Помоги проекту - поделись книгой:
Григорий Наумович Яковлев
Спорные истины «школьной» литературы
Деривативное электронное издание на основе печатного издания: Спорные истины «школьной» литературы / Г. Н. Яковлев. – Ростов н/Д.: «Феникс», 2010.
В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации.
© А. Г. Яковлев, 2010
Солнечный голос Учителя
Григорий Наумович был учителем от Бога[1]. Он с самого начала в преподавании литературы шел своим собственным путем. Чужие мнения, с какого бы высокого потолка они ни спускались в советскую школу, для него никогда не были настолько святы, чтобы отказаться от своего собственного. В 90-е годы его называли педагогом-новатором, хотя он был им всегда.
Но Г. Н. Яковлеву рамки урока оказывались тесны. Сколько мыслей остается невысказанными! Сколько вопросов еще хотелось бы обсудить – и с ребятами, и с коллегами! Для творческого человека это не проблема, был бы чистый лист бумаги и (хотелось написать по-старинному) – перо.
Много лет Григорий Наумович писал критические статьи. Свыше семидесяти опубликовано в различных изданиях, в том числе в хорошо известном учителям-словесникам приложении к газете «Первое сентября» – «Литература».
Его статьи – это спокойный и взвешенный пересмотр закосневших литературоведческих и методических позиций, на которые опиралась советская школа и частенько опирается нынешняя. Нас учили, что Тарас Бульба – патриот родины и храбрец. Морозка из фадеевского «Разгрома» – рыцарь революции, а Мечик – предатель и трус. Что герои поэмы А. Блока «Двенадцать» – «апостолы нового мира», а Одинцова из романа И. С. Тургенева – холодная, бесчувственная особа. Что горьковский Лука – опасный лжец, а Сатин – певец человеческого достоинства.
Григорий Наумович открывает книгу, и оказывается – как же мы этого не замечали? – что Тарас Бульба – бандит и убийца, Морозка – вовсе не герой, Сатин – равнодушный к чужой боли фразер, что Мечик, Лука – люди, умеющие глубоко чувствовать и сострадать окружающим. И доказывает он это спокойно, четко, аргументируя каждую свою мысль строчками текста.
Ценности, которые отстаивает учитель, – абсолютны. Это милосердие, уважение к людям. Этим определяется и его исследовательская манера, в которой сочетаются теплота и требовательность. Прежде чем осуждать или защищать героя, он стремится воссоздать его полный портрет со всеми плюсами и минусами, со всеми тайными движениями души и особенностями характера. Получается красочная, объемная картина. Григорий Наумович учит видеть мир панорамно, во всём богатстве его красок. Ведь жизнь не готовая схема, а люди не черно-белые трафареты, в них намешано и хорошее, и плохое. Надо потихоньку уходить от юношеского беспощадного, нигилистического максимализма. Надо учиться понимать и жалеть человека. Об этом – все статьи Г. Н. Яковлева.
Читать их – удовольствие: тут и неожиданная постановка проблемы, и смелость умозаключений, и чувство юмора, доброта, интеллигентность, деликатность – и в то же время спокойная твердость. Григорий Наумович умел вести диалог – с учениками, с друзьями, с читателями, но никогда не навязывал своего мнения и готов был выслушать чужое. Он бесстрашно восставал против грубости, хамства, унижения человеческого достоинства. Именно поэтому ему были отвратительны грубый цинизм, пренебрежение к окружающим и жестокость, которые демонстрируют Морозка, Сатин, двенадцать красногвардейцев. Автор статей стремится отстоять общечеловеческие ценности, а не сиюминутные идеологические. И в этом он бесстрашен и тверд. Он поднимается на защиту традиционно критикуемого Мечика, потому что у того, в отличие от бессердечного и примитивного Морозки, «есть совесть, есть стыд, сострадание, жалость к людям, душевная мягкость» («Ошибка Фадеева или Мечика?»).
Почти все статьи этого сборника – полемические. Непривычен взгляд Г. Н. Яковлева и на героиню романа И. С. Тургенева «Отцы и дети» («А кто такая Одинцова?»). Вся статья проникнута уважением к женщине вообще, восхищением перед нею, удивлением перед вечной ее загадкой. Вот и Одинцова, по мысли Григория Наумовича, личность сложная и неоднозначная. Обвинения ее в холодности, неумении любить он отвергает и в доказательство приводит строки самого Тургенева.
Реабилитирует критик и Луку, «утешителя» из пьесы М. Горького «На дне» («Лгал ли Лука?»). И опять – дотошная работа с текстом, внимательное прочтение, обращение к архивам современных больниц. И что же? Десятилетиями затверженные схемы рушатся, как карточный домик. «Вредоносный» Лука оказывается милосерднее, мудрее, порядочнее «правильного» Сатина, которого возвеличивала советская критика и который на самом деле жестокий циник, ни во что не ставящий чужую жизнь. Это Сатин, а не Лука подталкивает к самоубийству Актера – достаточно перечитать эпизод! А ведь в пьесе всё это написано! Чему, получается, учили школьников? Хамству, пренебрежению к окружающим, равнодушию и жестокости. Да, Лука утешитель. Но, напоминает Г. Н. Яковлев, Утешителем называл себя Иисус Христос. «Почему драгоценные человеческие качества – доброта, сочувствие, сострадание, стремление помочь людям, утешить их – стали мишенью многолетних нападок литературоведов и пропагандистов?» – вопрошает автор статьи. И сам же отвечает: потому что есть знаменитая цитата Горького о том, что Ленин «вычеркнул из жизни тип утешителя». Какая горькая и жгучая ирония в словах Григория Наумовича: «Что и говорить: Ленин не был утешителем; сколько замечательных людей он и его наследники „вычеркнули из жизни“, провозгласив отказ от морали в политике… Неужели уж так вредна жалость? Равнодушие или жестокость лучше? „Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!“ – патетически возглашает Сатин. Да кто же, если не Лука, единственный в ночлежке, по-настоящему уважает униженных и оскорбленных не им людей? Он не раз напоминает: „Всякого человека уважать надо“ – и поступает соответственно. Не жалеть, не утешать, держать в ежовых рукавицах – это по-сталински, по-ежовски. А хорошая поэтесса Юлия Друнина пожаловалась в стихотворении: „Кто б меня, унизив, пожалел…“ Пожалел бы – может, и не покончила бы самоубийством мужественная женщина, прошедшая войну». Как сильно и здорово, как по-человечески: не отвлеченные разговоры, а конкретный пример из жизни. Это стиль Яковлева-педагога: неожиданный, хлесткий пример – и ты задумываешься.
