Помоги проекту - поделись книгой:
«Один батон хлеба давали на четверых или пятерых, полкило маргарина – на 50 человек, один килограмм сосисок на 100 человек, и каждому в день по пол-литра супа. Поначалу мы как-то перебивались, но через несколько месяцев уже страдали от голода… Немцы выбрали из числа заключенных лагерный актив, который должен был поддерживать порядок в лагере. За это члены актива получали столько еды, что не могли съесть. Началась торговля едой – сытый продавал свой суп голодному за порцию хлеба. Получалось, что большинство довольствуется одним литром супа и половиной порции хлеба. Некурящие продавали найденные окурки за кусок сосиски, порцию маргарина и кусочек хлеба, что составляло дневной рацион. И так каждый день. От голода и непосильной работы люди падали, и немцы их убивали. У нас появилась подпольная организация – группа, называющая себя «товарищи». Они воровали еду и сотрудничали с лагерным активом. Наступили тяжелые времена, и люди мерли как мухи. Я помню, что как-то посреди всеобщего голода эта группа жарила себе мясо с луком, причем в том самом помещении, где на полу лежали голодные люди. Запах был до того хорош, что еще сейчас его чувствую. Мы могли только нюхать, но не пробовать. В этой группе были толстые люди весом более 100 кг, в то время как большинство из нас не весило и 50. 18 марта 1944 г. мы получили первые посылки от Красного Креста, и наша жизнь стала легче».
В приговоре окружного суда Холугаланна охраннику номер 101 говорится следующее об условиях в лагере:
«Заключенных в этом лагере принуждали к тяжелой работе, еды давали мало и плохого качества, и одежды у них почти не было. В результате заключенные голодали и обессиливали. Они страдали также от жестокого обращения со стороны охранников и немцев. Множество заключенных умерло от болезней и голода, и многие были застреляны и повешены немцами. Заключенные подвергались поистине нечеловеческому обращению, и лагерь можно вполне назвать лагерем уничтожения».
Корген
Летом 1942 г. в Тронхейм прибыло около 800 югославов. Примерно половину из них отправили в концлагерь Усен, а остальных – в Корген. Число умерших в лагере Корген точно неизвестно. Из разных источников можно сделать вывод о том, что в течение первых шести месяцев было убито примерно 120–150 человек. Из первой партии в 400 человек всего погибло 220. Доподлинно известно, что 40 человек были казнены вскоре после прибытия в лагерь. Двое югославов убили и изуродовали одного немца, а потом сбежали. В качестве репрессивной меры последовал расстрел. На всякий случай расстреляли еще 20 человек в соседнем лагере Усен. Вот что сообщил в своих показаниях серб R.R.:
«В первые дни нашего пребывания в лагере условия были еще ничего. Массовый расстрел произошел 17 июля 1942 г., и после этого с нами обращались очень сурово. После того как обнаружили, что двое сбежали, всем приказали собраться в лагере. Нас положили на землю лицом вниз и с руками за спиной, и так мы пролежали с 5 часов вечера до 6–7 часов следующего утра. Нам запретили шевелиться, а тех, кто шевелился, тут же расстреливали. Нас охраняли норвежские охранники, пока мы лежали на земле, но были и немцы. Лежавшего рядом со мной заключенного застрелили. Затем застрелили еще одного, и еще одного заколол штыком норвежский охранник. Когда мы вернулись в барак, нам дали скисший гороховый суп, который вызвал расстройство желудка. Затем нас снова выгнали на улицу и заставили стоять на солнце до двух часов дня. Потом разрешили вернуться в барак. Туда пришел немецкий Wachtmeister (охранник, нем.) и отобрал у нас все ценные вещи, а также ножи, которые мы сделали, чтобы резать хлеб. Затем нас вновь построили и отобрали заключенных для расстрела. Расстрел проводили немцы. Они расстреляли 38 человек, так что вместе с теми, кто был расстрелян утром, получилось всего 40 человек. Я не был среди тех, кто закапывал расстрелянных, а сидел в бараке. Мои товарищи рассказали потом, что некоторые были еще живы, но их все равно закопали. Сам я этого не видел».
Усен
Как уже ранее указывалось, 400 человек из одной и той же партии были направлены в лагерь Корген, а 400 – в лагерь Усен. Позднее в Усен прислали еще 82 человек из закрывшегося лагеря в Бейсфьорде недалеко от Нарвика, а в январе 1943 г. сюда поступило еще 150 человек из лагеря Карашок[23]. Свидетель Т. Т., приехавший в Норвегию из Югославии в 1947 г., утверждает, что летом 1943 г. 417 человек из всего этого количества уже были мертвы. Югослав Р. Р. подтверждает эти показания. И все же весьма вероятно, что имеет место недоразумение. Для наших целей, возможно, будет достаточно процитировать приговор Окружного суда Холугаланна охраннику номер 29:
«Когда концлагерь в июне 1943 г. был закрыт, а оставшиеся заключенные переведены в лагерь Корген, несколько сотен заключенных погибли от болезней, голода и жестокого обращения. Кроме того, многие были расстреляны. Узников подвергали жесточайшему обращению. Ругательствами и побоями их заставляли выполнять тяжелую работу и очень плохо кормили. Когда осенью 1942 г. в лагере вспыхнула эпидемия дизентерии, множество заключенных погибло от болезни из-за отсутствия врачебной помощи и лекарств».
В сообщении полиции № 3.1. в феврале 1946 г. излагаются показания крестьянина U. U.:
«Мой хутор находился на расстоянии около 200 метров от концлагеря Усен, который охраняли эсэсовцы и норвежские охранники. Я работал еще с пятью норвежцами на строительстве дороги Эльсфьорд – Корген, и в нашей рабочей бригаде было еще 20 сербов из концлагеря. Я видел собственными глазами, как норвежские охранники застрелили заключенного… Я видел, как норвежские охранники били заключенных и угрожали убить их. Подобное было в порядке вещей… Дорога от стройки к лагерю проходила мимо моего дома. Я видел, как заключенные несли своих товарищей, избитых до такой степени, что те не могли идти. Я видел вещи и похуже. Довольно часто, почти каждый день я видел, как сербы поддерживали друг друга по дороге к стройке. Некоторые были настолько истощены от голода и измучены, что не могли подняться, и тогда охранники пинали их своими подбитыми железом сапогами. Это делали, как норвежцы, так и немцы. У заключенных от пыток и побоев на теле были гнойные раны и нарывы. Тех, кто уже не был в состоянии выйти из лагеря, сажали пилить и рубить дрова… Это была для них последняя пытка, и они там же и умирали. Я видел все это собственными глазами, и не я один. Заключенные прибыли сюда 23 июня 1942 г. и их сразу же загнали в ледяную воду. Немцы взяли у меня лодку, плавали на лодке между заключенными и били их».
Общая картина
Давайте на этом остановимся и посмотрим, что представляли собой сербские лагеря. Что было характерно для них и какое представление мы получаем, прочитав все описания лагерей? Самое главное, пожалуй, как мы видели, – очень высокая смертность. Мы попытались составить общий обзор количества прибывших и умерших в интересующий нас период – со времени прибытия югославов и до того, как норвежские охранники покинули лагеря. Этот обзор составлен на основе изложенной выше информации.
Получается, что количество выживших заключенных за один год из первых партий, приехавших в 1943 г., составляет 800 человек (2547–1747), или 69 %.
После составления данного обзора мы получили возможность сравнить наши данные с отчетом капитана Й. Арнтцена, который был составлен независимо от наших исследований. Этот отчет датируется 15 мая 1950 г. и был направлен в Главное управление военных захоронений при Верховном командовании сухопутными силами. Он составлен на основе результатов предварительных данных поисков могил погибших в Северной Норвегии. Сравнение данных по погибшим югославам обнаруживает достаточно большое сходство.
Лагеря Карашок, Бейсфьорд, Бьёрнефьелль и Усен были закрыты еще до того, как из лагерей убрали норвежских охранников. В лагерях Корген и Рогнан заключенные оставались, по-видимому, и после отъезда норвежцев. Возможно в этом кроется объяснение того факта, что количество военных захоронений здесь намного больше, чем это явствует из наших расчетов. Как уже указывалось, наши расчеты касаются лишь периода до лета 1943 г.[24]
Достаточно лишь одного взгляда на эти таблицы, чтобы понять, что все сербские лагеря в Северной Норвегии в период 1942–1943 гг. представляли собой лагеря смерти. В течение одного года в них всего погибло, по нашим минимальным расчетам, не менее 69 % всех заключенных.
Все условия существования в лагерях были направлены на уничтожение. Работа была зверски тяжелой, а питание скудным. Одежды было очень мало, пока не умерло такое количество людей, что оставшиеся в живых могли как-то прикрыть свое тело. У заключенных не было контактов ни с родными, ни с Красным Крестом. Жили они в скверных условиях. Побои и убийства были обычным делом, а погодные условия для них непривычными и суровыми. Так что картина складывается довольно однозначная. Нам не попалось ни одно описание условий жизни югославов, составленное гражданскими лицами, где бы эти условия представлялись как удовлетворительные. С гигиеной дело обстояло как нельзя плохо. Если начиналась эпидемия, то единственным средством остановить ее была изоляция и уничтожение больных.
Сходство
Нарисованная нами картина сербских лагерей легко позволяет сравнить их с концентрационными лагерями вообще. Мы видим сразу, что смертность в сербских лагерях выше, чем в обычных немецких концлагерях. Хотя в Северной Норвегии масштабы были меньше, процент погибших настолько велик, что их можно сравнить с немецкими лагерями уничтожения. Условия существования в сербских лагерях приближались к условиям в немецких лагерях смерти. Питание минимальное. Одежда в сербских лагерях была, очевидно, еще хуже, гигиена такая же низкая, условия размещения такие же, хотя низкие температуры в Северной Норвегии ухудшали положение. И наконец, что однако немаловажно, – жестокое обращение в Северной Норвегии было таким же, как в Германии. В интересующий нас период сербские заключенные не получали ни посылок, ни писем. Их родные не знали, где они и что с ними.
Из свидетельских показаний норвежского гражданского населения мы можем узнать, каковы были последствия подобного содержания: «У заключенных от пыток и побоев на теле были гнойные раны и нарывы. Тех, кто уже не был в состоянии выйти из лагеря, сажали пилить и рубить дрова… Это была для них последняя пытка, и они там же и умирали». «Когда осенью 1942 г. в лагере вспыхнула эпидемия дизентерии, множество заключенных погибло от этой болезни из-за отсутствия врачебной помощи и лекарств». «Совсем ослабевших выбрасывали из бараков, затем приходил охранник или Schűtzpolizei (полицейский) и убивал их». «Нам эти сербы казались странными – они были «кожа да кости», ходячие скелеты». «Охранники обращались с сербами жестоко – они били и кололи этих несчастных палкой, так что те под конец даже не реагировали на удары. Апатия заключенных объяснялась мучениями, которым их подвергали, и не в последнюю очередь, недостатком пищи».
Выводы
Все вышеизложенное позволяет нам закончить данную главу следующими выводами: Сербские лагеря в Северной Норвегии вполне соответствовали наихудшим концентрационным лагерям в Германии. Принципиальной разницы между этими лагерями не было. Благодаря свидетельским показаниям мы можем констатировать, что физические последствия для заключенных были в Северной Норвегии такими же, как и в концлагерях в Германии. На этой основе и в силу остального анализа мы полагаем возможным считать, что и остальные последствия были одинаковыми – как в Северной Норвегии, так и в Германии. Поэтому мы полагаем, что собранный материал о последствиях пребывания в концентрационном лагере, изложенный нами в первой главе, распространяется и на сербские лагеря в Северной Норвегии в интересующий нас отрезок времени. В дальнейшем анализе мы будем использовать наравне как материал первой главы, так и второй. Нам представляется, что благодаря такому подходу – указанию на сходство – мы расширили наши знания и понимание различных явлений в сербских лагерях в гораздо большей степени, чем оказалось бы возможным при применении иного практического метода. Мы полагаем также, что результаты подобного исследования могут претендовать на более широкий интерес.
III. Норвежские охранники
Подготовительная работа
Для того чтобы определить общее количество норвежских охранников в сербских лагерях, а также их имена и фамилии, мы изучили весь имеющийся материал о сербских лагерях. Мы прочитали все судебные дела, возбужденные против бывших норвежских охранников, которые нам удалось получить, а также документы, представляющие интерес из таких источников, как Информационный бюллетень Генеральной прокуратуры и Вестник полиции. Полиция и прокуратура предоставили нам весь материал по этим делам и об условиях содержания пленных в лагерях вообще. Мы побеседовали с одним из главных следователей по делам, связанным с сербскими заключенными, и получили от него списки всех известных ему норвежцев, служивших охранниками в концентрационных лагерях в Северной Норвегии. Полиция предоставила в наше распоряжение свою главную картотеку бывших охранников.
Вся эта работа оказалась трудоемкой и заняла много времени, а результат не очень нас удовлетворил. Стало ясно, что в действительности никто не располагает полными сведениями о количестве норвежских охранников в сербских лагерях и их фамилиях, а имеющиеся сведения неполные, неясные и нередко противоречивые. Так, например, несколько судей окружных судов называли совершенно разные количества норвежских охранников в лагерях Северной Норвегии в один и тот же период времени – 150, 128, 100 и 60 человек. (На самом деле их было, судя по всему, 123 человека). Чтобы составить хотя бы приблизительно общую картину, необходимую для проведения исследования, нам порой приходилось становиться детективами. В результате нам удалось получить информацию о гораздо большем количестве охранников, чем кому-либо другому ранее. Тем не менее, мы полагаем, что это число занижено. Однако в данный момент мы не считаем возможным получить более удовлетворительный результат. Дело в том, что целый ряд норвежских охранников в Северной Норвегии
На основе всей подготовительной работы мы смогли, во-первых, сделать предварительный подсчет общего числа норвежских охранников в лагерях в Северной Норвегии и, во-вторых, попытаться собрать сведения о личности каждого из них. С этой целью мы создали свою собственную картотеку. Каждый раз, когда наша картотека пополнялась новыми именами, мы заносили в нее данные из судебных дел охранников, представлявшие интерес с психологической и социологической точки зрения. Наша цель состояла в том, чтобы количество охранников в нашей собственной картотеке совпало с подсчитанным числом норвежских охранников в лагерях Северной Норвегии. Это нам не удалось – данные не совпали. В разделе «Выборка» мы попробуем остановиться на последствиях этого несовпадения.
Количество и время
С учетом того, что было изложено в предыдущем разделе, мы можем приблизительно сказать, что всего во время войны в разные периоды времени в лагерях для югославских заключенных в Северной Норвегии работало не более 363 норвежцев. Эти норвежцы приехали в три заезда. В начале июня 1942 г. в лагерь Бейсфьорд, расположенный недалеко от Нарвика, приехало 123 человека. Югославов к этому времени в лагере еще не было. Эти охранники пробыли в лагере 14 дней, а затем 80 из них были отосланы на юг – в лагерь Ботн вблизи Рогнана, лагеря Корген и Усен в поселке Эльсфьорд. 43 охранника остались в Бейсфьорде. Позднее их отправили в лагерь Бьёрнефьелль и, наконец, еще через некоторое время 20 человек оказались в лагере в городе Карашок.
Следующая команда состояла из 60 охранников и приехала в Северную Норвегию в начале августа 1942 г. Их распределили по южным сербским лагерям. В конце ноября две первые команды были отозваны и заменены на новую, насчитывавшую 180 человек. В это время действовали только лагеря Рогнан, Корген и Усен. Норвежцев направили в эти лагеря, где они проработали до пасхи 1943 г. После этого в югославских лагерях в Норвегии больше не использовали норвежских охранников. Таким образом, интересующий нас период охватывает время с июня 1942 г. по 9 апреля 1943 г.
Принципы отбора групп
Мы не сочли возможным подвергнуть тщательному анализу всех бывших охранников, попавших в нашу картотеку, и решили сосредоточиться на двух группах – «мучители и/или убийцы» или «экстремальная группа», и «контрастная группа».
1. «Группа мучителей и/или убийц»
Данная группа охватывает всех норвежских охранников из сербских лагерей, которые были осуждены за жестокое обращение с заключенными или за их убийство по 22 статье Уголовного кодекса и которые на момент нашего исследования отбывали наказание в тюрьмах и лагерях. К этой группе относятся еще четыре человека, без сомнения виновные в жестоком обращении с военнопленными или их убийстве. Двое из них бежали, третий оказался душевнобольным, а четвертый находился на таком низком уровне ментального развития, что дело было прекращено с выводом о том, что нет никаких сомнений в его виновности.
2. «Контрастная группа»
Данная группа охватывает всех охранников из нашей картотеки, которые удовлетворяли следующим критериям:
а) были родом из губерний Оппланн и Хедмарк, а также губернской коммуны Осло после ее расширения;
б) не были обвинены или осуждены за жестокое обращение с заключенными или их убийство, а также за доносительство, приведшее к жестокому обращению с заключенным или его убийству;
с) на момент нашего исследования не отбывали наказание за свое поведение во время войны.
Это разделение несовершенно по причине ограниченности юридических критериев. Возникают следующие вопросы. Первое – можно ли считать, что люди, осужденные за жестокое обращение с пленными или их убийство, обладают настолько однородными уголовными характеристиками, что их можно рассматривать в совокупности? Второе – можно ли считать, что мы включили в первую группу всех «мучителей и убийц»? Или, иными словами, были ли осуждены все люди, виновные в жестоком обращении с пленными и их убийстве? Конечно же, нет. Из бесед с охранниками и из судебных материалов по уголовным делам становится ясно, что далеко не все, что происходило в сербских лагерях, выплыло на свет Божий, и что если бы открылось все, осужденных было бы гораздо больше. Суды проявляли чрезвычайную осторожность при рассмотрении дел и вынесении приговоров о виновности подсудимых.
Приведем следующий пример. Один из югославских военнопленных выбрал по фотографии норвежца D. и дал относительно него следующие показания:
«Он был жесток и плохо обращался с заключенными, бил их вечером после работы, причем вызвался делать это добровольно… В ноябре 1942 г., будучи членом карательного взвода, он застрелил двоих югославских заключенных. Он был также в числе охранников, надзиравших за нами, когда мы носили дрова из леса, и я подозреваю, что он стрелял в заключенных. Свои злодеяния он совершал ежедневно – на рабочем месте и в лесу. Я не видел, чтобы он бил заключенных прикладом, но при мне он колотил их толстой палкой и не смотрел, куда бьет – по телу или по голове. Я видел, как люди после его ударов не могли подняться. Многие из избитых им узников позже умерли в больнице. Наряду с норвежцем К., который также издевался над заключенными, норвежец D. виноват в смерти многих югославов».
Целый ряд норвежских охранников, дававших показания об условиях в лагере, высказывались о норвежце D. подобным же образом, но более мягко и в более общих выражениях. Так, охранник Е. показал следующее:
«Сразу же после прибытия заключенных в лагерь Бейсфьорд… норвежец D. обломал приклад винтовки, ударив узника… Лично я не видел, как это произошло. Я был в бараке, когда D. вошел, и я видел сломанную винтовку. Я уже не помню сейчас, сам ли D. рассказал о случившемся, или это был кто-то другой, но мне известно, что он получил нагоняй от S. за то, что избил заключенного. Я и сам с ним об этом разговаривал… Я сам видел, как D. избивал заключенных, хотя не могу сказать, где это было». Охранник В. показал следующее: «Я был свидетелем того, как Х, У и D. гонялись за заключенными во время заготовки дров в лесу и кололи их винтовками с насаженными штыками. Узники с тяжелой ношей были вынуждены спасаться бегством, чтобы избежать ударов».
На основании этих показаний D. был обвинен в жестоком обращении с заключенными и их убийстве, однако затем оправдан по обоим обвинениям.
Именно поэтому, учитывая такой фактор, как осторожность суда при вынесении приговора, мы включили в качестве критерия для отнесения охранника к «контрастной группе» требование о том, чтобы ему даже не предъявлялось обвинение в жестоком обращении или убийстве. Таким образом, мы получаем двойную гарантию того, что члены контрастной группы с очень малой долей вероятности оказались бы виновными в жестоком обращении или убийстве. Мы не можем быть уверенными в этом на все сто процентов, однако полагаем, что они вряд ли виновны в таком поведении, а также невиновны в доносительстве, которое приводило к жестокому обращению с заключенными или их убийству.
Осторожность суда создает для нас, таким образом, определенные трудности, однако в то же время дает гарантию того, что мучители и/или убийцы действительно совершали злодеяния, за которые их осудили. По имеющимся у нас сведениям можно с уверенностью сказать, что те, кто был осужден за жестокое поведение или убийство, фактически виноваты в этом.
Еще один недостаток юридических критериев заключается в том, что они не всегда позволяют разделить материал с точки зрения его интереса для социолога. В данном случае это касается не столько «экстремальной группы», сколько «контрастной группы», которая является собирательной группой и которую мы хотели бы разделить по оттенкам. Согласно нашему разделению принадлежность к «контрастной группе» означает только лишь отсутствие поведения, которое суд называет жестоким обращением или убийством. И ничего
Что касается местонахождения бывших охранников, то мы исходили из того, что на момент нашего исследования мучители и/ или убийцы находятся в тюрьме или трудовой колонии, а остальные охранники уже не отбывают наказание за свое поведение во время войны. Такой подход объясняется целым рядом причин. Прежде всего, мы хотели обеспечить одинаковый в принципе подход к охранникам внутри каждой группы с точки зрения нахождения «в тюрьме» или «не в тюрьме». Интервью с охранниками из экстремальной группы проводились, таким образом, в одних условиях, а с остальными охранниками – в других. Это объясняется, прежде всего, тем, что иной подход был практически неосуществим. Мы стремились к установлению личного контакта со всеми опрашиваемыми охранниками, однако оказалось, что такой контакт невозможно установить с членами экстремальной группы, находящимися вне тюрьмы. Мы попытались установить контакт с отдельными охранниками, совершившими не столь тяжкие преступления и уже отпущенными на волю к моменту нашего исследования, однако в большинстве случаев нам это не удалось.
Что касается контрастной группы, то когда мы захотели установить контакт с охранниками из отобранных нами губерний, оказалось, что все они уже отпущены.
Требование о том, чтобы члены контрастной группы были родом из губерний Оппланд, Хедемарк или Осло, объясняется исключительно практическими соображениями. В этих губерниях хорошо налажен транспорт, что позволило снизить наши расходы на поездки. Кроме того, расследование здесь, по-видимому, ведется лучше, чем в других местах, так что мы предположили, что достаточно большой процент бывших охранников из этих губерний
Совершенно ясно, что отбор именно этих губерний повлек за собой определенные недостатки исследования. Данные губернии находятся в Восточной Норвегии, и выбор людей из других губерний носил бы, возможно, иной характер. В следующем разделе мы коснемся этого вопроса в связи с рассмотрением нашей выборки в целом.
Выборка
Теперь суммируем число охранников, направленных в Северную Норвегию в июне и в августе, и будем считать их первой партией. Охранников, направленных на север в конце ноября – начале декабря, будем считать второй партией. Количество охранников в этих двух партиях составляет соответственно 183 и 180 человек. Нам удалось найти информацию всего лишь о 139 охранниках из первой партии и о 96 охранниках из второй. Кроме того, мы получили сведения еще о 14 охранниках, работавших лагерях в Северной Норвегии, однако мы не знаем, когда это было. Распределив этих 14 человек по двум партиям, мы составили таблицу для сопоставления количества охранников по общим сведениям и того количества, о котором нам удалось найти материал.
Как уже указывалось выше, мы условно разделили известных нам охранников на две группы – мучителей и/или убийц и контрастную группу, куда попали остальные охранники. В отношении первой группы мы исходили из составленной следственными органами картотеки охранников, осужденных за жестокое обращение с заключенными или их убийство. Позднее выяснилось, что эта картотека неполная. Их общее количество по нашим подсчетам составляет 47 человек. 43 человека из них были
Таким образом, что касается сведений, полученных из документов, то мы будем использовать группу из 47 для отчетов о характерных чертах экстремальной группы. В остальном мы будем использовать сведения, полученные от 30 охранников. Там, где необходимо приводить индивидуальные примеры, мы представляем охранников из данной группы, обозначая их буквой «А» с номером от 1 до 30, например А 27.
Отобрав охранников родом из определенных губерний и дополнив наши сведения фактами, полученными от других охранников, мы получили группу в 50 человек, удовлетворявших требованиям, предъявляемым к членам контрастной группы. Нам удалось узнать адреса 33 из них и взять интервью у 30. Трое отказались.
Что касается сведений, взятых из письменных источников, то при описании характерных черт членов контрастной группы мы будем использовать данные о 50 охранниках. В остальном мы будем использовать материал из 30 интервью. При представлении индивидуальных случаев, мы будем обозначать охранников из данной группы буквой «В» с последующим номером – от 1 до 30.
В Приложении III приводится более подробная оценка репрезентативности нашей выборки. Вывод гласит, что наша выборка, хотя и с большим трудом, но выдерживает критику. Мы полагаем, что на основе исследованного нами материала можем сделать некоторые выводы о группе охранников в целом. Мы уверены в том, что выборка «мучители и/или убийцы» во многих аспектах репрезентативна для тех, кто оказался виновным в жестоком обращении с пленными или их убийстве в сербских лагерях. Мы полагаем – но с несколько меньшей уверенностью – что выборка репрезентативна для тех, кто не оказался виновным в таком поведении в аналогичной крайней ситуации.
Резюме обсуждения выборки
Группа мучителей и убийц насчитывает в целом 47 человек, и 30 из них были проинтервьюированы. Контрастная группа насчитывает 50 человек, из которых также 30 были проинтервьюированы. При общей оценке материала мы обсуждали вероятность того, что те, кто не попал в исследование, были умнее, незаметнее и не так ярко себя проявили. Что же касается мучителей и/или убийц, то мы полагаем, что в эту группу попало большинство тех, кто этого заслуживал. Во всяком случае, нам удалось охватить самые тяжкие преступления. Тот факт, что из группы выпало 17 человек, которых нам не удалось проинтервьюировать, лишь способствует проявлению характерных черт данной группы. Мы не обнаружили связи между отказом сотрудничать с нами и тяжестью преступления. Что касается контрастной группы, то мы полагаем, что нам удалось охватить в нашем исследовании большую часть охранников родом из губерний Оппланд и Хедмарк; насчет охранников из Осло у нас нет такой уверенности. Мы не имеем никаких гипотез насчет того, что охранники, которые не были осуждены, соответствующим образом отличаются от тех, кто был осужден. То же самое можно сказать в отношении того факта, что мы смогли охватить лишь 30 человек из известных нам 50 имен. Наш отбор охранников только из определенных губерний стал, однако, причиной еще одного слабого места в исследовании. Это становится особенно ясно, когда мы смотрим на членство в норвежской нацистской партии «Национальное единение» по губерниям. Однако, мы полагаем, что этот фактор не имеет решающего значения.
Несмотря на отмеченные нами недостатки в отборе охранников для исследования, мы все же уверены в том, что этот отбор хотя и с трудом, но все-таки выдерживает критику. Мы полагаем, что можем на основе полученного нами материала сделать некоторые выводы относительно группы охранников в целом. Мы уверены в том, что члены группы мучителей и/или убийц репрезентативны в общем и целом для всех, кто оказался виновным в жестоком обращении и убийстве заключенных в сербских лагерях, а также полагаем – хотя с меньшей уверенностью, – что члены контрастной группы репрезентативны для тех, кто не оказался виновным в этом, попав в ту же крайнюю ситуацию.
Интервью
Мы убеждены в том, что главная трудность подобного исследования заключается в самом процессе проведения интервью, организации условий для него и установления необходимого контакта. Если при проведении криминологического исследования мы не можем решить проблемы, возникающие в этой связи, то нам не помогут последующие интересные гипотезы и правильные теории. Мы с самого начала отдавали себе отчет в этом и постарались приспособить наше руководство по проведению интервью к трудной ситуации. При наличии альтернативных интересных тем для интервью мы выбирали такие, которые, как мы полагали, создадут наименьшие трудности для установления контакта. Второй принцип при отборе вопросов состоял в том, чтобы вопросы были как можно менее «наводящими» и вызывали минимум ассоциаций. По этой причине пришлось сильно ограничить требование о точности – мы сочли целесообразным ослабить это требование в пользу вышеупомянутых пунктов. Руководство по проведению интервью приводится целиком в Приложении I. Оно состоит частично из вопросов так называемого «открытого» типа, когда ответы респондента на каждый вопрос записываются как можно более полно, будь-то одно слово или пространное объяснение. Другая часть интервью состоит из высказываний, по которым предлагается дать свое суждение в категоричной форме, как это принято в обычных анкетах. Интервью с мучителями и/или убийцами происходили в пяти различных тюрьмах и колониях Восточной Норвегии. Интервью с членами контрастной группы проходили дома или на работе или в конторе респондента или поблизости. В связи с тем, что мы придаем очень большое значение проведению интервью и использованной при этом методике, мы подробно изложим наш подход и наш опыт. Мы полагаем, что оценка проделанной нами работы во многом зависит от понимания ситуации интервью, трудностей, с которыми мы при этом столкнулись, и от того, как мы на них реагировали.
Наша цель состояла в том, чтобы проинтервьюировать как можно больше людей, удовлетворявших нашим критериям. Тех, кто отбывал заключение, найти было просто. Тюремные власти сообщили нам, где они содержатся, а начальство тюрьмы или колонии предоставили помещение, в котором мы без помех могли побеседовать с ними. В отношении контрастной группы подготовительная работа оказалась сложнее. Фамилии и имена членов данной группы были направлены в коммунальные управления регистрации населения по месту рождения нужных нам людей, однако во многих случаях имели место переезды, и нам приходилось прилагать усилия, чтобы узнать, в какой коммуне они проживают. Многие успели к этому времени еще раз переехать и не оставили в регистрационной конторе свой новый адрес. Мы не сочли целесообразным использовать телефон или почту для проверки правильности адреса, указанного в управлении по регистрации. В Осло мы в порядке эксперимента направили письма пяти человекам с просьбой позвонить нам, объяснив цель нашего исследования, но нам никто не позвонил. Ситуация с проведением интервью была очень непростой, и мы не хотели усложнять ее, заранее предупреждая о своем визите. В результате нам пришлось в большинстве случаев приезжать по адресу и на месте узнавать, правильный ли он. Одного охранника из Лиллехаммера мы искали по трем различным адресам в долине Гюдбрансдален, пока не нашли по четвертому адресу в маленьком домике высоко в горах. К некоторым мы ездили по пять раз, пока не заставали дома. Таким трудности возникали в большинстве случаев и очень осложняли нашу работу.
Каждый член первой группы – тех, кто находился в заключении и выразил желание с нами сотрудничать, – отвечал вначале на вопросы студента-социолога, а затем на вопросы психолога. Для контрастной группы оба эти интервью были несколько сокращены и объединены в одно. Большая часть интервью была проведена женщиной – социальным работником и мужчиной – студентом социологии.
Социологическое интервью с членами экстремальной группы занимало обычно от двух с половиной до трех с половиной часов. В среднем – три часа и девять минут. Интервью с членами контрастной группы вместе с психологической частью, занимавшей около 40–50 минут, продолжались от двух до трех часов. В среднем – два с половиной часа. Тот факт, что на социологические интервью с членами экстремальной группы уходило намного больше времени, объясняется только в незначительной степени тем, что в экстремальной группе было больше вопросов. Дело, скорее, было в том, что охранники, отбывавшие срок заключения в тюрьмах, по вполне понятным причинам располагали большим временем, а кроме того, испытывали потребность обсудить с незаинтересованными людьми целый ряд проблем, которые строго говоря, не имели отношения к нашим интервью. Однако мы им, разумеется, никогда не отказывали.
Большая часть интервью проводилась в виде связной беседы. С шестью членами экстремальной группы мы разговаривали по два или несколько раз. С двумя членами контрастной группы мы также разговаривали несколько раз.
Кроме обычных трудностей, которые нередко имеют место при проведении таких интервью, в обеих группах возникли особые трудности – как при начале интервью, так и при его завершении. У многих возникли опасения, что наше исследование на самом деле проводится полицией и что интервью представляет собой завуалированную и изощренную форму допроса. Чтобы отбросить подобные опасения, мы заверяли их в наших честных намерениях, а также проявляли интерес не только к поведению норвежцев, но и к сербам. Совершенно сознательно мы опустили целый ряд вопросов, которые могли бы представить для нас интерес – в основном, вопросов об отношениях между норвежцами, – потому что опасались, что они будут восприняты как вопросы, интересующие полицию. Мы заверяли их в том, что действуем в целях исследования, хотим понять их поведение, подчеркивали связь с методами Института Гэллапа и так далее. Членам контрастной группы мы также задали несколько вопросов личного характера от имени психолога, которые возможно поколебали их уверенность в том, что наша цель – почерпнуть информацию о положении в лагерях или о сербах. Ситуация напоминала скорее исследование каждого отдельного охранника. Что касается убийц и/или мучителей, то здесь подобная трудность не возникала, поскольку психолог опрашивал их после завершения нашей части интервью.
Еще одна трудность оказалась для нас неожиданной, хотя была весьма реальной для тех, кого мы опрашивали. У них возникли опасения насчет того, что наше исследование преследует политические цели. Они все время спрашивали, не скрывается ли за всем этим политика. Нам приходилось тратить много времени на заверения в том, что ничто из сказанного ими не дойдет до ушей «коммунистов». Подобные опасения испытывали члены обеих групп.
Поделиться книгой: