Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы даете слово офицера… — сказала она в раздумье.
— Да, слово офицера, — повторил я.
— Хорошо, берите ее…
Положив в бумажник фотографию Якуничева, я спросил:
— Разрешите, Глаша, обращаться к вам по мере надобности?
— Если это будет необходимо…
Она проводила меня до двери, в нерешительности остановилась и сказала:
— Глеб с дороги прислал письмо, просил никому не показывать… Вдруг оно вам поможет…
Девушка открыла бюро и достала конверт, на котором, кроме адреса, я прочел торопливо написанную строчку: «Нашедшего прошу опустить в ящик!»
Волнуясь, я вынул письмо.
— Как же такое письмо вы от меня скрыли? — не удержался я.
— Глеб просил никому не показывать…
— «Не показывать»! Да разве можно скрывать такое письмо!..
На улице, за углом, в «газике» дожидался капитан Гаев.
— На коне? — спросил Гаев, как только водитель включил скорость.
— Вернее, на слоне! — мрачно сказал я. — На слоне из яшмы!
— Что-то непонятно, Федор Степанович…
— Вот управишься, приедешь в Свердловск, будешь посвящен во все детали. Стрыгин здесь один? — спросил я, как только мы поднялись в кабинет.
— У него два человека. Толковые, с техническим образованием.
— Где он сейчас?
— На станции Зеленая Падь. Стрыгин считает, что среди работников станции и жителей поселка могут быть люди, видевшие Якуничева и с ним неизвестного.
— Мысль правильная, но нельзя ограничиваться Зеленой Падью. Уточнив день отъезда Якуничева, следует охватить поиском и станцию Верхнеславянск, рабочий поселок, железнодорожную бригаду и пассажиров поезда. Включайся в эту работу и ты, Николай Алексеевич. Шире используйте милицию. Кроме того, на почте найди копию денежного перевода в Невьянск, отправленного Якуничевым во второй половине марта, и документ о возвращении перевода за ненахождением адресата. Адрес, имя, отчество и фамилию получателя сообщи мне сегодня же по телефону.
Я очень спешил, водитель чувствовал это и выжимал из машины все, на что она была способна. Если бы Ксения взглянула на спидометр «газика», Вася Машков получил бы хорошую взбучку.
Мне все время казалось, что за время моего отсутствия произошло что-то значительное, и предчувствие меня не обмануло.
Только я открыл дверь кабинета, ко мне бросился старший лейтенант Лунев.
— Наконец-то! Семен Авдеев получил из Берлина посылку! Вот рапорт!
Я прочел:
«10 августа 1967 года.
Вчера поздно вечером Авдеев получил извещение на посылку из Берлина. Утром он отпросился у бригадира, получил на почте хорошо упакованный ящик и вскрыл его в общежитии. В посылке были: пестрый свитер, такая же шапочка с мохнатым помпоном, кашне, темно-вишневые брюки техасского типа с изображением ковбоя, бросающего лассо, на карманах металлические «молнии» и никелированные кнопки. Складной охотничий нож с наборной рукояткой. И несколько десятков цветных открыток с изображением темнокожих женщин в ритуальных плясках.
Авдеев вырядился во все новое и на работу уже не пошел, а гулял по поселку и каждому, кто попадался навстречу, показывал нож и открытки.
Вечером во время возвращения бригады с работы Авдеев был в общежитии.
Дзюба, осмотрев обновы, спросил:
«А за что тебе, Семен, посылка?»
«Стало быть, достоин», — гордо подняв голову ответил Авдеев».
«Колесо завертелось, — подумал я, — теперь можно ждать развития событий». И спросил у Лунева:
— Полковник у себя?
— Владимир Иванович на докладе у начальника. Полковник оставил вам характеризующие данные на Черноусова и Юколова, они в сейфе.
— Вот что, Евгений Корнеевич, между десятым и двенадцатым марта у Якуничева из камеры хранения Свердловского вокзала был похищен чемодан, в котором находился вот этот редкий сувенир. — Я раскрыл перед ним рисунок Глаши. — Срочно побывайте в уголовном розыске и побеседуйте со всеми следователями. Быть может, кто-нибудь из них при аресте или обыске на квартире вора-рецидивиста видел такого слоника. А я пока просмотрю характеризующие данные.
— Ясно. Можно идти?
— Идите.
Захватив с собой рисунок, Лунев пошел к двери, но задержался.
— При проверке списка пассажиров остались невыясненными семнадцать человек, ими сейчас занимается бригада.
Я открыл сейф, подложил в дело Авдеева последний рапорт и взял характеризующие данные.
«Черноусов Никон Фадеевич, — читал я, — родился в 1903 году в городе Златоусте, в семье преподавателя словесности. Кончил восемь классов, в 1920 году поступил в училище прикладной живописи, бывшее барона Штиглица, в Ленинграде. В 1924 году в связи с ликвидацией училища Черноусов уехал на Урал, где работал преподавателем рисования в школе. В 1929 году он бросает преподавание и занимается прикладной живописью в клубах и красных уголках. Уже в это время он выполняет отдельные заказы церковников, а с 1930 года целиком переходит на иконопись, покупает дом, женится.
В 1941 году Черноусов призван в армию. В бою под Тихвином 27 ноября пропал без вести. В 1945 году в числе военнопленных был освобожден частями нашей армии из лагеря близ Кульма (Западная Германия). До конца 1946 года находился на проверке в специальном лагере.
В 1947 году вернулся в Свердловск и занялся иконописью.
В 1956 году привлекался к ответственности за подделку старинных икон и продажу их через подставное лицо иностранцам.
В 1957 году освобожден по амнистии в честь сорокалетия Советской власти. С 1958 года работает в различных церквах области на реставрации икон и фресок. В Свердловск возвращается только под воскресенье».
С фотографии на меня смотрело сильное, волевое лицо, смахивающее на дьякона. Борода, пышные усы, длинные волосы, вьющиеся на концах. Из-под бороды выглядывал бант и пластрон белой рубахи. Темный пиджак с кокетливо торчащим платком из верхнего кармана.
«Если бы Стрыгину и Гаеву удалось найти человека, видевшего их вместе!» — подумал я и открыл вторую папку.
«Юколов Донат Захарович. Родился в 1909 году в Юроме на реке Мезень, Архангельской области, в семье рыболовецкого артельщика. В 1927 году кончил школу в Архангельске, поступил в ученики к живописцу Волошину. В 1940 году переехал в Онегу, женился. В 1941 году был призван, служил на военном тральщике Северного флота, участвовал в боях. Награжден одним орденом и тремя медалями. Демобилизован в звании старшины 2-й статьи. В 1946 году вернулся в Онегу, занимался живописью, работал в клубе художником. В 1958 году во время пожара жена получила тяжелые ожоги и умерла. В 1962 году Юколов переехал в Свердловск, работал в клубе «Заря» художником. В настоящее время работает над реставрацией иконостаса в церкви.
Член Союза художников, член группкома.
Временно прописан в районе Семь Ключей по улице Байдукова, 11».
И снова на фотографии бородатый мужчина, светлые волосы, доброе, задушевное выражение глаз. Ровно ничем не примечательный человек. Такой мог бы быть и художником, и ученым, и писателем.
В кабинет вошел полковник Шагалов, поздоровался и, увидев в моих руках фотографию Юколова, сказал:
— Этот тихий. Эдакий Христос, шествующий на Голгофу. Ему только тернового венца не хватает. А второй — острый мужик. Да и, признаться, я не очень верю в его военную биографию. Как он вел себя там, в плену, неизвестно. Ведь в лагерь близ Кульма он попал уже под занавес.
— Его проверяли, — напомнил я.
— Народу в лагерях было много…
— Нельзя ли, Владимир Иванович, послать в Онегу запрос на Доната Юколова?
— Почему нельзя? Можно. Пошлем сегодня же. Но, признаться, Юколову я склонен верить. Все-таки воевал, награжден орденом…
— Эти данные, очевидно, из его личного дела в Союзе художников?
— Да. Но в личных делах союза, группкома и клуба «Заря» нет никаких противоречий… Как у вас в Верхнеславянске?
— Пойдемте к вам, расскажу.
Я запер документы в сейф и вышел вслед за полковником.
СЛОНИК ИЗ ЯШМЫ
В этот день не произошло ничего значительного, если не считать звонка Гаева из Верхнеславянска. Капитан сообщил, что перевод в семьдесят рублей был сделан Аркадию Борисовичу Юсову по адресу: город Невьянск, Мамина-Сибиряка, 15, квартира 3. Пожалуй, наиболее важным было сообщение от капитана Стрыгина. Наконец-то он напал на свидетеля, видевшего Якуничева и Юсова. Когда железнодорожник, проверяя билеты, вошел в тамбур, они о чем-то спорили. Контролер фонарем осветил лицо бородатого человека в брезентовом плаще, шляпе и очках. Железнодорожник говорит, что легко узнает пассажира по фотографии.
Теперь надо к снимкам Черноусова и Юколова добавить фотографии не менее пяти бородатых граждан и провести опознание. Правда, не очень-то верится в удачу.
На почтамте я заказал телефонный разговор с женой на двенадцать часов ночи из номера гостиницы.
Звонок раздался только во втором часу ночи, после обычной процедуры: «Вы вызывали? Ждите!.. Соединяю… С вами будут говорить!..»
— Федя? — услышал я сонный голос.
— Здравствуй, моя родная!
— Как твои дела?
Я никогда не рассказываю Ксении о моих делах, о них нельзя говорить даже с ней.
Следуют общие слова, которые не хочется повторять.
— Когда ты вернешься? — спрашивает она.
— Трудно сказать, дело затягивается. Думаю, недели через две…
Слышу глубокий вздох сожаления.
— Устал?
— Нет. Прошу тебя, Ксюша, позвони Гаевым, скажи, что Колька жив, здоров, хорошо работает! Он, наверное, не догадается позвонить сам.
Мы говорим обо всем и много. Уже казалось, что на телефонной станции о нас забыли, но чужой женский голос с нотой сожаления — эта женщина слушала наш диалог — сказал: «Ваше время истекло».
После разговора с Ксюшей я достал ее карточку и поставил на ночной столик.
Утром меня разбудил стук. Просыпаюсь, недоумевая: неужели вернулся Гаев? Это его условный стук. Смотрю на часы — семь пятнадцать.
Босой, в одних трусах, подхожу к двери и поворачиваю ключ. Входит… кто бы вы думали? Женя Лунев! Откуда же он знает этот условный стук?
Понимая мой молчаливый вопрос, Лунев торопливо говорит:
— Капитан Гаев, когда я отправлял его в Верхнеславянск, рассказал об условном стуке.
Лунев улыбается так искренне, так просто, что нет сил выругать его за раннее вторжение. Он словно читает мои мысли, потому что вдруг говорит:
— Я бы не решился так рано, но… Федор Степанович, нашелся слоник из яшмы!
— Да ну! Вот хорошо! Садитесь, Женя, сюда. — Я пододвинул ему кресло, а сам стал одеваться. — Расскажите подробно.
— По вашему поручению я и еще один сотрудник беседовали со всеми следователями — ничего. Вдруг один говорит, что ему, кажется, Игорь Трапезников что-то рассказывал о таком слонике из яшмы. Но Трапезникова нет, он поехал в тюрьму на допрос подследственного. Забежал в управление, взял машину, поехал в тюрьму. На полпути встречаю милицейскую «Волгу», смотрю — точно, капитан Трапезников! Показываю ему рисунок. — «Видели такой?» — «Видел, — отвечает. — В рабочем поселке Верх-Исетского завода есть такая Люба Цветаева, знатный токарь. Вот у нее на комоде возле зеркала в форме сердца стоит этот слоник из яшмы, подаренный ей непутевым Вадькой». Рассказываю ему, что к чему, а он ни в какую. Говорит: «Засыпаю на ходу. Завтра в восемь часов утра буду как штык в управлении».
Лунев показал мне циферблат часов. Было семь тридцать.
— Вы на машине? — спросил я.
— На «газике» с Машковым! — улыбаясь, ответил он. Лунев взял фотографию Ксении и уважительно сказал: — Жена.
Спрятав фотографию в бумажник, я достал снимок Якуничева.
— Евгений Корнеевич, вот фотография. На обороте надпись, так вы ее не читайте. Не для нас с вами она писана. Смотрите, я слово дал. Закажите копию, в личном деле старая карточка оказалась, пусть сделают при вас и сейчас же заберите оригинал.
— Ясно.
Капитан Трапезников не заставил себя ждать: ровно в восемь раздался стук в дверь. Лунев взглянул на часы и, улыбаясь, сказал:
— Вот чертяка! Небось время выжидал под дверью!
В кабинет вошел человек баскетбольного роста, в хорошо пригнанной и опрятной форме. Стриженный бобриком, в очках, сильно увеличивающих глаза.
— Капитан милиции, старший следователь Трапезников! — представился он.
— Прошу садиться.
— Разрешите курить?
— Курите. Как ваше имя, отчество?
— Игорь Емельянович. — Он вынул из пачки «беломорину», закурил.
— Вы обещали нам подробно рассказать, где и при каких обстоятельствах вам повстречался слоник из серой яшмы.
— Подробно?
Поделиться книгой: