Помоги проекту - поделись книгой:
Однако погромы, садизм, издевательства – всё это коснулось не только евреев: «Пожары обхватывали деревни; скот и лошади, которые не угонялись за войском, были избиваемы тут же на месте… Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы. Избитые младенцы, обрезанные груди у женщин, содранная кожа с ног по колена у выпущенных на свободу…» И во всех этих злодеяниях, не знающих меры и предела, ведущую роль играет герой повести Тарас Бульба, для которого «одним из главных достоинств рыцаря» были подвиги «в ратной науке и бражничестве».
Его дело – война. Как семьянин он едва ли может служить примером. Заботливой жене, с которой он виделся всего два-три дня в году, Тарас успевал нанести оскорбления и побои: «Да пропади она…» При встрече после долгой разлуки с сыновьями он устраивает «испытательное» мордобитие с ними и непечатно бранит такую «дрянь», как «академия, книжки, буквари и философия». Предательство отвратительно, но застрелить своего сына и отказаться (несмотря на просьбу Остапа) по-христиански предать его тело земле – поступок, который в советских учебниках всегда трактовался как образец истинного патриотизма и силы духа, – можно объяснить, но трудно принять душой и сердцем. Подобные поступки и идеи весьма импонировали пропагандистам времен коммунистического тоталитаризма. Павлики Морозовы, Любови Яровые, Марютки предавали, убивали, отдавали на растерзание мужа, сына, отца, любимого во имя идеи, нередко ложной, и прославлялись как герои. Но сейчас, кажется, проблема чувства и долга решается не всегда классически прямолинейно – другая эпоха.
Невозможно без содрогания читать о средствах, которыми пользуется непримиримый и агрессивный полковник Бульба, воюя с жителями городов и деревень. Он и прежде «самоуправно входил в села… сам с своими козаками производил расправу», а после гибели Остапа «даже самим козакам казалась чрезмерною его беспощадная свирепость и жестокость». Вот уже закончилось противоборство: казаки заключили мир с поляками. Страсти утихли, и лишь один наш герой со своим полком продолжал бесчинствовать. Последняя цитата из повести: «А Тарас гулял по всей Польше с своим полком, выжег восемнадцать местечек, близ сорока костелов… разграбил богатейшие и лучшие замки; распечатали и поразливали по земле козаки вековые меды и вина, сохранно сберегавшиеся в панских погребах; изрубили и пережгли дорогие сукна, одежды и утвари, находимые в кладовых. „Ничего не жалейте!“ – повторял только Тарас. Не уважили козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями… Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя». Неужели ко всему этому читающие дети останутся равнодушными и должны будут сладко воспевать героического Тараса?
Вот некоторые очень существенные стороны изучаемого в 6-м или 7-м классе произведения. Если учесть, насколько талантливо оно написано, то отпадут сомнения в том, что ни одно слово Гоголя, ни одна мысль не останутся незамеченными при сосредоточенном чтении. А так как на приведенных мною описаниях и рассуждениях обычно методисты и учителя не фиксируют внимания, то подростку приходится самому переживать прочитанное, иногда прибегая к помощи родителей, которые далеко не всегда в состоянии верно расставить нравственные акценты. Зато в упомянутом учебнике они четко расставлены в последнем «задании»: «Можете ли вы назвать произведения Гоголя, которые были восприняты вами с таким же наслаждением?»
Когда-то Пушкин, отвечая на критику, воскликнул: «Как будто литература и существует только для 16-летних девушек! Вероятно, благоразумный наставник не даст в руки ни им, ни даже их братьям ни единого из полных сочинений классического поэта, особенно древнего. На то издаются хрестоматии, выбранные места и тому подобное…» Пушкин отстаивал всего лишь право на легкую эротику. Мы ведем речь о более серьезных вещах. Конечно, не для нынешних шести– или семиклассников писал и Гоголь своего «Тараса Бульбу», и не ему сейчас адресован мой упрек, а тем «наставникам», которые, подчиняясь традициям, из творений великого писателя выбрали для воспитания ребят эту повесть.
Насилие, разжигание войн, непомерная жестокость, средневековый садизм, агрессивный национализм, ксенофобия, религиозный фанатизм, требующий истребления иноверцев, непробудное пьянство, возведенное в культ, неоправданная грубость даже в отношениях с близкими людьми – те ли это качества, без явного осуждения представленные в повести, которые помогут пробудить добрые чувства у детей и без того не слишком ласкового XXI века? Дайте срок – ребята подрастут и авось дозреют до собственного осмысления «Тараса Бульбы». А пока следовало бы сказать школьнику (почти по Гоголю): «А поворотись-ка, сын… к другой книге».
«Ему судьба готовила путь славный, имя громкое…»
«Статья о Некрасове? Почему вдруг? Разве юбилей? Да, кажется, был какой-то, но ведь прошел…» Я живо представил себе возможную реакцию редактора, потому что в моей практике прецедент был. Однажды я принес в одну из редакций статью о поэме Александра Блока[5], включаемой во все школьные программы. Удивленный заведующий отделом школ встретил меня теми словами, которыми я начал первый абзац. Статью о Блоке напечатала другая газета – «Литература», а потом цитаты из нее были включены в некоторые современные учебники для 11-го класса.
Как мы любим юбилеи! Бывает, растрезвонит пресса о каком-нибудь литературном середнячке только потому, что ему стукнуло 50 или 60 лет.
Но великим поэтам всех времен не требуется стоять в общей очереди, ожидая, когда их вспомнят и, как говорил Маяковский, «в грядущем икнут». К этим великим относится и Николай Алексеевич Некрасов. А юбилей? Да, был, да, прошел. Скромно. Не в том дело.
Некрасов много страдал при жизни – сначала от бедности и непризнанности, позднее – от бедствий народных, от неудовлетворенности собой, от собственных ошибок, наконец – от тяжелой болезни. Страдает и после смерти, несмотря на официальное признание и изучение его произведений во всех школах России.
Современники поэта по-разному относились к нему: близкие по политическим и эстетическим принципам – уважительно, иногда восторженно, идейные противники – иначе. Иван Тургенев, рассорившись с любимцем демократической молодежи, раздраженно открестился от его стихов, «провонявших мужицкими сапогами и кислой капустой», но спустя годы, очевидно, раскаявшись, пришел на поклон к умирающему поэту. Всё это хорошо известно. Приведу менее растиражированное высказывание другого великого современника Некрасова – Федора Михайловича Достоевского, не разделявшего политических пристрастий «крестьянского демократа». По словам Анны Григорьевны, жены Достоевского, он «высоко ставил» Некрасова. «Всю ту ночь он читал вслух стихотворения усопшего поэта, искренне восхищаясь многими из них и признавая их настоящими перлами русской поэзии» («Воспоминания», ч. VIII, гл. 7).
Некрасов – поэт народный. В сборнике русских песен я встретил отрывок из «Коробейников» с указанием: «Слова народные». Простительная и знаменательная ошибка: многие стихи поэта стали народными песнями. Это издание я показываю своим ученикам: впечатляет сильнее риторических восклицаний. Влияние Некрасова на поэзию XX века колоссально – даже Блок признавался, что испытал его. Многие строки стали афоризмами, что-то вошло в поговорки, как и стихи Пушкина. Отсюда – забавные казусы, допускаемые даже образованными людьми. На обложке одного журнала – портрет Пушкина и размашистая строка: «Я лиру посвятил народу своему…», а в юбилейные пушкинские дни 1999 года ту же цитату можно было узреть на щите в центре Москвы – с подписью Александра Сергеевича. Я не раз убеждался, что стихи:
– приписывают Некрасову.
Вроде бы всё есть у поэта: и признание, и уважение, и народность. И все-таки я не обмолвился, сказав, что Некрасов страдает и после смерти. В чем же дело? В определенный период Некрасова стали как-то теснить и отодвигать, по крайней мере, на третий план. В школьной программе он, конечно, оставался и остается, но как будто после «перестройки» вышел из моды, как всё причастное к революционному движению (хотя причастность к нему Некрасова весьма относительна). Министерство образования стало значительно реже предлагать на выпускных экзаменах темы сочинений по Некрасову. В школе, где я давно работаю, за 27 лет (до 2002 года, когда судьбу школьников стал решать лототрон) некрасовские темы были даны на экзаменах только три раза, причем до 1985 года, после него – ни разу. Естественно, учителя-словесники не могли не заметить этой тенденции и, учитывая ситуацию, при подготовке выпускников стали рассуждать так, как наши прогнозисты погоды: Некрасов на экзамене маловероятен. Практические выводы ясны, результаты – тоже. В середине учебного года пришла в 10-й класс нормальная девочка, обучавшаяся в другом городе. Некрасова она уже «прошла». Я на уроке попросил ее письменно изложить биографию поэта. После десятка слов о его детстве она одарила меня содержательным заключением: «Некрасов познакомился с Белинским. Он становился популярным поэтом. Затем долго болел и умер». Этим знания старшеклассницы исчерпывались.
В отношении к Некрасову в системе образования долго проявлялась какая-то странная нерешительность и сдержанность: так сказать, существовать позволим, но ограничим, и чтобы всё было в рамках дозволенного, «как бы чего не вышло». Александр Кобринский посетовал по поводу того, что в заданиях, составленных для Единого экзамена по литературе, поэма «Кому на Руси жить хорошо» представлена лишь одним вопросом: «К кому относится выражение „клейменый, да не раб“?» («Литература», 2002, № 46). Удивительная проверка знаний!
А за пределами системы образования еще и не то услышишь и прочтешь: «…столь нелепы, а порой и тошнотворны так называемые „народные типы“ русской классики, все эти некрасовские строители железных дорог…» (
Итак, качнувшаяся чаша официозных, а за ними, как следствие, и общественных весов – одна из причин современных страданий писателя. Но есть и другая – методическая. Задумаемся: что в литературе вызывает наибольший интерес и что навевает скуку юным читателям в наши дни? Я не принимаю во внимание дебилов, ничего, кроме пошлых юморесок и бездарных детективов, не читающих. Более или менее развитых тинейджеров чаще интересуют вечные и суперсовременные проблемы духовной, душевной, нравственной жизни человека, его внутренний мир, любовь, взаимоотношения с окружающими и так далее. Этого они ждут и от классической литературы, и хороший учитель старается всё это преподнести ученикам в аппетитной и тактичной упаковке, в увлекательной форме.
Хорошо это или плохо, но надо признать факт: жизнь крепостных и пореформенных крестьян XIX века сама по себе мало интересует старшеклассников, тем более что они читали и слышали о ней на уроках истории. Теперь скажите: в каком произведении Некрасова эта тема главная? Правильно, в поэме «Кому на Руси жить хорошо». А чему при изучении творчества поэта уделяется наибольшее количество часов и внимания? Этой поэме. Что из поэзии Некрасова остается в памяти? Смутное воспоминание о семерых мужиках, искавших счастливого человека, и неисправимо порочных помещиках. Уверен, восемьдесят процентов ребят поэму полностью не осиливают и, уж конечно, в личных беседах не делятся впечатлениями о ней. И дело вовсе не в том, что «народные типы» якобы «нелепы и тошнотворны». А между тем проект «Стандарта» по литературе, опубликованный в феврале 2002 года, предусматривает изучение поэмы «Кому на Руси жить хорошо» и в 9-м, и в 10-м классах, что нецелесообразно ни с методической, ни с психологической точки зрения. Я отнюдь не утверждаю, что надо самую значительную из поэм Некрасова убрать из программы. Нет, но надо позволить учителю
Бесспорно, нельзя замалчивать и некрасовскую гражданскую лирику, но некоторые авторы программ конъюнктурно пошли по этому пути, искажая облик поэта. В концентрической программе Т. Ф. Курдюмовой аннотация ко всему творчеству Некрасова, включая лирику, звучит столь отвлеченно-расплывчато, что ее вполне можно адресовать и Федору Тютчеву, и Алексею Константиновичу Толстому, и другим поэтам: «Своеобразие его поэзии (лиризм, искренность чувств; сатирическая направленность произведений)». Но разве в этом своеобразие Некрасова и отличие его от иных авторов?
Социальную позицию писателя можно выявить и не лобовым, не прямолинейным напором, а, например, сопоставив стихотворение «В дороге» с близким по схеме, но созданным позднее стихотворением в прозе «Maша» Тургенева, предварительно озадачив учеников, почему именно это стихотворение привело в восторг Белинского и, вероятно, изменило его отношение к Некрасову (сюжет его, как и тургеневской «Маши», казалось бы, избитый, перепетый). Ребята получают возможность, сопоставляя, рассуждать, дискутировать, искать, делать самостоятельные выводы о сходстве и различии убеждений, общественных позиций и художественных средств поэта и романиста. Это интереснее, чем слушать сухие лекции и принимать готовые формулы.
И как же не показать школьникам, что Некрасов, острый сатирик, иногда – пародист, мастер эпиграмм, о чем обычно не говорят на уроках и в учебниках, может быть, более, чем любой поэт XIX века, близок нашему времени. Я читаю своим знакомым стихотворение «Человек сороковых годов»:
Спрашиваю: чьи стихи? И взрослые люди никогда не называют Некрасова, поэта середины XIX века. Определяют: Твардовский, Евтушенко и другие. И действительно: это истинные проблемы XX века, советской эпохи, сталинских, хрущевских, брежневских времен, это участь и психология многих, в частности – «рожденных в двадцать пятом году и около того». А как побуждает это стихотворение к беседам и спорам по политическим, моральным, литературным проблемам нашего времени! И сколько таких стихов у Некрасова!
Когда это написано? Сегодня? Или в поэме «Современники»:
Еще:
А как злободневно, как трогательно звучит ныне пронзительное стихотворение «Внимая ужасам войны…»:
Это не натяжки. Писатель, безусловно, живет в своем времени, и об этом учителя неизменно говорят на уроках. Но новые времена обусловливают избирательный подход к наследию прошлого. Тем более, что общеизвестен упадок интереса нынешней молодежи к чтению классики и вообще к чтению. Жалуются все, но надо же и спасать положение общими и частными усилиями, вернуть и поддерживать интерес к великой литературе. Не опрыскивать живой водой безнадежно мертвое, а нести в школу классику (избирательно!) как живое, талантливое и прекрасное для всех времен. И это относится не только к творчеству Некрасова, за которым, по словам Достоевского, «остается бессмертие, вполне им заслуженное».
Я понимаю, что не всё зависит от конкретных личностей. Есть веление времени, дух эпохи, законы и зигзаги истории. И все-таки, по-моему, что-то можно и нужно сделать. Это частичный пересмотр программ их составителями, право учителя на замену некоторых рекомендованных произведений другими и, наконец, творческие поиски учителем живых форм работы, развивающих мышление и чувства школьников. Надо, чтобы на скучный вопрос: «Вы уже прошли Некрасова?» – юный человек мог сияюще ответить: «Не прошли, а прочли!»
А кто такая Одинцова?
Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна?
Об интереснейшем романе Тургенева за 140 лет его существования написаны, вероятно, сотни статей. Известно, что содержание произведения сразу же вызвало в русском образованном обществе ожесточенную полемику, и, несмотря на прочность позиции романа в кругу шедевров литературной классики (или поэтому), споры продолжаются и поныне (вспомним хотя бы серию острых статей О. Чайковской). Естественно, основным объектом исследований и разногласий был и остается главный герой «Отцов и детей» Евгений Базаров. Я не собираюсь в данной статье возвращаться к дискуссии о необычном разночинце. Напомню только, что даже далекий от революционных идей Николай Лесков назвал его «здоровым типом», в отличие от эпигонов-нигилистов, а Федор Достоевский готов был «пожать ему руку». Меньше писали о второстепенных персонажах, вскользь или очень мало – об Анне Сергеевне Одинцовой. Развернутой характеристики ее я не встретил. С. М. Петров в 18-страничном послесловии к третьему тому собрания сочинений Тургенева уделил отношениям Базарова с Одинцовой пять предложений, обосновав это тем, что «…в „Отцах и детях“ Тургенев отводит любовному сюжету второстепенное место». М. Г. Качурин в учебнике для «углубленного» изучения литературы в 10-м классе (1998) сообщил, что он «уважает» Одинцову и что «перед лицом смерти» проявилась «поэтическая любовь к Одинцовой» героя романа. Этим и ограничился. Чуть большего внимания и уважения удостоилась героиня в учебнике Ю. В. Лебедева (2001), а раньше – в книге Г. А. Вялого «Роман Тургенева „Отцы и дети“» (1968).
А между тем история любви Базарова (девять глав небольшой по объему книги) чрезвычайно важна и в идейном, и в нравственном отношении, и с чисто художественной стороны. Я убежден, что на беседу об этих страницах можно, не скупясь, отвести по крайней мере два урока. Поводом для начала такого разговора могут служить слова Базарова: «Когда я встречу человека, который не спасовал бы передо мною, тогда я изменю свое мнение о самом себе».
Таким человеком неожиданно оказывается обаятельная женщина. Известно, что моральная сущность мужчины часто обнаруживается в его отношениях с женщинами. Базаров – не исключение. Перед ним пасуют все действующие лица, все, кроме Одинцовой. Отношения с ней не курортный роман, не происшествие, а событие, определяющее переворот в психологии, в настроении, взглядах, в жизни человека, в его судьбе. Читатель увидел главного героя в новом свете, в столкновении сухой теории и «зеленого дерева жизни», в распахнутости глубоко спрятанных от самого себя чувств и желаний. Любовь – чувство стихийное, и все-таки важно, кого и как любит человек и кто любит его; это так же, как дружба, характеризует любящего и любимого.
Так что же представляет собой женщина, поразившая умного, несокрушимого и самоуверенного Евгения Васильевича? Обворожительная красавица, царица. Но неужели могла она привлечь Базарова только внешностью? Отрицательный ответ, казалось бы, ясен. Однако, видимо, не всем. Иные критики XIX и XX веков, игнорируя тургеневский текст, замечали в героине лишь ее модельную броскость и умение вести себя в светском обществе. Так, анонимный автор журнала «Библиотека для чтения» (1862, № 5) по свежим следам сообщал читателям: «В Одинцовой нет ничего необыкновенного, кроме ее красоты, изящной выдержки и приготовленности для жизни». Порой литераторы всерьез затевали забавную перепалку. Например, вызвало журнальную драку выражение Базарова «эдакое богатое тело» (первое его впечатление). Критик в журнале «Русский вестник» (1862, № 5) по этому поводу писал: «Сочувственная базаровскому типу прогрессивная критика пускалась в серьезные и пространные объяснения, что так именно и следует ценить женскую красоту с настоящей, реалистическо-современной, молодой, прогрессивной точки зрения, что „богатство“ тела и есть единственный признак красоты, что других никаких признаков и искать не подобает, ибо такое искание есть гнилой идеализм, противоречие естественно-научному знанию и так далее».
В спор о плечах и теле Одинцовой вмешался Дмитрий Писарев, обративший внимание, один из немногих в ту пору, на умственные способности и другие стороны одаренной натуры этой женщины. Что Одинцова – не раскрашенная кукла, не модель и не пустышка, ясно с первых тургеневских строк о ней: «спокойно и умно» глядели ее глаза, «какою-то ласковой и мягкой силой веяло от ее лица». По контрасту с лжеэмансипированными Кукшиной и Ситниковым Анна Сергеевна представлена на балу у губернатора неторопливой, неговорливой («сама она говорила мало», два раза тихо засмеялась), с достоинством осанки, в непринужденном разговоре с неким сановником. Кажется, не без умысла Тургенев заставляет нас вспомнить хрестоматийные стихи:
И далее:
И ситуация сходная, и почти точный портрет Анны Сергеевны Одинцовой, как говорят ныне, со знаком плюс. «Почти», так как может смутить слово «не холодна», но при первом восприятии Базарова еще не могло возникнуть ощущение холодности незнакомой женщины. Прозорливый Базаров, в отличие от журналистов из «Библиотеки для чтения», сразу выделил ее из массы светских дам, так же как Онегин на балу – неузнанную Татьяну-княгиню: «На остальных баб не похожа». Чем же? Невозможным, по его представлениям и убеждениям, сочетанием в женщине независимости, красоты и ума: «По моим замечаниям, свободно мыслят между женщинами только уроды». Перед его глазами было первое живое опровержение его представлений; первое, но не последнее.
«Баба с мозгом», оказалось, многое испытала в своей жизни, многое знала, многим интересовалась, охотно читала хорошие книги (с плохими, случайными, засыпала) и «выражалась правильным русским языком». Ах, лукавый Тургенев! Снова возникает, но уже под другим углом зрения, образ Татьяны Лариной, которая, увы, «по-русски плохо знала, журналов наших не читала и выражалася с трудом на языке своем родном». Разумеется, нельзя никак бросить упрек любимице Пушкина: другие годы, другое воспитание, но как же не поставить еще один плюс Одинцовой, тем более что автор благодушно предоставляет нам такую возможность.
Неудивительно, что Базаров нашел в ней, в женщине, собеседницу (и не только), с которой он мог вполне серьезно, без высокомерия и без кокетства говорить о «предметах полезных», начиная с устройства российского общества («безобразного устройства») и продолжая вопросами медицины, ботаники, живописи, музыки, наконец, проблемами психологии, счастья, любви, будущности самого Базарова. Трудно представить себе, с кем из обитателей этого романа мог бы Евгений Васильевич столь уважительно вести беседы о действительно важных проблемах. О женщинах и говорить нечего: ни Катя, ни Феничка, ни карикатурная Кукшина не могут соперничать с Одинцовой ни по интеллекту, ни по многим другим критериям.
Есть еще один женский персонаж, внесценический, – княгиня Р., сумасбродный и «почти бессмысленный» образ которой хранит в душе всю жизнь Павел Петрович. Кто-то из литературоведов пытался как-то возвысить его «романтическую» любовь. Но Тургенев не жалует «загадочную» персону и эту страсть: глаза ее были «невелики и серы», но взгляд загадочен, «язык ее лепетал самые пустые речи»; у нее был «небольшой ум», а «всё ее поведение представляло ряд несообразностей». «Павел Петрович встретил ее на одном бале, протанцевал с ней мазурку, в течение которой она не сказала ни одного путного слова, и влюбился в нее страстно». Как романтично! Но Павел Петрович – вовсе не романтическая натура: «Он не был рожден романтиком, и не умела мечтать его щегольски-сухая и страстная, на французский лад мизантропическая душа». И я бы не стал в этой статье отвлекаться, вспоминая об истории и предмете виртуальной любви Павла Петровича, если бы, контрастируя с ней, не высвечивались ярче достоинства Анны Сергеевны, не становилось бы понятнее рождение любви Базарова и не рельефнее вырисовывалась бы значительность его личности.
Женское очарование, красота, ум, мягкость и решительность, независимость и самостоятельность в мыслях и действиях (она к Базарову «благоволила, хотя и редко с ним соглашалась»), отвращение к пошлости, чувство собственного достоинства, женская гордость – такое сочетание человеческих качеств по мере узнавания всё более убеждало Базарова в том, что эта женщина «на остальных баб не похожа». И в то же время многие свойства ее натуры были родственны, на взгляд Одинцовой, ее собеседнику и обусловливали их «однородность», которая Евгению Васильевичу, возможно, импонировала, а по мнению Анны Сергеевны, мешала их сближению.
Любовь Базарова оказалась настолько могучей и неудержимой, что разрушила (не без помощи и чисто женской бесовской провокации) все плотины и дамбы надуманных запретов и теорий и грубо вырвалась наружу в виде прямолинейного признания. Гениально передано писателем развитие чувства героя, психологическое состояние его и ее, трепетная, загадочная атмосфера в комнате, «таинственное шептание» ночи, дрожание рук и бушующая «сильная и тяжелая страсть» Базарова. Вот где и романтика, и любовь, и темперамент, и характер!
Тургенев любит сравнения и мягкие, изящные контрасты. Еще несколько глав – и писатель приведет нас в сад, где Аркадий будет объясняться в любви Кате. Тщательно подбирая канцелярски-газетные обороты, он мямлит: «…вопрос, до которого я еще не касался… желаю посвятить все мои силы истине… я полагаю, что обязанность всякого честного человека… это чувство относится некоторым образом… некоторым образом, заметьте, до вас…» Молодой человек волнуется, но это не сжигающий вихрь страстей Базарова. Он скажет о любви Аркадия – «бланманже» (желе из сливок или миндального молока). И Тургенев с иронической улыбкой прерывает робкий монолог влюбленного великолепной художественной деталью: «…а зяблик над ним в листве березы беззаботно распевал свою песенку…» И картинка банально сентиментального признания дорисована в духе старых лубочных открыток с голубками над целующимися парами. И сам щебечущий Аркаша Кирсанов – не зяблик ли? На уроке я читаю ребятам сцены объяснения в любви двух друзей и спрашиваю: «Чье чувство вам кажется более сильным?» Как правило, отвечают единодушно: «Базарова!» Не они ли правы?
И непременно слышится вопрос: почему же прелестная и умная женщина, увлеченная необычной личностью и добившаяся признания от сурового отрицателя любви, не ответила ему тем же, не вышла за него замуж? О причинах можно догадываться и спорить, но не так, как это делал – грубо, примитивно и оскорбительно – критик журнала «Современник» М. Антонович: «Женщина, добрая и возвышенная по натуре, сначала увлекается им, но потом, узнав его ближе, с ужасом и омерзением от него отворачивается, отплевывается и „обтирается“ платком…» Нет, конечно, всё не так. Прежде всего они не настолько уж «однородны», как полагала Одинцова. Скорее, прав был Базаров: «…между вами и мною такое расстояние…» Да, расстояние социальное, мировоззренческое, психологическое, материальное и тому подобное. Но мы знаем немало случаев, когда люди успешно преодолевают это расстояние при одном условии – при условии взаимной большой любви. Была ли такая любовь у прекрасной «аристократки»?
Тургенев утверждает, что она «мало влюбляется в Базарова» (письмо к поэту К. Случевскому). Да, мало, но дело в том, что она никого в жизни не любила – то ли неспособна была, то ли не везло ей – и оттого страдает, полюбить хочется (Маяковский писал: «Страшно не любить»), да так, чтобы «жизнь за жизнь. Взял мою, отдай свою…» И Базарова, «человека не из числа обыкновенных», хочется ей полюбить. И что-то в душе и в сердце ее происходит. Когда Базаров, еще до признания, обмолвился, что намерен уехать к отцу, «она побледнела, словно ее что в сердце кольнуло, да так кольнуло, что она удивилась и долго потом размышляла о том, что бы это значило». С холодными и безразличными к мужчине женщинами такое не случается. И уже готова была Анна Сергеевна сказать Евгению Васильевичу «одно слово», пытаясь удержать его, но Базаров, у которого «сердце так и рвалось», стремительно покинул ее. И долго еще женщина будет решать для себя этот роковой гамлетовский вопрос, мысленно произносить: «Или?», оценивать свои чувства: «Я и себя не понимала». И даже у постели умирающего она всё еще не в состоянии ответить определенно, «точно ли любила» этого человека. И где она, эта мера любви? Может быть, влечение к Базарову – это и есть потолок любовных возможностей Одинцовой, не знавшей другой любви. А страх, который она временами испытывает при мыслях о «нигилисте», объясним: покойного мужа, «ипохондрика, пухлого, тяжелого и кислого», она «едва выносила», вышла за него по расчету, натерпелась, как говорится, обожглась и теперь, будучи свободной, осмотрительнее решает свою судьбу, вглядывается в малознакомого, но поразившего ее воображение мужчину и пытается понять свои непривычные чувства. Можно ли в этом упрекнуть ее?
Или в стремлении к спокойствию, к стабильности (постоянный аргумент против Одинцовой)? Да какая же женщина не хочет спокойствия? Тургенев, а за ним и литературоведы, и авторы ряда учебников ставят в укор Анне Сергеевне ее холодность. Мне показалось уместным вновь обратиться к пушкинским стихам:
К этой ли категории красавиц принадлежит Одинцова? По нарочитым описаниям и рассуждениям Тургенева – пожалуй. Но в ее поступках, в ее встречах с Базаровым – нет, она другая, живая, увлекающаяся. Однако быстрые, крутые повороты в жизни, мгновенные решения свойственны далеко не всем женщинам, имеющим за плечами тяжелый жизненный опыт. И, может быть, то, что называют холодностью героини, на самом деле просто умение «властвовать собою», которому Онегин учил Татьяну?
Писарев считал, что отпугнуло Анну Сергеевну и то, что «в чувстве Базарова нет той внешней миловидности, joli a voir (красиво по внешности, миловидно), которые Одинцова совершенно бессознательно считает необходимыми атрибутами всякого любовного пафоса». Возможно, и это сыграло роль. Не забудем, что наша дама, при некоторой демократичности в быту, – представительница княжеского рода (по матери). Что-то в облике и манерах Базарова пугало ее. Однако она умела преодолевать свой страх. Что заставило ее прийти к умирающему человеку, поцеловать его, несмотря на предупреждение о заразной болезни? Чувство вины? Или благодарности? Или?.. Кстати, этот эпизод по-разному воспринимался критиками: неистовствовал М. Антонович, называл сцену «гадостью», находил в ней греховность и безнравственность; Д. Писарев видел в ней проявление мужества героя; А. Скабичевский сделал вывод, что Базаров «потешается над своей любовью даже на смертном одре», а Чехов, как врач, изумлялся, насколько точно описан процесс умирания Базарова.
Человек, к которому обращены последние слова Базарова, – Анна Сергеевна. Любовь к ней он уносит в могилу. Ей он говорит и о невыполненной жизненной задаче. У Одинцовой тоже была цель жизни, как ни странно, очень простая, земная. О чем мечтала царственная красавица, какую «настоящую роль» прочила себе? «Роль тетки, наставницы, матери», – говорила она Базарову. Неизвестно, осуществилось ли это скромное и благородное желание, в эпилоге не сказано. Из него мы узнаем лишь то, что Анна Сергеевна, так и не дождавшись любви, «вышла замуж, не по любви, но по убеждению, за одного из будущих русских деятелей, человека очень умного, законника, с крепким практическим смыслом, твердою волей и замечательным даром слова, человека еще молодого, доброго и холодного, как лед. Они живут в большом ладу друг с другом и доживутся, пожалуй, до счастья… пожалуй, до любви».
Любопытно, какие иногда делаются выводы из этих слов писателя. Вспоминается, как методист Е. И. Ильин во время давней встречи с ним, показанной по телевидению, рассказывал, как воспитывает своих учеников. Он всерьез процитировал слова из эпилога, опустив сравнение «холодный, как лед» и выражение «доживутся», и обратился к ученикам с таким примерно поучением: «Не ждите любви, выходите замуж и женитесь без любви, притретесь и доживете до любви и счастья – этому учит Тургенев». Но Тургенев, как всегда, тонок и точен в деталях: муж Анны Сергеевны – «холодный, как лед», хотя и умный, практичный, «законник». Они «доживутся (не „доживут“ – разница!), пожалуй (!), до счастья… (многоточие автора. – Г. Я.) пожалуй (!), до любви». Мудрено не заметить здесь иронии писателя. Едва ли айсберги, притершись друг к другу, когда-нибудь воспламенятся. И не может быть подобная идея близка Тургеневу, прожившему жизнь «на краешке чужого гнезда» из-за глубокой любви к Полине Виардо и не желавшему, женившись, «доживаться» до любви с другой женщиной.
Отношение Тургенева к своей героине неоднозначно. В изображении писателя она наделена таким богатством прекрасных черт, что, несмотря на некоторую холодность и приверженность к уюту и покою, предстает как женщина, вполне достойная любви Базарова, которому автор тайно симпатизирует. В тургеневских описаниях не только лица, но и всего облика Анны Сергеевны – нескрываемая мужская восторженность и завороженность, в рассказе о привычках ее и в эпилоге – мягкая ирония, и только в раздраженном письме к Случевскому – более резкий выплеск.
Появление в романе такого персонажа, как Одинцова, позволило не только опровергнуть некоторые ошибочные взгляды, но и раскрыться лучшим чертам Базарова: способности любить, уважать женщину, сохранять чувство собственного достоинства в трудной ситуации, сдержанности, скромности, честности и прямоте, пробудило его интерес к отдельному человеку, заставило по-иному взглянуть на мир: «Может быть, вы правы; может быть, точно, всякий человек – загадка». Да, как ни печально, любовь не всесильна, но и поражение в любви, столь же непредвиденное, как и ее возникновение, не прошло даром для Базарова. Он, несомненно, по-человечески возвысился в глазах читателя, стал ближе ему.
Однако героиня романа чрезвычайно интересна и сама по себе. Непохожая на типично «тургеневских» девушек – Наталью, Елену, Лизу, Марианну, – она привлекает иными качествами, о которых говорилось выше. Но, видно, предвзятая оценка критиками личности Одинцовой создала ей устойчиво нелестную репутацию. Недавно я спросил учительницу литературы, преподающую в старших классах: «Какое представление об Одинцовой сложилось у вас?» Словесница слегка задумалась и произнесла: «То ли львица, то ли тигрица». Если бы это было исчерпывающей характеристикой Анны Сергеевны, то как низко пал бы Базаров, скатившись к пошлому волокитству за светской дамочкой! Каким серым человечком выглядел бы тот, кого Тургенев представлял «фигурой сумрачной, дикой, большой, до половины выросшей из почвы, сильной, злобной, честной». История отношений Базарова с Одинцовой – благодатный материал для обсуждения на уроках, для развития самостоятельного мышления: тут много нерешенных проблем, простор для самовыражения, для разговора «о странностях любви», о соотношении долга и чувства, о женской красоте, о художественном мастерстве писателя и так далее. Всё это злободневно и вечно.
Лгал ли Лука?
Лука… святая душа.
Это в чем же вру-то я?
О Максиме Горьком писали и пишут по-разному. Напомню два отзыва его великих современников: «замечательный писатель», по словам Льва Толстого, обладавший, по мнению Александра Блока, «роковой силой таланта» и «благородством стремлений».
Но в 80-х годах XX века он был уличен в том, что в последние пять лет жизни, обитая в Москве (после эмиграции) и, как выяснилось, находясь под надзором сталинских ищеек, одобрял социалистический строй и даже (кошмар!) восхвалял Сталина.
Так-то оно так, но в конце XX века появилось несколько ядовитых статеек, авторы которых, захлебываясь в злорадном азарте обличительного ликвидаторства, клеймили классика, и это едва не вошло в моду. В оглавлении учебной книги Г. С. Меркина «Русская литература XX века» (1995) Максим Горький не значится. Не было такого писателя в XX веке. Так что на эту книгу я ссылаться не буду. А в аннотации к ней сказано, что материалы представлены «в соответствии с новыми программами по литературе». К счастью, немногие методисты поддались «диким крикам озлобленья». Произведения Горького издаются и изучаются в школе, а пьеса «На дне» триумфально шествует по сценам мира более столетия. В опубликованных комплектах тем экзаменационных сочинений 2004 года было немало тем по творчеству писателя, больше всего – десять – по пьесе «На дне». Вот и мы не будем кричать: «Распни, распни его!» – и не станем курить фимиам, а лучше вслушаемся и вдумаемся в речи героев его драмы. Задуматься есть над чем.
Человеком, который «проквасил сожителей» убогой ночлежки, является странник Лука. Вокруг его персоны и его идей вертится драматическая карусель, раскрученная автором.