Методисты, чтобы доказать иллюзорность слов Луки, приводят стихи, которые читает Актер. Григорий Наумович обратился к первоисточнику – стихотворению Беранже в переводе Курочкина – и привел финальные строки, которые Горький цитировать не стал: «В Новый мир по безвестным дорогам // Плыл безумец навстречу мечте, // И безумец висел на кресте, // И безумца мы назвали Богом!» Ответ, достойный романтика-шестидесятника. Во-первых, уже потому, что Григорий Наумович всем сердцем разделял мысль, утверждаемую в этих стихах. А во-вторых, потому, что находчиво предъявил последний, самый главный аргумент: кто теперь посмеет обвинять Луку?
Г. Н. Яковлев, как и другие представители его поколения, обладал чувством обостренной ответственности за судьбы страны. Вот почему еще он так отстаивал «поэта и гражданина» Н. А. Некрасова («Ему судьба готовила путь славный, имя громкое…»). Ему близки мысли и чувства Некрасова, который считал долгом каждого порядочного, интеллигентного человека бороться с косностью и равнодушием в обществе и мучился, когда трусость и стремление к комфорту побеждали. Григорий Наумович обратил внимание на поистине удивительное стихотворение Некрасова, написанное как будто кем-то из рефлектирующих шестидесятников в середине XX века.
Так, благодаря классику середины 19 века, учитель XXI века говорит с учениками о том, что волнует его поколение, – об активной гражданственности – и побуждает ребят задуматься о собственной жизненной позиции.
Статьи Г. Н. Яковлева вызывали живой интерес не только учителей, но и критиков. Так, известный литературовед, профессор РГГУ Г. А. Белая включила фрагменты его статьи в свою последнюю монографию. Мнение Г. Н. Яковлева о «Двенадцати» представлено во всех изданиях учебника-практикума «Русская литература XX века».
Читаешь статьи Григория Наумовича – и испытываешь радость. От того, что правда есть и есть люди, эту правду бесстрашно отстаивающие. К тому же язык статей – прекрасный. Живой, свободный, вдохновенный, эмоционально-плотный, энергичный, временами звенящий от гнева и сочувствия и – полный любви. Может быть, полемический накал статей Г. Н. Яковлева кому-то покажется излишним. Но это свойство шестидесятников – отстаивать свою точку зрения эмоционально, без оглядки вкладывая в это все душевные силы.
Григорий Наумович понял, что, тенденциозно используя классическую литературу, комментируя ее в соответствии с идеологическими соображениями, власть тем самым оправдывает собственную тиранию и утверждает право на убийство «ради высоких целей». В школьную программу включались произведения, в которых жестокость выглядела вдохновенной, а убийство порой было чуть ли не эстетичным. Сам стиль произведений, талантливый, самобытный, опасно очаровывал и убеждал читателя в том, что подлость можно оправдать высшими устремлениями. Убийство Тарасом Бульбой сына, убийство раненого партизана Фролова в «Разгроме», убийство Катьки в «Двенадцати» – такая выстраивается жутковатая цепочка. Григорий Наумович призывал иметь свое мнение, чтобы не стать жертвой навязчивого идеологического зомбирования.
Все эти морозки, «двенадцать апостолов нового мира» (или все-таки бесов?) удостаиваются от учителя-гуманиста таких строк: «…невежественные, презирающие интеллигенцию, люди невысокой морали и культуры, идущие по земле „без имени святого“, отрицающие, по выражению Левинсона, „злого и глупого Бога“». «Хорошенький» портрет стоящих у кормила власти! И как бы читатель ни относился к принципам и стилю эссе Г. Н. Яковлева, не может не вызвать уважения его активная позиция, умение бороться за свои идеалы.
Книга называется «Спорные истины „школьной“ литературы». Вот она, демократичность учителя и критика-публициста, готовность к диалогу!
Радует жанровое многообразие сборника. Первая статья, «Пушкин против „голиафа“ Фиглярина», – историко-литературная. Прекрасный материал в помощь учителю о Пушкине и его борьбе с Булгариным. Другая статья, «Ай да Пушкин!», – о всевозможных «ляпах», которые допускают авторы школьных учебников, писатели и журналисты, пишущие о классике. Когда дело касается великой литературы, автор встает на защиту истины и выступает против небрежности и искажения смысла. «Свое суждение иметь» – статья методическая. Но сухое это слово не вяжется с увлекательным рассказом о жизни одного класса, о том, как ребята учатся мыслить и отстаивать свое мнение. Слава мудрым и смелым учителям, знающим, как воспитать Личность, которая смеет «свое суждение иметь» и в то же время умеет быть терпимой к мнениям других людей. Слава этим учителям – Дон Кихотам, которые самоотверженно и последовательно ведут ребят по трудному и счастливому пути! А с какой любовью педагог говорит о своих учениках: «мои спорщики», «мои дорогие взрослеющие девочки и мальчики». Господи, если бы каждому повезло с таким учителем, насколько уменьшилось бы в мире количество зла!
…Виталий Коржиков, поэт, известный детский писатель, однокурсник Григория Наумовича, узнав о подготовке настоящего сборника, попросил включить в предисловие следующие слова:
Гриша Яковлев – с большой буквы Гомо Сапиенс. Это человек, изначально одухотворенный. У него всегда рождается какая-то доброзаряженная мысль. Чем бы он ни занимался, в нем работает умный, добрый, творческий дух. Этот дух в нем никогда не угасал: и когда он был учителем на Северном Сахалине, и когда был солдатом среди вулканов Камчатки. Всегда в нем жил преданный ученик Пушкина, верный литературе с юности. Гриша очень верный человек: своей работе, которую очень любит, и товариществу, которому очень верен.
Это человек-творец, который постоянно рождает идеи, одухотворяется ими сам и зажигает ими других. Счастливыми обязаны быть ученики, которым достался такой учитель. Вспомним строки Пушкина: «Куницыну дань сердца и вина! // Он создал нас, он воспитал наш пламень, // Поставлен им краеугольный камень, // Им чистая лампада возжена». Любой ученик, по-моему, может сказать эти слова о Грише, потому что он всеми своими убеждениями способен поставить «краеугольный камень» настоящей человеческой жизни и возжечь «чистейшую лампаду».
Мнение Г. И. Беленького, доктора педагогических наук, профессора, главного научного сотрудника Института содержания и методов обучения РАО, ознакомившегося с рукописью Г. Н. Яковлева:
Книга будет интересна прежде всего молодому учителю, незнакомому в той мере, как знаком автор, с некоторыми аспектами литературной жизни в далеком и не столь далеком прошлом.
Не со всеми мыслями автора можно согласиться, но ведь речь-то идет именно о спорных вопросах. Достаточно подумать над ними, взвесить все «за» и «против» и таким образом выработать свою точку зрения…
Как жаль, что я уже не могу сесть за парту в классе Григория Наумовича! Но я могу открыть сборник его статей. И снова зазвучит солнечный голос Учителя, и каждое слово окрыляет и дает возможность снова поверить в добро и справедливость!
Пушкин против «Голиафа Фиглярина»
…Его Величество, будучи уверен в преданности Вашей, всегда расположен оказывать Вам милостивое свое покровительство.
Жаркое лето тридцать первого года
Летом 1831 года Александр Сергеевич с прелестной Натали спасался от зноя на даче Китаевой в Царском Селе, недалеко от Лицея, и готовился отпраздновать девятнадцатилетие своей «мадонны». Но небо было безоблачным, может быть, только над Царским Селом, где поэт мечтал отдохнуть душой и телом «в уединении вдохновительном, вблизи столицы, в кругу милых воспоминаний» (письмо Плетневу от 26 марта 1831 года). Рядом, в Петербурге, – буйство холеры, в Польше – восстание, во Франции – антирусские выкрики и угрозы (не было бы войны!). Финансовые дела Пушкина расстроены. Долги, долги… Нет, от политики и от быта никуда не уйдешь. Великое и малое волнует, и всё, вероятно, достойно поэзии. Молодая жена аккуратно переписывает набело еще никому не известные строки:
И вдруг – проза. Стремительным пушкинским почерком многократно выведенная фамилия – Булгарин. Кто такой Булгарин? Почему даже здесь, на вожделенном отдыхе, в Царском Селе, Пушкин не может не думать об этом человеке!
Фаддей Венедиктович Булгарин – едва ли не самая одиозная фигура в истории русской литературы. Ловкий делец от журналистики, на бесчестную голову которого были обрушены десятки беспощадных эпиграмм лучшими поэтами, среди которых имена Пушкина, Баратынского, Лермонтова, Некрасова. Холуй, доносчик, брезгливо поощряемый державными хозяевами, презирающими его. Кто же он?
Выходец из польских дворян, Булгарин после раздела Полыни оказался подданным России. Служил сначала в русской армии, а в грозовом 1812 году – в армии Наполеона. В 1814 году во Франции взят в плен немцами и возвращен в Варшаву. В 1819 году появляется в Петербурге и, числясь «отставным французской службы капитаном», провозглашает себя литератором и русским патриотом, либералом (модно), старается расположить к себе Грибоедова, Рылеева, но в то же время еще до восстания 14 декабря подлаживается к правительству, а после разгрома восстания, страшно перепуганный, становится тайным агентом Третьего отделения и неустанно всю жизнь строчит доносы – на Пушкина, Вяземского, Погодина и многих других, вплоть до Некрасова, обвиняя их то в неблагонадежности («…чванится пред чернью вольнодумством» – о Пушкине), то в антипатриотизме, литературном аристократизме и проч. Он рьяно защищает основы политического строя и создает «массовую культуру»: выпускает один за другим низкопробные верноподданнические романы о Выжигиных, за которые получает в награду по бриллиантовому перстню от царя. Впрочем, не гнушается ничем: издает под своим именем книгу профессора Н. А. Иванова, служит в министерстве просвещения и в государственном коннозаводстве. Многие годы Булгарин вместе с Н. И. Гречем (также связанным с Третьим отделением) издавал единственную в России политическую и самую многотиражную газету «Северная пчела», журналы «Северный архив», «Сын отечества», оказывая влияние на идеологию и психологию тысяч читателей. «Фиглярин» благополучно дожил до 70 лет и умер в 1859 году в чине действительного статского советника (чин, которого удостаивались губернаторы России), нажив к тому времени громадный капитал.
Пушкин, естественно, был антиподом Булгарина и мешал ему своим существованием, своим образом мыслей, деятельностью, талантом, и журналист не стеснялся в выборе оружия против поэта и его единомышленников: пасквильные фельетоны («китайские анекдоты») и прямые доносы, порочащие намеки и оскорбления в печати – все шло в ход с благословения властей предержащих. «…Он продает свои сальные пасквили из-под порфиры императорской», – возмущался Пушкин (письмо П. А. Вяземскому от 1 июня 1831 года). Поэт не оставался в долгу: отвечал остроумными эпиграммами и разоблачительной статьей «О записках Видока», помещенной в «Литературной газете». Видок – французский сыщик, в прошлом палач, дезертир и уголовный преступник. Воспользовавшись сходством биографических черт Булгарина и Видока, Пушкин раскрыл сущность подлой натуры продажного журналиста, напомнил о его связи с Третьим отделением. Видоком и Фигляриным Пушкин называл Булгарина и в эпиграммах, ходивших по рукам. «Полицейский Фаддей», «сволочь нашей литературы», «шпионы-литераторы» – так именует он Булгарина и Греча в письмах. Нарастает страстное желание пригвоздить негодяев к позорному столбу. В мае 1830 года Пушкин пишет Плетневу: «Руки чешутся, хочется раздавить Булгарина… У меня есть презабавные материалы для романа: „Фаддей Выжигин“: Теперь некогда, а со временем можно будет написать это». И час настал. Есть повод для выступления. Пушкин держит в руках недавно вышедшие книги: новый роман Булгарина «Петр Иванович Выжигин» и три лубочных романа А. А. Орлова, пародирующие «Выжигиных» Булгарина.
Рождение Косичкина
Одновременным выходом в свет изделий Булгарина и Орлова воспользовался Н. Надеждин – умный издатель журнала «Телескоп». В № 9 своего журнала за 1831 год он, сравнив их, сделал задиристый вывод, что произведения Орлова лучше. Это серьезно задевало самолюбие Фаддея: Орлов был всеми признан базарным писакой, над ним смеялись. В защиту «журналами обиженного жестоко» сообщника немедленно выступил Греч («Сын отечества», № 27 за 1831 год). Куря фимиам Булгарину, Греч, между прочим, говоря о романе Загоскина «Рославлев», сделал ядовитую сноску: «…перед которым издатель „Телескопа“ растянулся плашмя, потряхивая косичкою». Не раз приходилось Надеждину слышать насмешки над его недворянским происхождением, над его «косичкой» (он был сыном дьякона, окончил семинарию и духовную академию). «…Потряхивая косичкою» – прочел Пушкин в журнале Греча и подумал, вероятно: «Что ж, вот и псевдоним». Впрочем, это моя версия.
И вскоре вместо издателя с «косичкой» на арену вышел Феофилакт Косичкин, продолжавший с несравненно большим успехом дело, начатое Надеждиным. Имя тоже было выбрано не случайно. Феофилакт – в переводе «Богом хранимый». Никому не ведомый автор, видимо, только с Божьей помощью надеялся одолеть столь коварного и опытного противника, как Булгарин. В то же время псевдоним в целом настраивал читателя на веселый лад благодаря несоответствию грозного и величественного по звучанию «Феофилакта» мелкому и простоватому «Косичкину». И это было своеобразной подготовкой читателя к осмеянию Фаддея. Имя неизвестного Ф. Косичкина позволяло Пушкину не только судить о книгах, которых, по его словам, «образованный класс читателей не читает», но и прямо и грубо называть вещи своими именами и даже, если надо, грозить кулаком. Конечно, роль Косичкина – пародийная. Пародирует же он литературные приемы, стиль высказываний и формы общения Булгарина и Греча.
«Блистательные солнца нашей словесности»
Первая статья Косичкина – «Торжество дружбы, или Оправданный Александр Анфимович Орлов» – появилась в журнале «Телескоп» № 13 в августе 1831 года. Автор с витиеватостью шекспировского Полония превозносит и Булгарина, и Греча, и, разумеется, Орлова, которого взялся защищать от нападок Греча. Он восторгается «взаимным уважением» издателей «Северной пчелы», «сходством душ и занятий гражданских (связь с Третьим отделением? –
Косичкин бьет врага его же оружием, не пренебрегая принципом «сам съешь», по поводу которого Пушкин как-то заметил: «„Сам съешь“ есть ныне главная пружина нашей журнальной полемики». Вы обвиняете меня в отсутствии патриотизма – и то слащаво, то высокопарно разглагольствуете о «нашей родимой Москве», о «матушке Москве» и России? А сами-то, сами: «Не в первый раз заметили мы сию странную ненависть к Москве в издателях „Сына отечества“ и „Северной пчелы“. Больно для русского сердца слушать таковые отзывы о матушке Москве, о Москве белокаменной, о Москве, пострадавшей в 1812 году от всякого сброду». Это – Косичкин, и это – пародия. Нельзя заподозрить Пушкина в национализме; достаточно вспомнить эпиграмму на Булгарина: «Не то беда, что ты поляк…»
Излюбленным аргументом издателей «Северной пчелы» в пользу «талантливости» Булгарина была ссылка на то, что «Иван Выжигин» разошелся в огромном количестве экземпляров. Так нате же, возглашает Косичкин: 5000 книжек Орлова, «разделяющего с Фаддеем Венедиктовичем любовь российской публики», раскуплены читателями. Разве не ясно, что Булгарин и Орлов – гении, «сии два блистательные солнца нашей словесности»? «Одаренность» Булгарина, например, подтверждается тем, как легко распознать по фамилиям сущность его героев: Вороватин, Глупашкин, Миловидин и т. п. К тому же в книгах одного гения – «пленительная щеголеватость выражений», а у другого – «замысловатость». Правда, следует крохотная оговорка: существует «образованный класс читателей, которые гнушаются и теми и другими». В таком духе развенчивающего панегирика написана вся статья, не отличающаяся добродушием, но, пожалуй, еще и не убийственная. Это скорее напоминание и предупреждение.
Неприятно, когда тебя, признанного определенной публикой и поощряемого Его Величеством литератора, ставят в один ряд с каким-то ничтожным Орловым. Но ведь этим дело не ограничивается, «…со всем тем Александр Анф. пользуется гораздо меньшею славою, нежели Фаддей Венед. Что же причиною сему видимому неравенству?» – вопрошает Косичкин и отвечает: «Оборотливость, любезные читатели, оборотливость Фаддея Венедиктовича, ловкого товарища Николая Ивановича!» Все дело, оказывается, в оборотливости, а точнее – в непорядочности, в человеческой и журналистской нечистоплотности «ловких» приятелей. В отличие от них А. А. Орлов не пускался во все тяжкие:
Он не задавал обедов иностранным литераторам, не знающим русского языка, дабы за свою хлеб-соль получить местечко в их дорожных записках.
Он не хвалил самого себя в журналах, им самим издаваемых. Он не заманивал унизительными ласкательствами и пышными обещаниями подписчиков и покупателей.
Он не шарлатанил газетными объявлениями, писанными словами афиш собачьей комедии.
Он не отвечал ни на одну критику; он не называл своих противников дураками, подлецами, пьяницами, устрицами и тому подобное.
Ах, как хочется здесь остановиться и провести аналогии с литературными нравами нашего времени, но… «вернемся к нашим баранам», как говаривал классик. Так вот какими способами добивались популярности и тиражности восхвалявшие друг друга издатели, меркантильная «дружба» которых была высмеяна и Крыловым в басне «Кукушка и Петух». Косичкин же «оправдал» Орлова и всласть посмеялся над Булгариным.
Мизинец или кулак?
Статья наделала много шуму. Автора угадали без труда. Н. В. Гоголь в письмах советовал, как дальше вести полемику. С интересом ждали продолжения, и оно вскоре появилось. 9 сентября 1831 года Пушкин побывал в Петербурге, познакомился с большой пасквильной статьей Булгарина, направленной против него, и узнал о других выпадах «Фиглярина». А тут еще язвительный Петр Вяземский подлил масла в огонь: «Кинь это в „Литературную газету“: „В конце длинной статьи, написанной в защиту и в оправдание Булгарина, критикованного „Телескопом“, г-н Греч говорит: „Я решился на сие не для того, чтоб оправдывать и защищать Булгарина (который в этом не имеет надобности, ибо у него в одном мизинце более ума и таланта, нежели во многих головах рецензентов)“… на этом мизинце можно погулять и хорошенько расковырять им гузно. Что за лакеи!» Пушкин отвечал Вяземскому: «Твое замечание о Мизинце Булгарина не пропадет, обещаюсь тебя насмешить…» Вернувшись в Царское Село, он на первом попавшемся клочке бумаги стал делать наброски…
Вторая статья Феофилакта Косичкина называлась «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем». Она острее и злее первой, о Булгарине тут не сказано ничего положительного даже в ироническом тоне. Теперь оскорблен не Орлов, а Косичкин – Пушкин, которому наряду с Надеждиным грозит, как следует из статьи, мизинчик Булгарина. Орлов практически выводится из игры, а Косичкин круто характеризует Фаддея: зависть, корыстолюбие, лживые доносы, богатство плута, чины негодяя, известность шарлатана; и еще словесные оплеухи: глупец, задорный марака, наглец, фигляр. Лицемерному Гречу тоже досталось, но главный объект пушкинской сатиры – Булгарин.
В заключение статьи Косичкин объявляет о существовании романа, который «поступит в печать или останется в рукописи,
Полковник Д. М. Спечинский рассказывал Пушкину, что Булгарин, «за что-то» разжалованный в солдаты, во время пребывания в Ревеле много пьянствовал. Он украл у камердинера Спечинского шинель и пропил ее. Красочно описывает будущего дельца друг Пушкина П. В. Нащокин: «…он выходил на городской бульвар, где с опухлой, безобразной рожей протягивал гуляющим руку, прося милостыни, хотя неодинаково с прочими, но в вычурных литературных оборотах». Внушительны названия следующих глав обещанного Косичкиным произведения:
Итак, герой многих романов Булгарина (кстати, отчасти автобиографических) и он собственной персоной сливаются в единый образ и предстают в сатирическом ракурсе. А уж общественно-политическая биография Булгарина в литературных кругах была многим знакома. Но вот еще некоторые главы якобы готового романа:
«Бедный племянничек» – декабрист Д. А. Искрицкий, выданный полиции своим верноподданным дядюшкой Фаддеем.
За что же благодарит Булгарин одураченную публику? За то, понятно, что она щедро платит деньги за его писания. Слышится здесь и упрек (или досада), обращенный Пушкиным к той малокультурной, неразборчивой публике, о которой однажды заметил: «А кажется, Булгарин так для нее создан, а она для него, что им вместе жить, вместе и умирать». Вновь напрашиваются ассоциации, но оставлю в покое нынешних поклонников «Дикой Розы»…
Глава XV углубляет саркастическую характеристику журналиста, нечистоплотного как в домашнем быту, так и в общественной деятельности: «Семейственные неприятности. Выжигин ищет утешения в беседе муз и пишет пасквили и доносы». За этим следует оглушительный удар – прямое отождествление в печати Булгарина с Видоком – и в какой форме!
Этим сразу расшифровывалась направленность статей и стихотворений Пушкина, в которых, говоря якобы о гнусном Видоке, поэт разил Булгарина. Столь знакомая ему кличка «Видок» раздалась как пощечина и как финал приговора. Осталось только добавить громогласное «Dixi!» («Я сказал!»). Но оно уже прозвучало в статье после торжественно произнесенной с использованием старославянизмов угрозы кулаком как победный аккорд: «Полагаю себя вправе объявить во всеуслышание всей Европы, что я ничьих мизинцев не убоюсь, ибо, не входя в рассмотрение голов, уверяю, что пальцы мои (каждый особо и все пять в совокупности) готовы воздать сторицею кому бы то ни было. Dixi!»
По следам Косичкина
Пушкина-поэта и Пушкина-прозаика знают с детства, Пушкин-полемист мало кому знаком. Слышали и читали о «николаевской реакции», о Наталье Николаевне и Дантесе, о последних днях и дуэли Пушкина, а об острейшей борьбе его с отравлявшей жизнь «сволочью нашей литературы», с насаждавшимся торгашеским духом, с безнравственностью в журналистике написано чрезвычайно мало. А жаль: разве два памфлета Косичкина не шедевры русской сатиры? Разве не дают они представления о взглядах, натуре и многогранности таланта истинно великого человека? Тут разработан целый ряд полемических приемов, подхваченных знаменитыми писателями и критиками: сочетание в одной статье серьезного тона, документализма со всеми оттенками иронии, с сарказмом, незаслуженное восхваление со смехотворными аргументами, остроумное видоизменение формулировок противника, доводящее его высказывания до абсурда, эзоповский язык, пародия смысловая и стилевая и многое, многое другое. Ироническую критику Булгарина и Греча с повторением намеков и явным использованием некоторых приемов Феофилакта Косичкина и даже его стиля найдем в «Литературных мечтаниях» Белинского (1834 год) и других его статьях. Как не вспомнить и гоголевскую манеру сопоставления Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем (1835 год), напоминающую о Косичкине, в создании образа которого писатель так хотел участвовать? Есть несомненные переклички с Косичкиным и в работах Герцена, высоко ценившего эти памфлеты. Да и пародийный Козьма Прутков позаимствовал кое-что у Косичкина. А ведь всего-то две небольшие статейки, практически неизвестные современному читателю… Но их автор – Пушкин!
Пустить себе кровь
А что же Булгарин? Опытный делец и журнальный «Зоил», он был уязвлен и сильно напуган. Пушкин публично высек его, сорвал с него маску благопристойности, да еще и погрозил опубликовать разоблачительный роман о нем. И оглавление романа готово, и компрометирующие факты собраны… Кто мог поручиться, что роман «Настоящий Выжигин» не выйдет в свет? Тогда – крах. «Известно было впоследствии, – сообщает П. В. Нащокин, – что Булгарин, прочтя оное оглавление в „Телескопе“, вынужден был пустить себе кровь». В 1831 году он осмелился сделать лишь один публичный выпад против Пушкина.
А Орлов? Он пушкинскую «защиту» простодушно принял всерьез, прислал благодарственное письмо и хотел было ввязаться в полемику, но Пушкин, продолжая игру и отвечая с легкой иронией, благоразумно поспешил отсоветовать: «Даю вам слово, что если они чуть пошевельнутся, то Ф. Косичкин заварит такую кашу или паче кутью, что они ею подавятся».
Мне хотелось бы закончить свой рассказ эмоциональным высказыванием Белинского, явно навеянным незабываемыми статьями Феофилакта Косичкина: «…что за блаженство, что за сладострастие души сказать какому-нибудь выходцу бог весть откуда, какому-нибудь пройдохе и Видоку, какому-нибудь литературному торгашу, что он оскорбляет собою и эту словесность, которой занимается, и этих добрых людей, кредитом коих пользуется, что он надругался над святостью истины и над святостью знания, заклеймить его имя позором отвержения, сорвать с него маску, хотя бы она была и баронская, и показать его свету во всей его наготе!»
Пушкин же удовлетворенно резюмировал итог борьбы: «…мой камешек угодил в медный лоб Голиафу Фиглярину».
Неожиданное послесловие
Тут бы и поставить точку. Ан нет! Голиаф, вспомним, грозил существованию целого народа и был побежден силою духа легендарного Давида. Омерзительный Булгарин, оказывается, до сих пор не побежден. Нет-нет, да кто-нибудь пытается водрузить его неуклюжую фигуру на пьедестал, представить пигмея чуть ли не гигантом в литературе и «отцом русской демократии». В 1991 году издательство «Современник» отметило двухсотлетие корифея словесности стотысячным тиражом любовно изданного, с золотым тиснением, пухлого тома его сочинений. Да бог с ним, с этим томом: может быть, и надо было кое-что переиздать для интересующихся, для исследователей, правда, не столь шикарно и не в таком количестве, но и с этим можно смириться. Но ведь сопроводили же это издание большой вступительной статьей H. H. Львовой (она же составитель), в которой взахлеб превозносятся достоинства этого господина: «выдающаяся личность», «интересный, загадочный человек», «автор, стоящий у истоков рождения русского исторического романа», его сюжет «не уступает лучшим страницам А. Дюма» (уж не тот ли сюжет «Дмитрия Самозванца», который Булгарин бесцеремонно позаимствовал из неизданного пушкинского «Бориса Годунова», неофициальным цензором которого он был?) и т. п. Разумеется, ни резких отзывов современников о Булгарине, ни эпиграмм Львова не приводит. Уж очень хочется ошарашить читающую публику сенсационным открытием.
Вот и Л. Коренев в июле 1994 года в газете «Сегодня» решил, видимо, встретить приближающийся всенародный праздник – юбилей Пушкина – реабилитацией его врага и завистника. Помилуйте, уверяет нас Коренев, не был Фаддей Венедиктович агентом Третьего отделения (бумажками, что ли, не подтверждено?). И против России не воевал. Вспоминаются, правда, стихи Лермонтова:
Но известно было это его современникам: Пушкину, Вяземскому, Баратынскому, Лермонтову и другим, надо думать, непосвященным лицам, а некоторые нынешние товарищи полагают иначе. Ну и пусть полагают. По их мнению, и политически, и нравственно издатель «Северной пчелы» («поборник гласности» – по Кореневу) вполне респектабелен. Вот только характерец имел неважный: «Попросту характер имел он склочный и едкий ум», – оговаривается Коренев. Вот и все. Только за это его, бедненького, и не любили. Не стану сейчас спорить с эдакой «простенькой» кухонной концепцией. Лучше приведу еще одну, последнюю, цитату – из малоизвестного письма Николаю I вовсе не воинственно и не революционно настроенного человека – милого Василия Андреевича Жуковского: «…с Булгариным у меня нет и не может быть ничего общего ни в каком отношении… я очень искренне сказал ему в лицо, что не одобряю того торгового духа и той непристойности, какую он ввел в литературу, и что я не мог дочитать его „Выжигина“». Это было написано 160 с лишним лет назад, но «жив курилка»! И с грустью, и с досадой приходится признать, что и поныне находятся рецензенты и публикаторы, оценивающие достоинство произведения и талант автора исключительно по коммерческому успеху его книги, по спросу на рынке. Расторопный делец и один из действительных основоположников «массовой», псевдонародной, оболванивающей «культуры», Булгарин породил неистребимую армию литературных уродов, популистских имитаторов, от которых нет спасения до сих пор. Но сколько нашумевших бестселлеров-однодневок не без помощи славных Косичкиных безвозвратно кануло в Лету! Туда им и дорога. Теперь, пожалуй, и я осмелюсь сказать: «Dixi!» Пока все.
«Ай да Пушкин!»
Приятно иметь дело с учеными людьми. От них всегда можно узнать что-нибудь необычное. В. Осокин, например, в книге «Перстень Веневитинова» сообщает: «В сентябре 1826 года в Москву приехал Пушкин. Николай I, вступивший на престол, „милостиво“ освободил его из ссылки в Михайловское, куда семь лет назад отправил его Александр I». Есть над чем задуматься. Ведь каждый школьник знает, что в Михайловское Пушкин был сослан не в 1819 году (тогда он находился еще в Петербурге), а в 1824-м.
Аннотация к книге заманчиво обещала, что автор познакомит «с событиями из жизни известных деятелей искусства, которые рисуют их с новой, почти неведомой ранее стороны». Читая прозу, критику и публицистику последних лет, я не раз вспоминал слова этой аннотации, предваряющей книжку, которая представила мне классиков действительно с «неведомой стороны». В данном случае, как я сказал, любой старшеклассник может поправить автора. А что делать бедному школьнику, когда его обманывает авторитетнейший учебник? В нем на протяжении многих лет, из издания в издание, упорно заверяют мальчиков и девочек, что Лев Толстой осиротел в тринадцатилетнем возрасте: «В 13 лет он потерял и отца». Поможем же автору, написавшему главу о Л. Н. Толстом, сделать несложные арифметические выкладки. Лев Толстой родился в 1828 году. Его отец умер в 1837 году. Следовательно, будущему писателю было 9 лет.[4]
Хрестоматийным стал пример бурного пушкинского «самовыражения», когда он завершил работу над любимым детищем своим – «Борисом Годуновым». Около 7 ноября 1825 года он написал другу П. A. Вяземскому: «Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши и кричал, ай-да Пушкин, ай да сукин сын!» Это не из рассказов, не из легенд о Пушкине, это документ, причем многократно опубликованный. Ссылаются на него охотно, но пересказывают кто во что горазд. Так, одному из самых читаемых и заслуженно почитаемых журналистов пушкинские слова показались, видимо, слишком резкими, и он решил прибегнуть к эвфемизму, смягчив и «облагородив» простодушно-грубоватый, но чрезвычайно экспрессивный и естественный тон дружеского послания. Я имею в виду В. Пескова, написавшего в «Комсомольской правде»: «Давний житель Михайловского, поставив последнюю точку в одном из трудов, созданных в деревеньке, радостно восклицал: „Ай да Пушкин, ай молодец!“» Чувствуете разницу? Другой солидный автор, создатель учебника «Психология», желая подчеркнуть взрывчатую эмоциональность обладателя африканского темперамента, не удовольствовался битьем в ладоши да радостными выкриками и заставил поэта лихо отплясывать: «Известно, например, что, закончив трагедию „Борис Годунов“, А. С. Пушкин так радовался и ликовал, что пустился в пляс, приговаривая „Ай да Пушкин!“». Воображение у психолога B. Крутецкого работает на славу…
А как цитируют великого поэта! Вот Андрей Вознесенский («Новый мир», № 11, 1982): «В хрустальной морозной пушкинской строфе 1829 года замерли крохотные „о“, как незабвенные пузырьки шампанского:
На самом деле крохотные «о» замерли у Пушкина не в слове «сокрыты», а в слове «сомкнуты».
Другая цитата, на сей раз из «Учительской газеты»: «…строки из письма Татьяны „и буду верная супруга и добродетельная мать“ нуждаются в серьезном анализе». И подпись: «С. Курылева, член Союза писателей СССР».
Но как можно «серьезно анализировать» слова, которых нет в романе? Ведь Татьяна Ларина на самом деле пишет Онегину: «…была бы верная супруга и добродетельная мать». Неужели и эти оттенки смысла и интонации не имеют значения?
Справедливости ради скажем, что, цитируя, искажают не одного только Пушкина. «Расплачиваются» и другие ни в чем не повинные классики. Ограничусь двумя примерами.
О Сергее Есенине: «Вместе с тем в нем суровая, бескомпромиссная оценка своей собственной жизни: „Теперь там достигли цели. Дорога моя ясна…“» (Ю. Прокушев «Вечный жанр»). Но в той же книге эта строка из поэмы «Анна Снегина» приведена верно: «Теперь там достигли силы…» Д. Устюжанин в журнале «Литература в школе» следующим образом цитирует «Письмо Татьяне Яковлевой» Владимира Маяковского:
Однако Маяковский написал не «озверелой страсти» (совершенно безграмотное выражение), а «озверевшей страсти».
Думаю, что примеров достаточно. Когда я встречаю подобное (а это, увы, бывает нередко), испытываю чувство неловкости, обиды и беспокойства. Ведь не легкомысленные люди берутся за перо, а пользующиеся несомненным авторитетом (я назвал известные имена). Да и редакторы, видимо, народ образованный. Так чем же объяснить такую небрежность в манипулировании историческими фактами или в воспроизведении того единственного слова, ради рождения которого поэт извел «тысячи тонн словесной руды»?
Изучать ли в школе «Тараса Бульбу»?
А поворотись-ка, сын!
Не исключено, что, прочтя мою статью, против меня восстанут ревнивые литературоведы и ценители гоголевского таланта: «Как! Он поднял руку на самого Гоголя!» Успокойтесь, дорогие ревнители и ценители! Боже упаси меня поднимать руку на великого творца, на замечательного писателя, жившего в другое время, в иных условиях. Речь пойдет, как следует из заголовка статьи, лишь о конкретной проблеме.
Николай Васильевич не обойден школьными программами: его произведения детально изучаются в каждой параллели – с 5-го по 9-й класс. Повесть «Тарас Бульба» рассматривается в 7-м классе (по программе М. Б. Ладыгина – в 6-м). В учебнике-хрестоматии для 7-го класса (составитель В. Я. Коровина) нет отрывков из «Тараса Бульбы», ученикам дается задание самостоятельно прочесть повесть целиком, без сокращений, причем реакция юного читателя предрешена и подсказана: «Итак, мы надеемся, что повесть Гоголя вам понравилась».
Что же прочтет и как воспримет это современный двенадцати– или тринадцатилетний подросток? Разумеется, педагог ему поможет заметить патриотические речи и мужественные поступки героев, великолепные описания, изумительный язык и другие безусловные достоинства героико-романтической повести. Но вдумчивый читатель, изучающий текст, не может не обратить внимания и на другие стороны, прежде всего морального порядка, ибо едва ли можно рассматривать «Тараса Бульбу» как исторический роман (Н. Степанов) или иллюстрацию к реальным событиям хотя бы уже потому, что Гоголь, прекрасно знавший историю России и Украины, почему-то отнес описываемые события к XV веку, тогда как они могли происходить лишь в XVI веке, на что указал еще Белинский (Александр Слонимский считал это ошибкой писателя). Следовательно, здесь главное – не историческая достоверность, а воспитательный заряд, в первую очередь ради которого и включается творение Гоголя в школьную программу. Посмотрим с этой точки зрения на некоторые высказывания автора и действующих лиц, на поступки героев. Заранее приношу извинения за обилие цитат, без которых мои утверждения могут показаться голословными.
Кто такие запорожцы и что их объединило, по словам Гоголя? Это разношерстный народ, включающий и свободолюбивых борцов, мастеров на все руки, умельцев, и уголовников, и разного рода халявщиков, выражаясь по-современному. А объединяла их «общая опасность и ненависть против нехристианских хищников». Однако в повести описываются не завоевательные действия «нехристей», а борьба казаков против поляков. Поляки – католики, те же христиане, славяне. И, между прочим, «короли польские… поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению». Так в чем же дело? А в том, во-первых, что запорожцы по определенным причинам кругом в долгах и ощущают потребность в поисках какого-то способа, чтобы расправиться с кредиторами и таким образом не только избавиться от долгов, но и мародерски нажиться, грабя и кредиторов, и неповинное мирное население. «Еще и теперь у редкого из них не было закопано добра – кружек, серебряных ковшей и запястьев…» «А сколько всякий из них пропил и прогулял добра, ставшему бы другому на всю жизнь, того и счесть нельзя…» И, во-вторых, дело в том, что казаку по природе непременно нужна война, причем среди запорожцев немало было тех, кому «всё равно, где бы ни воевать, только бы воевать». Войну затевает и раздувает сам Тарас Бульба: «Он всё придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие…» Мирная жизнь не устраивала Тараса, но воевать с иноверцами – с турками, татарами, – нельзя: заключен мирный договор, казаки связаны клятвой (кошевой: «Мы обещали султану мир». Бульба: «Да ведь он бусурман: и Бог, и Святое Писание велит бить бусурманов»).
Разными уловками, хитростями, демагогией Тарасу удается добиться отстранения миролюбивого и честного кошевого и разжечь войну с «бусурманами». Запорожцы празднуют избрание нового предводителя: «Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы». Увы! Веселящиеся пьяные громилы перекочевали и в XX, да и в XXI век. Но вернемся к запорожцам. Новый кошевой в «красноречивой, витиеватой речи» (В. Белинский) поддакивает Бульбе: «без войны не можно пробыть», ибо «почти всё пропили» казаки. Решение принято, но прежде всего собравшиеся кидаются расправиться с евреями (как всегда, во всем виноваты они), а уж потом устремляются в Польшу – «отмстить за всё зло и посрамленье веры и козацкой славы, набрать добычи с городов, зажечь пожар по деревням и хлебам…» Война пойдет не столько с войском польским, сколько с мирным населением.
Для Тараса Бульбы врагов определяли в первую очередь национальность и вера. На протяжении повести мелькают выражения: «татарва», «рассобачий жид», «нечистый жид», «проклятые недоверки», «перевешать всю жидову», «перетопить их всех, поганцев, в Днепре» – и это не только из уст запорожцев, а и в авторской речи: «побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары»; «высокий и длинный, как палка, жид, высунувши из кучи своих товарищей жалкую свою рожу, исковерканную страхом»; «позорное владычество жидовства на христианской земле»; Янкель «сильно означил свое жидовское присутствие в той стране», «силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида»; говорят евреи «на своем тарабарском наречии». Если всего этого мало, то еще одна цитата: «…толпа ринулась на предместье с желанием перерезать всех жидов. Бедные сыны Израиля, растерявши всё присутствие своего и без того мелкого духа, прятались в пустых горелочных бочках, в печках и даже заползывали под юбки своих жидовок; но козаки везде их находили». Не поздоровится «сынам Израиля» от этих саркастически хлестких описаний, характеристик, выражений. Зато какой бальзам для души черносотенцев всех времен и благодарность от них авторам программ и учебников!
В статьях о повести Гоголя, как правило, приветствуется (и справедливо) идея братства русского и украинского народов, но не будем забывать, что Россия всегда была и остается многонациональным государством и возвышать одни народы, унижая и оскорбляя другие, непозволительно. Взаимоотношения народов России и бывшего Союза – острая злободневнейшая проблема, и призыв Тараса «чтобы по всем свету разошлась и везде была бы одна святая вера, и все, сколько ни есть бусурманов, все бы сделались христианами» звучит в наши дни как опасное подстрекательство.
Л. Н. Толстой в статье «О Гоголе» заметил: «Но как только хочет он писать художественные произведения на нравственно-религиозные темы или придать уже написанным произведениям несвойственный им нравственно-религиозный поучительный смысл, выходит ужасная, отвратительная чепуха…»
Поделиться книгой: