Carmina

Утренняя

В сердце девьем, в сердце девьем Ласки, что росы студеной По серебряным деревьям, В мураве зеленой. Словно солнце, обронила Свет и золото с ресниц. Подошла она, взманила В поле из теплиц, Я из сада за ограду, Пой, весенняя свирель! Поцелует в губы Ладу, Ладу ласковую Лель. Ах! По утренней росе Лада в девичьей красе, Словно пава, проплывает; В длинной, золотой косе Незабудка расцветает. Пой же, пой, моя свирель! Возле Лады Ладин Лель!

Печаль красной девицы

Красна девица в хоромах Плачется: букашки, Золотые пташки С яблони с черемух, Краснобрюхие жуки, Мошки, мухи, пауки С бриллиантовой каймой! Собирайтесь в терем мой! Вам не знать печали девичей Не узнать ее вам иначе: Моего Бову-царевича Обратила в Змей-Горыныча Злая бабушка-Яга, Деревянная нога. Как спасти его? – скажите, Научите, помогите! Как вернуть его домой В золоченый терем мой? Не страшусь дороги дальней, Грустно мне в опочивальне! Без царевича – одной Мрачен терем расписной! Горько плачет Королевна, Красна девица – Царевна И за нею птахи в ряд Плачут, стонут и грустят.

Бес

Посв. Василию Князеву

Я средь леса встретил беса В золоченых сапогах. Свищет, что есть сил, повеса, Папиросочка в зубах. Краской вымазаны губы. Ноги – палки, хвост – дуга, В ржавчине старинной зубы. Посеребрены рога. «Я служил солдатом в войске, Сам собой не дорожу: Снимут голову – геройски Я другую привяжу!» От него собачий запах, Гнусен беса едкий смех, На больших косматых лапах Две перчатки без прорех. На гармонике играет. Нервно ногу трет ногой И фальшиво подпевает И любуется собой. Что же, друг! Давай попляшем! Раз-два-три! Живей, живей! Иль в кругу бесовском вашем Вы чуждаетесь людей? Полно, бес! И я такой же Проходимец и бедняк! Погоди! Куда? Постой же! – Бес умчался в березняк.

Осень

Дряхлый старец по тропинке На заре забрел в туман. В серебристые росинки Убрался его кафтан. Из-за пазухи намокшей Листья красные достал И по зелени поблекшей Золотое наметал. И дары его – игрушки – Заблистали над травой. Может старец шел с пирушки Да и обронил, хмельной? Видно, есть в его хоромах Много золотой зари, Что в пространствах незнакомых Он теряет янтари! И бредет он, пьян и весел, Дальше, в поле и в луга. Глянь: и там уж он развесил Серебро и жемчуга.

Полдень

С. М. АЛЬТШУЛЕР

ПОСВЯЩАЕТСЯ.

«Холит земные всходы

В полдень светлая тень».

Ю. Балтрушайтис.

Успокоение

О чем грустишь, моя красавица, Покинув терема весной? Пусть перед Господом прославится Благословенный жребий твой! Невеста! О, расправь печальную, Легкоочерченную бровь, Укрась чело фатой венчальною И Божью благость славословь. О, верь мне, золотая пленница, Что в весну прозвучит свирель И сладкой радостью пропенится До дна в душе осенний хмель. Молитвенная песнь возносится До кротких и святых высот И небом в дар тебе приносится Могучий сокола полет. Он близко… Здесь… Летает около… Венчай свое чело в цветы И в крылья огненного сокола Укрой дрожащие персты. Невестой тихой и покорною Приветствуй светлую любовь И пред иконой чудотворною Господню благость славословь!

Пахарь

Пахарь! С песнею глухою В нежном золоте весны Режешь острою сохою Сырость свежей целины. Все равно тебе, какую Пашню раздробит соха. По земле идешь, ликуя, С ясным взором жениха. И, своей рукою черной Обнажив земную грудь, Ты в нее кидаешь зерна, Дальше устремляя путь. Снова поле, – снова нива, Развернется пред тобой, Снова, пахарь, терпеливо Ты пройдешь над целиной. За тобою огневая Рожь покроет серый ком, Ты ж, уста приоткрывая, Господу поёшь псалом.

Душа возлюбленной

An. S

В моей благословенной доле Одной тобой путеводим, Завоевательница воли, Я много именем, твоим Означил чистых вдохновений Следов мечтательных страстей. Как звуки ангельских молений, Мысль о всеблагости твоей. Под лаской твоего тумана Пусть прогремит весна моя, Спасительные ураганы В долине светлой бытия! Пусть победительная сила Годов угрюмых и седых Не омрачит ни взор твой милый, Ни песен радостных моих! Пусть перед взорами твоими Яснеет кротость синевы! Твое серебряное имя Крылам кочующей молвы, Язвительным устам злословья Не передам я никогда, Но солнце пред моей любовью Едва заметная звезда. Пусть мимолетное страданье Слетит с девичьего чела, Как пар горячего дыханья Слетает с чистого стекла.

Страсть

Я в сумраке беззвездной ночи Доволен ласковой судьбой. Мои благословляю очи, Любующиеся тобой. Моя старинная подруга, Хранительница от обид! Твоя девическая вьюга На крыльях огненных летит. В твои серебряные звоны Прозрачных, солнечных имен Душой больной и изумленной Я неизменчиво влюблен. Ликуй, наследница красавиц! Тебя я радостно пою! Ты пляской пламенных плясавиц Околдовала ночь мою, Заворожила. Ныне, пленный, Я погружаюсь в твой туман. Ты перевязью драгоценной Удерживаешь кровь из ран. И я, прикованный к постели, Изнеможенный и в огне, Считаю дерзкие недели В твоей кипящей глубине. В непрерванной грозою неге Молюсь: Господь! Благослови, Чтоб страсти буйные побеги Не иссушили куст любви, Чтоб эти черные вуали Слегка опущенных ресниц Моей не обманули дали, Моих не спутали зарниц!

Лампада

Кто б ни был ты – когда дорогой Во мраке тягостных ночей Ты странствуешь душою строгой Взор женских, вкрадчивых очей В пути неизмененном светит И в шуме жизни городской И рану каждую приметит И усмехнется над тоской. Как свет луны на туче темной, Любовь красавицы блеснет; Но миг прошел – и око томной К другому облаку прильнет. О, взоры беглые! Зарницы Над трепетом моих могил! Вы – радости мгновенной птицы Я вас изменчиво любил. …Года прошли. Я от веселья Ушел к покою темноты И, очистительная келья, Страдальца приютила ты, Мой ранопоседевший локон Сквозь глухозапертую дверь, Сквозь переплеты низких окон Луна не озарит теперь. Одна оставлена отрада Проникновенной тишиной: Мерцай, смиренная лампада Призывом кротким надо мной. В порывах горьких вдохновений Веду в лучах твоей красы Я добровольных заточений Уединенные часы. Читаю вещие страницы. К векам задумчивость клоня И проклинаю вас, зарницы Испепелившие меня.

Лесной Королевич

Посв. E. S.

Мой желанный! Мой любый! Весной Объявись, Королевич Лесной! Убежала тропинкою жуткою За околицу, в бор – и одна. Голубой, золотой незабудкою Убираю я косу спьяна. Мой жених! Королевич Лесной! Промелькни за певучей сосной! Мое сердце, как поле разрытое: В нем весеннее семя огня. Мой любимый! Ты здесь – за ракитою – Устремляешь свой взор на меня. На плечах твоих радостный шелк. Под тобою – твой конь: серый волк. Милый мой! Я тебя не прогневаю, Мое сердце лучей горячей. Я хочу быть твоей королевою, Молодой королевой твоей! На деревне пастух приумолк… Что ж не скачет, не мчится твой волк? Взор мой меркнет печальный и девственный, Станет меньше звездою одной. Мой желанный! Мой статный! Торжественный! Мой любимый, весенний, родной! К грустной девушке звездной весной Не пришел Королевич Лесной.

Смиренье

Сегодня мрачный, суетливый, Всему до странного чужой, Я пробирался торопливо Полузаросшею межой. И, вторя каждому движенью, К движенью каждому чутка, За мной спешила дерзкой тенью Моя жена – моя тоска. Но все вокруг с благоговеньем, С такою кроткой простотой Впивала с набожным смиреньем Луч солнца с выси золотой, Что я – больной, что я – мятежный, С жестоким профилем лица, Смирился пред красою нежной Природы, славившей Творца. И к ней припал. И всезабвенья Просил мой молчаливый взгляд. Так молит у сестры прощенья Ушедший в молодости брат.

Песнь камней

Мы простерты в злой кручине На песчаных берегах. Помним радость на вершине, Пир огнистый в облаках. Помним ясный, летний вечер И паденья грозный час. Ах! Зачем жестокий глетчер Вниз увлек с собою нас? Всхлипам волн уныло вторя, Помним гибельный полет, Дни счастливые, без горя, Снег нетронутых высот! Между наших серых скважин Жалко приютились сны И морской песок увлажен Поцелуями волны. Далеко благое пламя Горней, золотой реки, Но близ нас, блестя крылами, Золотятся светлячки.

Обожание

An E. S.

Уже давно я – в сновиденьи, В младенчестве, из темноты, В каком-то радостном смущеньи Угадывал твои черты. Но, вместе с буйными годами. Мятель и страстная гроза Закрыли злобными снегами Твои священные глаза. И долго, долго в бездорожьи, Томясь предчувствьем вешних рек, Твердил, проникнут буйной дрожью, Я имя сладкое навек. Был подан знак – и из пустыни Пришел я, бледный и больной, К твоей задумчивой святыне. Уста смягчить твоей весной. Я различаю за вуалью, Когда ты сходишь на крыльцо, Чуть заснеженное печалью Благословенное лицо. И прячусь робко и смиренно Я в отдаленном тростнике И плачу иногда блаженно, Целуя след твой на песке. Ты не узнаешь и не надо, Что я томился близ стези И – может – лучшая награда Быть незамеченным вблизи Следить за пеньем неизменно, Следить за девичьей рукой И славословить вдохновенно Твой ненарушенный покой. И пусть твое святое имя Горит нетленной красотой Над поколениями злыми, Надь их унылой пустотой.

Мечты о любимой

Посв. E. S.

Мысли, как пчелы жужжащего роя, В сотах тяжелых – в усталом мозгу. – Ты, незнакомая, ждешь ты героя Там, на цветущем своем берегу. Мысли, как пчелы, слетаются дружно, С ношею тяжкой влетают, гудят. – Там, далеко, расцветает твой южный, Бархатный, пьяный и сладостный взгляд. Пчелы несут своей цепкою лапой Нектар душистый и нежащий сок. – Радость! О, дождь серебристый! Закапай! Дождь серебристый пролейся в цветок! Соты наполнены медом до края И через край проливается мед. – Ты, моя нежная, ждешь, замирая, Пчел терпеливых веселый прилет. Пчелы! Летите к желанной, к махровой, К той, что цветет на своем берегу! – Петь еще сладости в чаше суровой, В чаше глубокой, в тяжелом мозгу!

Современной девушке

Нет! Не пройдешь ты, не спеша, По темным, вырезным хоромам, Где по красавце незнакомом Томилась юная душа! Нет, ты пришла, чтоб торопливо, Вся в жемчугах и серебре, С улыбкой знойной и счастливой Сгореть на бешеном костре. О, как сладка твоя беспечность, И пьяный, страстный, жгучий бред, И радость вечная, как вечность, И взор, как легкий бег комет! Но под грозой неумолимой Изменчивых земных тревог Ты тенью еле уловимой Мелькнула над песком дорог, Блеснет лучей поток напрасный – О, смятый бурей мотылек! Уж на крылах рисунок ясный Под серебром дождя поблек! Ты кротко вспоминаешь негу Былых полетов и цветков И давит тяжкая телега Тебя под песни ямщиков.

Комета

Посв. Е. П. Т.

Пришел к реке и малорослый Кустарник оросил слезой И расслыхал сквозь полночь весла И отдаленный голос твой. Ах! боли пламенные иглы Пронзили юношеский взор, Но девственная грусть застигла И освежила мой простор. Звезда попрежнему сияла, Был золотист, как прежде, свет, Твое блеснуло покрывало, Как мимолетный бег комет. Я знаю, что вернусь обратно К путеводительной звезде, Но неужели святотатно Тобой упиться и в воде Следить изменчивые светы Вдруг приближенной высоты И обольстительной кометы Передрассветные хвосты? Пылай, узорная, по небу, Не исчисляй часы в ночи, От увлеченного не требуй, Но исступленно растопчи! Среди земного недоверья Я не забуду, как уйдешь, Склоненные на душу перья И шлейфа огневую дрожь. Испепеленный, воскрешенный, И на звезду глядя мою, Благословенно гимн влюбленный Тебе, комета, пропою.

Песнь девушки

Из родников глубин сердечных Течет ручей любви земной И в перешопотах беспечных Беседует он с тишиной И, серебристою волною Раскидываясь в ширину, Мчит полноводною рекою К морям в далекую страну И отражая кротко, нежно Звезду и землю и цветок, Река целует безмятежно Прибрежный, вкрадчивый песок. Но скоро на пути широком, Без замедленья, четко-строг, Чернея профилем жестоким, Ты встанешь, каменный порог. Моя река чужда измены И не прервет начальный путь И сладострастной, ярой пеной Ударит в каменную грудь. Ты, разбивавший в бурю челны, Ты, чуждый скорби и тоски – Прими же ласковые волны Изнемогающей реки.

Игра

В карты с колдуном на озере Я играю в тростниках И мои грехи, как козыри, Держит он в сухих руках. Из небесного преддверия Смотрит бледное дитя И потерю за потерею Я приемлю, не грустя. Никнет светлого хранителя Взор у горнего окна. «Душу ставить не хотите-ли?» Слышу голос колдуна. И, к игре мечтой прикованный. Будто к берегам вода, Отвечаю, зачарованный: «Если Вам угодно – да!» Снова карты в руки схвачены И таюсь я, не дыша… Ставка дерзкая утрачена И проиграна душа. Крылья темные завеяли, Озера смущая гладь. «Господин! Просить посмею ли Долг ничтожный мне отдать?» – «Я готов. Пойду покорно я, Но сперва скажите мне: Кто, закрыв глаза узорные, Тихо плакал в вышине?» – «Это дочь моя, влюбленная В Вас, смотрела из воды, Синевою отраженная, В высь, близь радостной звезды».

Portrait D'Une Demoiselle

Ваш полудетский, робкий шепот, Слегка означенная грудь – Им мой старинный, четкий опыт Невинностью не обмануть! Когда над юною забавой Роняете Вы милый смех, Когда княжною величавой, Одетой в драгоценный мех, Зимою, по тропе промятой, Идете в полуденный час – Я вижу: венчик синеватый Лег полукругом ниже глаз. И знаю, что цветок прекрасный, Полураскрывшийся цветок. Уже обвеял пламень страстный И бешеной струей обжег. Так на скале вершины горной, Поднявшей к небесам убор, Свидетельствует пепел черный, Что некогда здесь тлел костер.

Портрет дамы

Посв. общим знакомым.

В глазах спешат назойливые тени Каких-то дел ненужных, как она, Всегда заботой суетной полна, Исполненная бесконечной лени. Ей так далек напев и звук осенний! Ей так смешна чужая тишина! Так в заводи случайная волна В камыш, уставший от глухих волнений, Нещадно пеной бьет. Старухи месть – Тупая сталь, припрятанная в лесть. В чужую весь своей тропой избитой Она несет бессмертной сплетни яд. Так в комнаты сквозь двери приоткрытой Ползет из кухни едко-смрадный чад.

Сирень

Я схожу по узкой лестнице Шатка ветхая ступень И в саду, как счастья вестница, Клонит долу ветвь сирень. Пронизало златотканое Солнце твой покой и тишь. Что ж, сирень благоуханная, Ты не радостно молчишь? Не грусти, что тучи чорные Север дальний облегли И что молнии узорные Протянулись до земли. Я с молитвой робкой падаю На колени пред Творцом: Осени, Господь, отрадою Тихий сад и тихий дом! Не позволь в сирень лиловую Буре злой пролить свой яд. Да пройдет гроза суровая, Не задев спокойный сад! Пронеси грозу летучую, Дай мне сладостно уснуть, Лик склонив в сирень пахучую, Как к любовнице на грудь.

Клавесина звуки

М. КУЗЬМИНУ

ПОСВЯЩАЕТСЯ

«Иль тоны повторяешь

Пиччини иль Рамо».

А. Пушкин.

В гостиной

Обои старинные, дымчато-дымные, Перед софою шкура тигровая, И я веду перешопоты интимные, На клавесине Rameau наигрывая. Со стены усмехается чучело филина; Ты замираешь, розу прикалывая, И, вечернею близостью обессилена, Уронила кольцо опаловое. Гаснет свет, и впиваются длинные Тени, неясностью раззадоривая. Гостиная, старинная гостиная, И ты, словно небо, лазоревая. Ночь… Звоны с часовни ночные. Как хорошо, что мы не дневные, Что мы, как весна, земные!

Отвергнутый

(В витрине игрушечного магазина)

Милая девочка с голубою вазой! Ах! Отчего я чумазый!? Если бы не был я трубочистом с грязной лестницей, А за плечами не висела бы метла – Я бы упал на колени перед прелестницей И – может – скатился бы со стола, Разбилось бы сердце из севрского фарфора И только обломки взглянули бы из-за портьер. Я бы похитил золото детского взора, Но – увы – я не викинг и не кондотьер. Милая девочка с голубою вазой! Ах! Отчего я чумазый!?

Черный лебедь

С елки тонкой и пахучей,   Золотой Черный лебедь мне на намять   Дан тобой. Ты хотела, ты хотела,   Чтоб, как он, Я взмахнул крылом певучим   В небосклон. Больно, больно. Тяжело мне.   Стонет мгла. Огневая кровь струится   Из крыла. И не взмыть мне в лете плавном   Через бор, Не взглянуть горящим оком   В синь озер. Я с землею связан, скован   Навсегда. Сквозь ресницы светит в очи   Мне звезда. Лишь могу тебя из мрака   – Хочешь ты? – Перекинуть взмахом крыльев   До звезды; Но, когда взлетишь ты, помни,   Не забудь: Не могу я плыть с тобою   В светлый путь. Больно, больно. Тяжело мне.   Стонет мгла. Огневая кровь струится   Из крыла.

Спокойный

Когда, как денди, в безукоризненном костюме, С панамою, опущенной на бледный лоб, Он бредет рассеянно по шумной улице, Не обращая внимания на подведенные брови И красные каблучки встречных дам, – Весенний дождь золотит лица прохожих, А он – одинокий – осенне-бледен. Как каменное изваянье, следит за жизнью, Слегка улыбается над смертью И презрительно отзывается о любви и о литературе. Иногда подносит раздушенный платок К тонким, созданным для поцелуев, губам И вспоминает, что они осиротели от грусти. Небрежно откидывает восковой рукой (Похожей на руку Шеридана) Волосы, приглаженные тщательно и ненужно. А толпа чутко отзывается на каждое дуновенье Общественного ветра, Словно воздушный шар в руках ребенка. И только иногда (Но этого никто не видит, ибо он одинок!) Радостная зоря пробегает во взоре, И он весь наполняется золотом, Как цветок вечерним благоуханьем. Это бывает, когда Вы, Всегда легкая, прозрачная, немного томная, С золотыми глазами, Промелькнете в шумливом потоке навстречу. Он почтительно уступает Вам путь И еще долго следит Ваше белое перо на модной шляпе И узкую полоску меха на летнем платье И улыбается, как умирающий, Увидавший Голубую Невесту.

Пастораль

В лесу, близ липы срубленной, Сидел под вечерок С пастушкою возлюбленной Влюбленный пастушок. Он звал ее прекрасною, Прелестницею звал И про любовь нещастную Украдкою шептал. И полон содрогания, Преподнеся цветок, Он путал и признания И горестный упрек. И вдруг, покинув аленький Цветок, чрез ручеек Порхнул к влюбленным маленький, Воздушный мотылек. И пастушок проворною Рукой его схватил, Но – ах – всю пыль узорную Он стер с прозрачных крыл. И возле липы срубленной Влюбленный пастушок Твердил своей возлюбленной Сей горестный упрек: «Та бабочка – нам вестница! Когда полюбишь ты Другого, о, прелестница, Судьба мои черты Сотрет рукой небрежною!..» И пел им ручеек И тешил речью нежною Пастушку пастушок.

Маскарад

«Глупые маски, веселые маски».

В. Шершеневич. Мелькают шлемы, кружева, повязки; Маркиз ведет притворную игру. Я с вами, радостные маски, Я – на пиру! Расстался я с своим печальным садом. Ах! С вами, маски, с вами рядом Я заплетусь в узорное звено, Забыв тоску. Вот к моему венку Ты тянешься, колдуя взглядом, Таинственное домино. Прекрасный шествует Иосиф И с четками в руках, Маркиз изящных бросив, Крюшон горящий пьет монах Ищу тебя, Прекрасная Пьеретта, И «Sanctus Amor» лозунг мой! Ищу. Напрасно! Где ты, где ты? И мимо сказкой золотой Летит, расправив крылья, Валькирия. Ах! Все забыть, И в высь уплыть! Мелькает домино, Колышется перо… Пьеретта! Где ты? Приди, я жду и в нимбе света Из тонких чаш Я огненное дам тебе вино. Ах! Устремись со мной в задумчивый чардаш! Я – твой Пьеро.

Смерть Пьеро

Борису Фриденсону.

Он внимательно каждую пару Оглядел: не мелькнет ли перо? – И, разбив о колонну гитару, Зарыдал бледный в желтом Пьеро. И гримаса лицо исказила, Смотрит жалобно ищущий глаз. Со щеки облетели белила И слеза из очей пролилась. «Не видали ль мою Коломбину? Не встречали ль ее вы в цветах? Ее очи – как хвост у павлина. Коломбина! Желанная! Ах!» «Не встречали?» И снова он плачет И роняет с шампанским бокал И в одежду широкую прячет Деревянный, но острый кинжал. «Ах! Мне кажется: там, меж маркизов Коломбины мелькнуло перо!» К ним спешит и назойливый вызов Суетливо кидает Пьеро. …Не нашел. С миной полной загадок На эстраду проворно взбежал, Из под желтых, обтрепанных складок Он извлек деревянный кинжал. И над ним молчаливо простерся, Как над черною бездной букет, И струя золотистого морса Обагрила натертый паркет. И, ресницы широко раздвинув, Ищет милую трепетный взгляд, И белила, как гроздья жасминов, С бледных щек вместе с пудрой летят.

Арлекин

В танце полуночных кукол В бубен звонкий ты один Радостной рукой не стукал, Загрустивший Арлекин. Сверху горсть бумажных игол На плечо твое легла… Кто-то близко, близко двигал Глаз прозрачных зеркала. Кто-то пел, манил печалью; Взор следил упорно твой За приподнятой вуалью Коломбины огневой. И когда Пьеро счастливый, Твой старинный, бледный враг, Пригласил ее учтиво На задорный краковяк, Ты, взлелеянный отвагой, Как издревле повелось, Проколол неострой шпагой Грудь уставшую насквозь.

Сонет в альбом маркизе

Бибе Альтшулер.

О, с чем сравнить могу я Вас? И мне ли Вас воплотить дано в одну из грез? Маркиза! Вы благоуханней роз, Расцветших в Вашем цветнике в апреле. Ваш голос сладостный, как звук свирели, Что ветер ласковый ко мне донес. Ваш взор то солнца луч, а то мороз, По одинаково достигший цели: Я неуверенно дрожу пред ним, То радостью, то горечью томим. Ваш бледный лоб венчают жемчуга, А я – учтиво, робкими шагами Бреду по светлым залам вслед за Вами И трепещу, покорный Вам слуга.

Маркиза

Голубые с золотом карнизы, Вечер дремлет в тонких шторах… В спальне маленькой маркизы Меж цветов крадется шорох. Луч прядет немые тени, По стене скользя несмело… Пред маркизой на колени Пал маркиз в камзоле белом. Над диваном бледные эскизы, Белых роз не перечесть! «О, прелестная маркиза! Разрешите преподнесть Бирюзовое колечко! О, маркиза! Верьте мне!» Тают восковые свечки В шелестящей тишине. Свечек тонких свет неясный Тонет в золоте картин, Шелестит камзол атласный И недвижен кринолин; И смущенная маркиза Молча глазки опускает. Гаснут в сумраке карнизы, Розы томно засыпают. «Вас люблю», . . . .он повторяет, Взор его блестит слезою И на пальчик надевает Ей колечко с бирюзою.

Сантиментальный романс

Бибе Альтшулер.

Когда рукою неуверенной К ногам роняли Вы платок, Толпа поклонников растерянно Металась возле Ваших ног. Когда же шумной кавалькадою Мы мчались летом, в поздний час, Лишь слабый зов: «Маркиз! Я падаю!» И все толпились подле Вас. Когда же Вы, пройдя гостиную С ее фаянсом голубым, Где паутинку томно-длинную Сплетал табачный легкий дым, Вели в столовую нас к ужину, Мы шли нестройною гурьбой И после кофе Вас «жемчужиной» Мы величали всей толпой. И много песен проливали мы, Когда неясный небосклон Полупрозрачными эмалями Горел с сердцами в унисон. Когда же в вышину хрустальную Вы отошли, как тихий свет, Пролив слезу сантиментальную, Я лишь один поплыл во след.

Гадание

Посв. Василию Князеву.

Подперев руками голову, О милом гадаю И расплавленное олово В ковш с водой кидаю. Эх! Не плавится тяжелое, Завитки не четки… Видно доля невеселая Суждена сиротке. Не должно, не смеешь плавиться Ты крестом-могилой! Неужель ко мне, красавице, Не вернется милый? Занова тебя я скомкаю, Снова брошу в печку, Подтолкну в воде соломкою – Быть тогда колечку!

Чужие песни

Н. ГУМИЛЕВУ

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Посвящение Н. Гумилеву

О, как дерзаю я, смущенный, Вам посвятить обломки строф, – Небрежный труд, но освещенный Созвездьем букв: «а Goumileff». С распущенными парусами Перевезли в своей ладье Вы под чужими небесами Великолепного Готье… В теплицах же моих не снимут С растений иноземных плод: Их погубил не русский климат, А неумелый садовод.

R. M. von Rilke

Жертва

И тело всё цветет, благоухая, С тех пор, как я познал твои черты. Смотри: стройнее, стана не сгибая, Хожу. А ты лишь ждешь: – о, кто же ты? Я чувствую, как расстаюсь с собою И прошлое теряю, как листву. Твоя улыбка ясною звездою Сияет над тобой и надо мною, Она прорежет скоро синеву. Всё, что давно в младенчестве моем Блистало безымянными волнами, Всё – назову тобой пред алтарем, Затепленным твоими волосами, Украшенным твоих грудей венком.

Песнь любви