Спустя тридцать лет после опубликования пьесы, в разгар первой пятилетки, вернувшийся из Италии и старающийся найти свое место в советской жизни Горький пишет статью «О пьесах», где дает уничтожающую оценку центральному герою: «И, наконец, есть еще весьма большое количество утешителей, которые утешают только для того, чтоб им не надоедали своими жалобами, не тревожили привычного покоя ко всему притерпевшейся холодной души… Утешители этого ряда – самые умные, знающие и красноречивые. Они же поэтому и самые вредоносные… Именно таким утешителем должен был быть Лука в пьесе „На дне“…» Стоп! Эти слова вошли едва ли не во все учебники, начиная с 1933 года и по нынешнее время. Но почему «стоп!»? Да потому, что последняя фраза оборвана, вторая часть ее обычно не цитировалась в учебниках. А на самом деле после слов: «Лука в пьесе „На дне“» – не точка и не многоточие, а запятая. Читаем: «…но я, видимо,
Умные и тогда еще свободные артисты истолковали образ по-своему, приоткрыв то хорошее, что, по их мнению, характеризовало Луку. Так исполнял эту роль одареннейший Иван Москвин. Побывав на первых представлениях, Горький 16 декабря 1902 года пишет К. П. Пятницкому, что Москвин прекрасно справился с ролью, но 25 декабря в письме к нему же выражает тревогу: «Хвалить – хвалят, а понимать не хотят. Я теперь соображаю – кто виноват? Талант Москвина-Луки или же неуменье автора?»
Но в том-то и заслуга автора, и ценность пьесы, что в ней точки над
Тем не менее Горький, повторюсь, не переделывает пьесу, как он поступал, например, с «Вассой Железновой», «Последними», «Фальшивой монетой», с очерком «Владимир Ильич Ленин» и другими произведениями, а решил напрочь отречься от своей лучшей пьесы: «„На дне“ – пьеса устаревшая и, возможно, даже вредная в наши дни» (1932 год). Чем же она вредна? Быть может, слишком хорош «неполучившийся» Лука, и широкие массы чего доброго примут его идеи в государстве безбожников? Когда-то Блок записал в дневнике: «Большевики правы, опасаясь „Двенадцати“». Горький же предупредил большевиков: опасайтесь моей пьесы, она вредна! Кому?
Этому настоянию драматурга, слава Богу, не вняли, пьесу не запретили, но авторская характеристика Луки, данная в 1932 году, на многие годы определила направление мысли литературоведов и трактовки образа Луки в учебниках – с учетом еще одного высказывания Горького о главном вопросе пьесы: «…Что лучше – истина или сострадание? Что нужнее?» Причем лжецом и жуликом, по уверениям писателя, был, конечно, Лука, то есть должен был быть. И сдают мне бескомпромиссные школьники сочинения, нелогично, но упорно противопоставляя истину состраданию, сопереживанию.
А каким он должен был быть, Лука? Не потому ли он неоднозначен, что и сам Алексей Максимович в ту пору (девяностые годы XIX века – начало XX века) не столь прямолинейно решал политические и философские вопросы и образ Луки явился следствием и воплощением каких-то глубинно назревавших и своеобразно трансформировавшихся идей?
Вот, например, аллегорическая история «О Чиже, который лгал, и о Дятле – любителе истины» (1893). Чиж вдруг запел «песни, исполненные не только надежд, но и уверенности». «До той поры все птицы, испуганные и угнетенные внезапно наступившей серенькой и хмурой погодой, пели песни… в них преобладали тяжелые, унылые и безнадежные ноты (в „На дне“: „Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно…“ –
«А Чиж остался и, сидя на ветке орешника, думал: „Я солгал, да, я солгал, потому что мне неизвестно, что там, за рощей, но ведь верить и надеяться так хорошо!.. Я же только и хотел пробудить веру и надежду – и вот почему я солгал… Он, Дятел, может быть, и прав, но на что нужна его правда, когда она камнем ложится на крылья?“» Аналогия с Лукой очевидна, хотя и не полна, даже последние слова Чижа перекочевали в пьесу и отданы Луке.
Возможно, кто-то скажет, что и здесь писатель обличает Чижа-Луку. Однако впоследствии Горький утверждал, что в образе Чижа отразились его мысли о социальном переустройстве жизни и чувство отчаяния от сознания собственного бессилия. Что же получается: Чиж – Лука – Горький? После спектакля С. Яблонский писал в 1902 году: «Спасибо Луке-Горькому за его лирическую поэму». Разумеется, никакой идентичности нет, и Алексей Максимович неизменно публично распинал Луку, но в пьесе – другое. Автор может не одобрять ход мыслей своего героя, может не любить этого персонажа, но он его создал, и герой живет уже своей жизнью, а читатели или зрители вольны воспринимать и толковать его по-своему. История литературы пестрит подобными примерами.
Случайно ли герой назван Лукой? Не намек ли это на двойственную роль его? В переводе с латинского Лука – «светлый», «светящийся». Это имя носил создатель одного из евангелий, врач, последователь и толкователь учения Христа. С другой стороны, это имя может ассоциироваться с понятием лукавства, неискренности, что и приписывал Горький своему персонажу в публичных выступлениях.
Лука, изображенный в пьесе, – не идеал человеческий, не образец, не святой, а такой же босяк, как и остальные ночлежники. За спиной у него и преступления (дважды бежал с каторги), и не слишком нравственное общение с женщинами («Я их, баб-то, может, больше знал, чем волос на голове было…»). Но он опытнее других, прошел огонь и воду, умен, добрее других, не столь обозлен ударами и уродством жизни. И дело в том, что при всей реалистической сути пьесы – произведения социально-бытового и философского – и несмотря на индивидуализацию характеров и речи, персонажи в известной мере условны, некоторые из них – рупоры определенных концепций, и особую значимость приобретают их высказывания, афоризмы, иногда – поступки. В первую очередь это относится к Луке.
Посмотрим же, в чем обвиняют или упрекают Луку литературоведы, методисты и учителя. Прежде всего во лжи. Возьмем учебники для 11-го класса. Под редакцией А. Дементьева: «Дело в том, что утешения Луки основаны не на правде, а на лжи… Ложь старика играет реакционную роль». Под редакцией В. А. Ковалева: «Всё это утешительная ложь». Примеры можно множить. А в чем солгал Лука? Бубнов в упор спрашивает старика: есть ли Бог? Лука отвечает: «Коли веришь – есть; не веришь – нет…» Одним критикам ответ кажется уклончивым, лукавым, другим – правильным. Ночлежники не стали возражать, но ответ произвел впечатление: Бубнов промолчал, а Васька Пепел (ремарка) «молча, удивленно и упорно смотрит на старика». Задумался. Солгал ли Лука? Нет. Ведь вера потому и называется верой, что она не требует доказательств. Отношение к Богу сугубо индивидуально. Верующий человек не сомневается в существовании Творца, атеист отрицает Его. Лев Толстой писал: «Надо определить веру, а потом Бога, а не через Бога определять веру…» («Исповедь»). И еще – запись в дневнике Толстого 23 ноября 1909 года по поводу пьесы «На дне»: «Есть ли тот Бог сам в себе, про которого я говорю и пишу? И правда, что про этого Бога можно сказать: веришь в него – и есть Он. И я всегда так думал». Бог – в душе человека. Иные полагают, что Горький, как революционер и атеист, осуждал «странника» за такой «неопределенный» ответ Бубнову. Однако в эти и последующие годы писатель и сам был увлечен поиском новой религии, «богоискательством», «богостроительством», чего не мог ему простить Ленин. И даже Ниловна (и не только она) в романе «Мать», уже вовлеченная в революционную деятельность, «всё больше думала о Христе и о людях, которые, не упоминая имени его, как будто даже не зная о нем, жили – казалось ей – по его заветам… Христос теперь стал ближе к ней…» А в своей «Исповеди» Горький призывал: «…Единый и верный путь ко всеобщему слиянию ради великого дела – всемирного богостроительства ради!»
Впрочем, соединение христианства и социализма было свойственно и русским революционным демократам XIX века.
писал Некрасов в стихотворении «Пророк», посвященном Чернышевскому.
Так что формулировка Луки вряд ли могла покоробить Горького в 1902 году, и не стоит к ней придираться.
Осуждая утешительство Луки (а это один из главных пунктов обвинения), критики традиционно следуют за горьковской самооценкой тридцатых годов: «Именно таким утешителем (то есть вредоносным. –
Я могу еще как-то понять тех, кто в сталинские времена не решался в своих исследованиях отступить от догм категорически заявленной Горьким концепции. Но в наше-то время что мешает переоценке? Да, Лука – добрый человек, говорит несчастным людям ласковые слова, утешает в беде, помогает; и люди, истосковавшиеся по человеческому отношению, заботе, сами просят, чтобы их утешили.
Наташа. Господи! Хоть бы пожалели… хоть бы кто слово сказал какое-нибудь! Эх вы…
Лука. Человека приласкать – никогда не вредно… Жалеть людей надо! Христос-то всех жалел и нам так велел…
Здесь нет ни лицемерия со стороны Луки, ни унижающей жалости. Не тот случай. И вообще-то говоря, неужели уж так вредна жалость? Равнодушие или жестокость лучше? «Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!» – патетически возглашает Сатин. Да кто же, если не Лука, единственный в ночлежке, по-настоящему уважает униженных и оскорбленных не им людей (но не Костылева, не Василису, не полицейского Медведева, о которых говорит с презрением или с иронией)? Он не раз напоминает: «всякого человека уважать надо» – и поступает соответственно. Не жалеть, не утешать, держать в ежовых рукавицах – это по-сталински, по-ежовски. А хорошая поэтесса Юлия Друнина пожаловалась в стихотворении: «Кто б меня, унизив, пожалел…» Пожалел бы – может, и не покончила бы самоубийством мужественная женщина, прошедшая войну. Простой народ, говоря иногда: «Я его жалею», имеет в виду другое – «люблю».
Относиться к людям по-божески – принцип Луки; человек, «каков ни есть – а всегда своей цены стоит»; «если кто кому хорошего не сделал, тот и худо поступил». Прекрасные мысли, верные слова!
Перейдем к другим обвинениям, брошенным Луке. Он якобы обманул перед смертью Анну, он виновен в самоубийстве Актера. Анна умирает, идут последние минуты ее жизни. Клещ, ее муж, вместо помощи и сочувствия, поглощая пельмени, предназначенные ей, бормочет: «Ничего… может – встанешь… бывает!» И, сказав это,
Всё, что касается судьбы Актера, требует более обстоятельных объяснений, ибо это ставят в вину Луке почти все учебники. Учебник В. В. Агеносова: «Горький же
– А это также дворец? – сказал Дюверние, указывая на Голицынскую больницу.
– Нет, это больница…
– А это что за великолепное здание? – спросил он через полминуты.
– Больница.
– Ого? – прошептал француз ‹…› – Три больницы, похожие на дворцы, и все три почти сряду!.. – шептал путешественник.
– Есть недалеко отсюда и четвертая… И в других частях города есть
Бесплатные больницы для рабочих были при фабриках Саввы Морозова, например в Шуе. Больница для неимущих, в которой служил отец Ф. М. Достоевского, находилась на Божедомке в Москве. Там и сейчас институт туберкулеза и больница. Нынешняя 23-я больница до революции бесплатно лечила чернорабочих. Всегда бесплатно обслуживала население Первая Градская больница. Этот перечень неполон. Выходит, что врал-то не Лука, а Сатин. И прояви Актер волю и терпение – жизнь его могла сложиться иначе.
Советы Луки
Мнимые преступления и проступки Луки тенденциозно нанизываются на обвинительную нить. Вот, дескать, и ложные советы давал, и спасать Ваську в экстремальной ситуации, во время убийства Костылева, не бросился, не помешал убийству, а потом исчез, не объявил себя свидетелем. Но, во-первых, помешал – одну попытку убийства он предотвратил: умышленно устроил громкую возню на печи и «воюще позевывал», чем отпугнул заговорщиков, а потом объяснял Пеплу опасность его намерений. Во-вторых, в качестве свидетеля беспаспортному бродяге и беглому каторжнику оставаться было совершенно бессмысленно. «Какой я свидетель…» – уходя, произносит Лука. Пепла он бы не спас, а сам надолго сел бы в тюрьму. В-третьих, не надо ждать от Луки героического самопожертвования, его роль – другая. И тем паче он не революционный борец за свободу рабочего класса.
Но он не лжец и не безумец. «Безумным стариком» обозвали его недавно в телефильме о Максиме Горьком. О безумцах читает стихи Актер:
Поделиться книгой: