнее ночи томной. Твой карий взгляд! Вуалью скрой черты! Нет, Ты не та, но Я есмь Ты! Нет, Ты не тот! Мой светлый Пук! Колени Не спрятаны одеждой; вижу жутко, Что мертвому достойной будет пеней Твой жезл звенящий, дерзкий мой малютка. Твой взор стальной! Личину на черты! Нет, Ты не тот, но Я есмь Ты! Но Ты ли ты? Из зеркала виденье, О, домино, чьи взоры содроганий И красок полны! Тайное значенье, Лицо без маски, мне открой мечтаний! Но я ли то? Кивают мне черты!.. Смысл тайны… – Маска… – Есмь Я Ты? Paul Verlaine
Песнь Гаспара
Пришел я сиротой больным, Богат лишь кротостью во взглядах К народу в городских громадах И все сочли меня не злым. Я в двадцать лет был потрясен Влюбленностями огневыми И к женщинам пришел, но ими Красивым не был я сочтен. Я не был храбр, не за царя И не за честь родных селений – Я смерть искал в дыму сражений, Но смерть не приняла меня. Родился рано ль, поздно ль? Гнет Несу в томлении напрасном; Скорбь глубока и о несчастном Гаспаре помолись народ! Осенние ямбы
ПОСВЯЩАЕТСЯ E. S.
И снова вам, инициалы, Неведомые для других, Разочарованный, усталый, Я бедный посвящаю стих. Вы для меня теперь священней, Чем в дни любезной старины, И вам я шлю мой ямб осенний Из отдаленной тишины. Усталость
«По мне, отчизна только там.
Где любят нас, где верят нам».
М. Лермонтов Опять покорен грусти, мрачен, Я – одинокий – снова с той, Чей взор пленительный прозрачен И полон юной красотой. Но ныне с кроткой укоризной Встречают запылавший день И страх пред новою отчизной И недоверчивая лень. Нет! Не увлечь меня мятелям В земной простор, в далекий путь, Не взволновать твоим свирелям Мою задумчивую грудь. Еще вскипает над долиной Осенним солнцем небосвод, Но треугольник журавлиный Медлительно на юг плывет. Боль
Нависла боль свинцовой тучей С каймой кровавою вокруг. И ты изрыт тоской летучей, Многострадальный, нежный луг. Раскрылся плащ ночной и синий От леса и до камыша. В твоей измученной пустыне Теряется моя душа. За ней, бредя стопой тревожной В глухую ночь, в ночную тишь, Ты, сердце, песнею острожной Над осенью моей звенишь. Память
«Далёко ты, но терпеливо
Моей покорствую судьбе.
Во мне божественное живо
Воспоминанье о тебе».
Н. Языков Ты отошла за травы луга, В глухую осень, в камыши… Расплескивает крылья вьюга Над страшною тоской души Прислушиваюсь к милой флейте И к дальним шорохам сосны. Жестокую печаль лелейте. Мои отчетливые сны. Я вижу в снеге лабиринта, Где без дорог мои пути, Краснеет кровью гиацинта Твое последнее «прости!». Ты не могла, ты истомилась В слезах и бормотаньях встреч, И отошла, и закрутилась Змеею шаль вдоль смуглых плеч. Я не виню, что ты, больная. И уходила и звала. И вся цветная, вся хмельная С моих страниц ты уплыла. Но не кляни и ты, что ныне С губ помертвевших, ледяных В часы растерянных уныний К тебе слетает блеклый стих. Мне кажется, что ночью каждой И каждым утром, каждым днем, Когда объят предсмертной жаждой И смертным роковым огнем, – Ты проплываешь надо мною. Колебля тонкое копье, Дразня минувшею весною, Суля иное бытие. Волна – я знаю – беспощадна И снова не придет к камням, Но тешиться мечтой отрадно Изнеможденным берегам. Пруд
Я в мир принес унылый цвет Однообразный, скучный, серый И милой девушки портрет Я им писал, но с детской верой. И луч желания проник И разгорелся над работой И окружен любимой лик Таинственною позолотой. И очи синие синей Небесных, ангельских просторов, И руки тонкие нежней, Чем славословья горних хоров. Но для меня портрет уныл, Не вижу золота наряда; Как два креста с глухих могил, Два серых, неподвижных взгляда. Так мрачный, молчаливый пруд С его зацветшими водами Нам кажет блеск и изумруд Под золотистыми лучами, Но, ослепленный, отойди, Взгляни, коль ты отважно молод, И там в пруду, в его груди, Увидишь беспощадный холод. Осенняя мелодия
Люси.
По обезлиственному саду Мелькает красный сарафан, Спешит меж яблонь за ограду В речной затейливый туман. И на певучем коромысле, На двух крючках из серебра, Качаясь в такт шагам, повисли Два яркожелтые ведра. Ах! Нет! Не выйти, как и прежде, С реки с сияющим лицом, На смятой, встрепанной одежде Пыль не очертится кольцом! И не мелькнет в тяжелых косах Цветок пахучий жениха, Не будет стадо на откосах Щипать траву без пастуха! И радость золотого взгляда Задернет медленный туман; По обезлиственному саду Пройдет грустящий сарафан. Прогулка
Посвящается Алексею Сидорову.
Леса недвижные тревожно Обстали и спокойно я Бреду поляной, осторожно В траве минуя муравья. Каким-то сновидением нежным В измученном мозгу моем Плывет мечта о безмятежном, О драгоценном, о былом. О, радости! Былые сестры, Ушедшие в земную пыль! Тоска вонзает в душу острый, Жестокий, ледяной костыль. И только с отдаленной дачи Сквозь желтый, липовый вуаль Над беспощадной неудачей Рыдает жалобный рояль: «In questa tomba». О, лелейте Изысканную грусть, мечты! Уродливая смерть на флейте Покоит страшные персты. И алебастровые пальцы Играют зорю. Пой, пастух, И бесприютного скитальца Прими золоторунный дух! Предчувствие
Томлюсь один в бору сердитом В безлунную, глухую ночь. Чу! Где-то прозвенел копытом Конь, уносящий счастье прочь. Гори, гори, костер забвенья, Туманом выползает сонь! Покой! Иду без сожаленья В твой очистительный огонь! Пусть искры пляшут дикий танец И меркнут здесь, вблизи, вдали… Уж по щекам ползет румянец, Как зарево иной земли. И я страшусь прервать молчанье, Мое молчанье и огня. Гори, пылай, воспоминанье, Не мучь и не томи меня! Прости, напрасное стремленье, И отцветай, унылый стон: Над роковым костром забвенья Чертит круги предсмертный сон. Золотой мост
«Протянут Господа рукою
Меж ними золотистый мост».
Вадим Шершеневич. Под ветром тягостных томлений, Под бурей несвершенных дел Восторг цветущих сновидений, Как одуванчик, облетел. Твой шлейф крылатый, лебединый С моей тоскливой глубиной Я золотою паутиной Навеки переплел весной. Ты грезилась цветком горячим На нерастопленном снегу. Увы! И изнуренным плачем Тебе ответить не могу. Твоей весны полупрозрачной, Изнеженной не различил Я, распростертый мглою мрачной Над плитами моих могил. А ныне вихрь исступленный Печали, скорби и тоски По паутинке утонченной К тебе донесся от реки. Я сам не ведаю: над кручей Что всколыхнуло глубь мою Я вознесусь ли легкой тучей Иль вечной мглою простою?! Но чутко каждое движенье, О, нежная – я шлю тебе. Пойми бессменное томленье В моей губительной судьбе И на немеркнущем закате Окрест торжественно излей Ты в золотистом аромате Дрожание души моей. A Claire
Опять старинною вуалью Окутывает очи грусть… Читаю с жалобной печалью Мою судьбину наизусть. Грядущим людям, не усталым, Не расслыхать моих шагов, Мне не дойти хоть тихим валом До отдаленных берегов! Я их покоя не нарушу, К ним голос мой не долетит. Храните пасмурную душу, Истертые обломки плит. Доверчиво-прозрачна доля, Ее не заплетает мгла: Так замирает ветер в поле, Не долетая до села. Мой век мои стенанья спрячет, Как разговор подруги грудь; Я не грущу, что путь мой начат: Я знаю, что недолог путь! К ней
Ты встала медленно и строго, Как в поле факел золотой, Над юностью моей убогой И над моею темнотой. И я в костре весенней грезы Забыл тоску былых обид. Все ярче вспыхивали розы Моих измученных ланит. Ты отошла в сапфир навеки В иную твердь, в иной покой. Твои задумчивые веки Закрыл печальною рукой. И вот один. Прервать не смею Обеты сладкие мои. Над буйной юностью моею Пролит жестокий хмель любви. Лишь изредка в часы затиший Любовных плясок и огня Твой взгляд, как взор Мадонны в нише, Глядит с укором на меня. «Осенне-вкрадчивые тени…»
«Слышу, слышу шаг твой нежный
Шаг твой слышу за собой!»
В. Брюсов. I. Осенне-вкрадчивые тени От наклонившейся сосны; Меня на шаткие ступени Ведут заманчивые сны. И лестница все круче, выше И каждая ступень тяжка. Летучие шныряют мыши И с ними древняя тоска. Тебя я слышу, но не вижу, Но кажется, что ты идешь, Что где-то там, далече, ниже, Твоих шагов мерцает дрожь. О, нежная моя подруга! Тебя влеку, моя мечта, От выжженного солнцем луга На гвозди страшного креста. Но не робей! И затаенный Да не наполнит ужас грудь: С распятья легче к небосклону Нам будет руку дотянуть. И, кровью гордою алея, Звездой нарушим темноту! Не дай, Господь, мне, как Орфею, Пронзить глазами пустоту! II. Прости, прости мои печали, О, строгая мечта, прости! Я верю в розовые дали На вечереющем пути. Скрываю горестные вежды Под вуалеттой огневой, Но золотой вуаль надежды Весь в мушках грусти роковой. Какие б сны не ожидали За неизвестностью черты, За новым поворотом дали Увижу новые кресты. Приемлю вдумчиво и строго Их очертания во мгле: Я ведаю, что все от Бога На затуманенной земле. Благословение
«Да будет ясен жребий твой».
А. Пушкин. …К тебе, как горестный скиталец, Пришел я снизу, от реки; Благословляю каждый палец Прозрачной девичьей руки. Да будет звездноголубая Твоя весна, как ты, нежна! Тебя я всю благословляю, Моя смиренная княжна! Евгению Беньяминсону
«Счастлив, кто с юношеских дней,
Живыми чувствами убогий,
Идет проселочной дорогой,
К мечте таинственной своей».
Н. Языков. Нет! Не прервет наш путь бездомный Ни крик рассветный петуха, Ни ранний звук свирели томной Мечтающего пастуха. И мы бредем в туман покорней, Рыдая от стальных обид… Янтарный свет лампады горней Над нашим заревом горит. Нам не придти к огням селений И к ласкам обольщенных жен, Не будет факел наслаждений Над нашей юностью зажжен. Наш дух земной земным изранен И нас медлительно ведет Тоска, как вековой Сусанин, По бездорожию болот. Не верь! Таись! Пусть тело ранит Синеющая сталь клинков, Но нас в трясину не заманит Полет болотных огоньков Пройдя свой путь ночной и длинный Сквозь пожелтевшие луга, Тебе несу любви старинной Мерцающие жемчуга. Пусть в глубине твоей хрустальной Очей задумчивых, княжна, Цветет души моей печальной Измученная тишина. Пусть там – вдали – и клекот орлий И горлицы предсмертный стон, Но надо мной уже простерли Твои персты осенний сон. Пусть в пиршестве своем веселом Волна кипит, взрывая мрак, – Уже скрывается за молом Предусмотрительный моряк. Примечания
В некоторых строках я позволяю себе отступить от общепринятых до сих пор правил: так, в словах, оканчивающихся на «брь», «бль», «трь» и т. д., я считаю на один слог более, чем это принято грамматикой.
Это нововведение обусловлено длительностью произношения этой группы букв, заставляющей подозревать скрытую гласную (по моему, среднее между «о» и «е»). Рассматривая эти слова в их первоначальной форме или в иностранном правописании, мы можем приблизительно раскрыть эту гласную. Так, слово «корабль» сочтено мною за трехсложное – по ведь в старину это слово имело начертание «корабел» (корабельный), и я склонен думать, что никакая сила времени не в состоянии удалить этот звук «е», тлеющий хотя бы под твердой броней сомнительной комбинации согласных «бль». К таким словам мной отнесено слово «вихрь» (вихорь), а также слова «сентябрь», «октябрь» и т. д. (September, October). Что же касается слова «внутрь», то, не имея возможности проследить его происхождение и развитие, я поддался звуковому влечению и счел его за двусложное. Не теша себя мыслью доказать превосходство подобного слогосчисления, я остаюсь при нем, как вполне согласный с ним.
Что касается точного времени создания этих стихотворений, раньше в печати не появлявшихся за очень малым исключением, то я полагаю, что такое указание не может быть никому интересно, так как ни одно из стихотворений не вызвано каким-либо внешним событием, имевшим общественный характер; порядок преследовался не хронологический, а исключительно внутренний.
Следующие примечания относятся к отдельным стихотворениям и строкам:
Стр. 15. «Пляска» – принадлежит к периоду, когда творчество Блока оказывало подавляющее влияние на мои произведения.
Стр. 19. «Ангелу-Хранителю» «In questa tomba» – начало романса Бетховена.
Стр. 25. «Молитва» – «и на усталые ресницы» – «и на шелковые ресницы», М. Лермонтов.
Стр. 35. «Эдмонд и Дженни». Эти четыре стихотворения написаны на слова А. Пушкина: «А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах», однако допущено свободное толкование и даже смерть Эдмонда.
Стр. 42. «Несмеяна» – «убраты» – древняя, употребляемая в сказках (см. Афанасьев) форма: «убраны».
