Волшебник Земноморья. Могилы Атуана. Том 1

В настоящее издание вошли первая и вторая книги трилогии популярной американской писательницы Урсулы Ле Гуин о волшебнике Геде из удивительной и прекрасной страны Земноморье. Каждый из романов отмечен литературными премиями США и других стран, а вся трилогия целиком удостоена Национальной литературной премии США за лучшее произведение для детей и юношества.

Урсула Ле Гуин

Волшебник Земноморья. Могилы Атуана

Лишь в молчании — слово,

Лишь во мраке — свет,

Лишь в умирании — жизнь.

Ярок полет ястреба

В пустынном небе.

           «СОТВОРЕНИЕ ЭИ»

1.ТУМАН

Остров Гонт, на целую милю вознесший над истерзанным штормами Северо-Восточным морем остроконечную вершину своей единственной горы, издавна славился волшебниками. Сколько их, покинувших затерянные горные селения и гавани унылого побережья, нашло лучшую долю в городах, сколько поступило на службу придворными магами в замки властителей Архипелага, а сколько просто странствовало в поисках приключений от острова к острову, занимаясь колдовством и магией! Самым знаменитым из волшебников и самым великим из путешественников, говорят, был тот, которого звали Ястребом: в свое время он стал и драконом-властителем, и Верховным Магом. Его подвиги описаны в «Деяниях Геда», о нем сложены поэмы и песни, но мы расскажем о тех годах его жизни, когда он не был еще так знаменит.

Он родился в уединенной деревушке Ольховке, затерявшейся высоко в горах, в верховьях Северной Долины. Вниз от деревни уходили пастбища и пахотные земли Долины — терраса за террасой, ступень за ступенью,— и так до самого морского побережья, а внизу, у излучин и поворотов петляющей реки Ар, ютились другие деревни и селения. Выше же были только поросшие густыми лесами горы, поднимающиеся гребень над гребнем к голой заснеженной вершине.

Имя, которое он носил ребенком, — Дьюни, — дала ему мать; только это имя да еще жизнь успела она ему подарить, потому что умерла, когда ребенку не исполнилось и года. Его отец, деревенский кузнец, работавший по бронзе, был угрюм и неразговорчив. У Дьюни было шестеро братьев, все намного старше его; один за другим они покинули родной дом и спустились в нижние селения Долины — кто пахать землю, кто плавать по морям, кто промышлять кузнечным делом подобно отцу. Поэтому некому было воспитывать Дьюни, никто не дарил ему заботу и нежность.

 Так и рос он, как дикая трава в поле или бурьян в огороде, и вырос высоким и сообразительным мальчишкой, горластым и заносчивым, с неуемным нравом. С товарищами своими, другими деревенскими мальчишками, он пас коз на крутых горных лугах над истоками реки, а когда стал достаточно сильным, чтобы тянуть и толкать длинный рукав кузнечных мехов, отец заставил его работать в кузнице, за что платил не скупясь тумаками да подзатыльниками.

Надо сказать, не совсем напрасно отец сердился на сына. Слишком часто, когда мальчик был нужен, его не оказывалось в кузнице: вечно он пропадал где-то, бродил в чаще леса, купался в заводях реки Ар, которая, как все реки на Гонте, была очень быстрой и холодной, или карабкался на крутые откосы гор, расположенных выше лесов; оттуда он подолгу вглядывался в широкий и безбрежный Северный океан, где за островом Перрегаль до самого горизонта больше не было видно никаких земель.

В той же деревне жила сестра его покойной матери. Пока Дьюни был малышом, она делала для него все необходимое, но ей и без того хватало забот, поэтому, как только он не стал более нуждаться в присмотре, она совсем перестала уделять ему внимание. Но однажды, когда Дьюни было семь лет и мальчик, никем и ничему не обученный, ничего еще не знал о волшебных силах и искусствах, он вдруг услышал, как его тетка кричит какие-то диковинные слова козам, взобравшимся на соломенную крышу ее хижины и не желавшим слезать оттуда. Но стоило ей произнести странный стишок, звучавший очень складно, как они послушно спрыгнули с крыши и подбежали к ней.

На следующий день, присматривая за длинношерстными гонтийскими козами, щипавшими траву на лугу возле Верхнего Обрыва, Дьюни проговорил странные слова, хотя и не понимал их смысла:

Нот гиерт мал к ман хиолк хан мерт хан!

Он выкрикнул стишок во все горло, и козы тут же подошли к нему. Подошли очень быстро, все сразу, не издав ни единого звука, и уставились на него темными зрачками желтых глаз.

Дьюни засмеялся и снова выкрикнул стишок, который, оказывается, дал ему такую власть над козами. Они придвинулись еще ближе, сбились в кучу и начали толкаться, чтобы пробиться к нему.

Тут он неожиданно испугался — и мощных рогов, и странных глаз, и странного молчания. Он кинулся прочь со всех ног, пытаясь вырваться из их кружка. Но козы устремились за ним, обступив плотным кольцом. Так они все вместе ворвались в деревню, причем козы бежали, тесно сгрудившись, словно стянутые веревкой, а мальчик, зажатый ими, отчаянно кричал и плакал. Из домов выбежали крестьяне, они смеялись, глядя на мальчишку, и ругали коз. Не смеялась только тетка мальчика. Она сказала козам какое- то слово, те в ответ ей громко заблеяли, освободившись от чар, разбрелись по деревне и принялись щипать траву и листья.

— Иди за мной, — приказала тетка Дьюни.

Она повела его в хижину, где жила одна. Обычно она не разрешала ребенку заходить в дом, да у него и не возникало такого желания.

Дом был приземистый, без окон, наполненный густым пряным запахом трав, развешенных для просушки по балкам и стропилам крыши: мяты, укропа, тимьяна, тысячелистника, чистотела, зверобоя, остролиста, пижмы, лавра... Зайдя в дом, тетка села, скрестив ноги, у очага и глянула на мальчика сквозь спутанные пряди своих черных волос. Она спросила племянника, что он делал с козами, а когда тот в ответ прочитал стишок, поинтересовалась, известно ли ему, что это за стих? Выяснив, что он ничего не знает, но, однако, смог заколдовать коз, и те следовали за ним, как привязанные, она поняла, какой удивительной силой наделен мальчик.

Раньше он был просто одним из ее племянников, но теперь она смотрела на него другими глазами. Она похвалила Дьюни и сказала, что хотела бы научить его и другим словам, которые понравятся ему еще больше: с помощью таких волшебных слов можно заставить улиток выглянуть из своих раковин или ястреба слететь к нему с небес.

— Ой, тетенька, научи меня! — попросил он, забыв про страх, который нагнали на него козы, и радуясь, что его похвалили за смелость и смекалку.

— Только ты ничего не должен рассказывать другим ребятам, иначе я не стану тебя учить.

— Обещаю, — сказал мальчик. — Никому ничего не скажу.

Она улыбнулась его невинности и простодушию.

— Хорошо, — сказала она. — Помни свое обещание. Но я должна связать тебя. Твой язык будет молчать, пока я не решу, что его пора освободить. Когда же ты снова заговоришь, ты уже никогда не сможешь произнести в присутствии другого человека те слова, которым я тебя выучу. Понимаешь, мы должны хранить от остальных тайны нашего ремесла.

— Хорошо, — согласился мальчик.

Он и сам не собирался делиться такими важными секретами с товарищами. Ему хотелось обладать тайной, которую не знают и никогда не смогут узнать другие.

Он тихо сидел в углу, пока тетка зачесывала назад неприбранные волосы и подпоясывала платье. Потом она снова села у очага, скрестив ноги, бросила в огонь горсть каких-то листьев, и темная хижина наполнилась густым дымом. Она пела странным голосом, то высоким и тонким, почти писклявым, то таким низким, что казалось, будто ей подпевает кто-то другой; затем ее голос снова взлетал вверх. Так продолжалось до тех пор, пока мальчик не перестал понимать, спит ли он и видит сон или все происходит наяву. Старый черный пес колдуньи, который никогда не лаял, сидел рядом и смотрел на мальчика покрасневшими от дыма глазами. Потом тетка велела повторять за ней и начала произносить заклинания на непонятном языке, и Дьюни повторял все, пока чары не овладели им и не заставили его замолчать.

— Говори! — приказала она, чтобы проверить силу заклятия. Мальчик попытался что-то сказать, но не смог — это показалось ему забавным и странным, и он рассмеялся.

Тетка даже немного испугалась его силы. Она наложила на него, пожалуй, самые сильные чары из всех, какие знала. Она хотела не только приказывать ему, когда говорить, а когда молчать, но решила взять его в ученики и обучить ремеслу колдуна. Волшебные чары связали его речь, но он мог смеяться! Не сказав ни слова, она стала лить на огонь воду, и дым в хижине начал редеть. Затем тетка дала Дьюни попить воды, а когда воздух совсем очистился от дыма и мальчик снова смог говорить, она научила его истинному имени ястреба, произнеся которое, можно подманить птицу.

Так Дьюни сделал первый шаг по пути Магического Искусства, идти по которому ему предстояло всю жизнь. И на этом пути он встретил Тень, а потом ему пришлось гнаться за ней по морю и по суше и закончить погоню на берегах царства смерти, никогда не знавшего света. Но при первых шагах этот путь представлялся мальчику широкой и блистательной дорогой к славе и величию.

Когда он убедился, что дикий ястреб, стоит только назвать его истинное имя, замирает в небе, а потом слетает, хлопая крыльями, вниз и садится ему на запястье, словно Дьюни — принц, выехавший на соколиную охоту, — вот тогда он страстно захотел узнать побольше таких имен и просил открыть ему истинные имена ястреба, беркута и орла. Чтобы знать слова, дающие ему такую власть, он учился всему, чему она учила, и делал все, что требовала от него колдунья — даже если она требовала выполнять что-то не очень приятное.

На Гонте среди прочих присловий есть и такие: «слабо, как женская волшба» или «подло, как колдовство ведьмы». Колдунья из деревни Ольховки не была злой ведьмой, занимающейся черной магией, она даже не пыталась узнать то, что относилось к высшему Искусству отношений с Древними Силами. Но будучи женщиной невежественной и живя среди простых людей, она часто злоупотребляла колдовскими силами, дурача односельчан ради всяких сомнительных целей. Она не имела представления ни о Равновесии, ни о Связи Целого, о чем должен знать каждый настоящий волшебник и служить им, прибегая к чарам только в тех случаях, когда этого требует самая настоятельная необходимость. Ей были ведомы только чары, к которым нужно прибегать при тех или иных обстоятельствах, творя известные заклинания. Ее знания, в большинстве случаев вздорные и примитивные, часто оказывались простым надувательством, и к тому же нередко сама она не отличала истинные заклинания от шарлатанства. Тем не менее следует воздать ей должное. Заклятий она знала много, хотя более искусно наводила порчу, нежели исцеляла от хворей. Как всякая деревенская колдунья, она могла составить и сварить приворотное зелье, но случалось ей на своем веку в угоду людской зависти и ненависти варить и другие зелья, куда более опасные. Правда, все плохое она, насколько возможно, скрывала от мальчика и старалась в меру данных ей сил учить его только хорошему и честному.

Он был еще ребенком и по-детски радовался той власти над птицами и животными, которую имел благодаря искусству магии. И, по правде говоря, всю жизнь именно это дарило ему высшую радость. Другие ребята, часто встречавшие его на горных пастбищах с какой-нибудь хищной птицей, прозвали его Ястребом, и это прозвище стало его мирским именем, а истинное имя, как и положено, оставалось неизвестным.

Колдунья частенько рассказывала ему о том, что хороший волшебник достигает и славы, и величия, и беспредельной власти над людьми, поэтому Дьюни ревностно старался узнать все, что можно, о магии и колдовстве. Оказалось, что в волшебстве он проявляет большую понятливость и сноровку. Тетка хвалила его, деревенские дети побаивались, а сам он считал, что скоро станет известным и могущественным человеком. Так он продвигался от слова к слову, от заклинания к заклинанию и помогал колдунье в ее ремесле, но, когда ему исполнилось двенадцать лет, он научился почти всему, что знала она сама. Как я уже говорил, знала она немного, но вполне достаточно для колдуньи из глухой деревушки и более чем достаточно для двенадцатилетнего мальчишки. Она передала ему все знания о растениях и целительстве, а также свое умение в искусстве отыскания, связывания, исправления, снятия чар и поиска вещей. Она спела все, какие помнила, сказания о Деяниях Древних и передала ему слова Истинной Речи, известные ей от других колдунов. Кроме того, Дьюни многому научился у заклинателей погоды и бродячих фокусников, которые скитались в поисках пропитания от деревни к деревне по Северной Долине и Восточным Лесам. Он научился разным фокусам, уловкам и заклинаниям, вызывающим иллюзии. С одного из таких заклинаний, по существу очень легкого, началась его слава и обнаружилась заключенная в нем великая сила.

В те дни Каргадская Империя была еще очень сильна. В нее входили четыре больших острова, лежащие между Северным и Восточным Просторами: Карего-Ат, Атуан, Хур-ат-Хур и Атнини. Язык их был не похож ни на один из языков Архипелага или других Просторов. Белокожим светлоголовым каргам, диким, склонным к насилию и свирепым, нравился вид пролитой крови и запах сожженных селений. В минувшем году они совершили набеги на Ториклы и сильный остров Торхевен, нагрянув неисчислимой воинской силой на многочисленных судах под красными парусами. Весть об этом дошла и до Гонта, но его правители были слишком заняты борьбой с досаждавшими пиратами и не хотели обращать внимание на бедствия, постигшие соседние острова. Затем карги взяли остров Спеви, разграбили и так опустошили его, угнав людей в рабство, что он и сейчас лежит в развалинах. Оттуда карги в жажде новой добычи направились на тридцати огромных длинных кораблях к Гонту и атаковали Восточную Гавань. Они прошли с огнем и мечом по городку, захватили его и сожгли. Оставив корабли в устье реки Ар под присмотром сторожевого отряда, они двинулись вверх по Долине, разрушая дома, грабя имущество, убивая людей и скот. По пути они делились на отряды и расходились по деревням в поисках добычи. Беженцы, спасаясь от врагов, несли весть о беде в верхние деревни Долины. И вот как-то жители Оль- ховки увидели на востоке дым, затянувший полнеба, а ночью, поднявшись на Верхний Обрыв, крестьяне обнаружили, что и вся Долина затянута дымом, сквозь который виднелись пятна огня там, где лежали поля с созревшим урожаем. Горели поля, горели сады, плоды поджаривались на пылающих ветвях, дотлевали уголья и головешки в разоренных усадьбах и фермах.

Часть крестьян сразу бежала, спрятавшись в лесах и горных ущельях, но остальные решили защищать деревню. Впрочем, немало нашлось и таких, кто просто ждал, причитая и плача. Колдунья решила бежать. Она спряталась одна в пещере над Козьим Склоном, особым заклинанием запечатав вход в пещеру. Отец Дьюни, кузнец, остался: не мог он бросить свою кузницу с плавильной печью, проработав там пятьдесят лет. Всю ночь он стучал молотом, перековывая весь запас металла, какой у него был, в наконечники для копий, а односельчане помогали ему, привязывая их к черенкам от мотыг и граблей: времени не оставалось на то, чтобы сделать в наконечниках гнезда и вытесать для копий подходящие древки. В деревне никогда не бывало иного оружия кроме охотничьих луков да коротких ножей, поскольку горцы Гонта не отличались воинственностью. На Архипелаге их знали как козопа сов, колдунов и морских пиратов.

Перед рассветом лег густой белый туман, какой обычно опускался осенью по утрам на высокогорные земли и пастбища. Крестьяне с охотничьими луками и только что изготовленными копьями стояли у хижин и сараев Ольховки, разбросанных по кривым улочкам, и ждали каргов, не зная, где они сейчас — далеко или уже совсем близко. Все молчали, вглядываясь в туман, который скрадывал и постройки, и расстояния, и надвигавшуюся опасность.

Среди них был и Дьюни. Всю ночь он проработал в кузнице у кузнечных мехов, поддерживая огонь в горне. Теперь, после ночной работы, у него так болели и дрожали руки, что он не мог даже как следует ухватиться за копье, которое выбрал. Он не представлял, как будет драться, чтобы помочь односельчанам или хотя бы защитить себя. Душу его терзала мысль, что вот-вот он умрет, пронзенный пикой какого-нибудь карга, хотя он совсем еще мальчишка и так мало пожил на свете. И, возможно, олень скоро он сойдет в страну вечного мрака, даже не узнав своего истинного имени, которое должен принять в день Перехода. Он посмотрел на свои тонкие руки, влажные от холодной измороси, и вдруг рассердился на собственную слабость — ведь он знал, какая сила ему дана! Да, в нем жила волшебная сила, но следовало знать, как распорядиться ею, и тогда он сумел бы составить из известных ему заклинаний такое сочетание, которое помогло бы его односельчанам победить или хотя бы дало им шанс уцелеть в предстоящем бою. Но, чтобы воспользоваться его силой, мало отчаянного желания, нужны еще и знания.

Теперь солнце высоко сияло над вершиной горы, и туман начал рассеиваться под его жаркими лучами. И когда он распался на отдельные клочья и пополз тонкими струйками, как легкий дымок, крестьяне увидели отряд воинов, поднимавшийся в гору. На воинах были панцири из толстой кожи, бронзовые шлемы и латы, защищающие ноги, вооружены они были щитами из дерева и бронзы, пиками и длинными каргадскими мечами. Украшенные перьями, звеня и лязгая металлом, они шли по тропе, которая вилась по крутому берегу реки Ар, повторяя ее изгибы, шли длинной колонной, то и дело ломая строй на крутом и неровном подъеме. Они были уже так близко, что различались их белые лица и слышались отдельные слова непонятного языка, которыми они перебрасывались на ходу. Грабителей было не так уж много — человек сто; но и мужчин во всей деревне, считая мальчишек, набиралось не больше восьмидесяти. Пришел час, когда Дьюни следовало призвать на помощь все свои знания; и глядя на то, как колышется туман, то рассеиваясь, то сгущаясь и сползая вниз по тропе, мальчик вдруг ясно понял, какие именно заклинания должны ему помочь. Однажды какой-то старик, заклинатель погоды, стараясь переманить шустрого мальчишку себе в подмастерья, научил его фокусам с погодой. Один из трюков назывался «плетение тумана». Произнеся определенные связывающие заклинания, волшебник собирал вокруг себя густой туман, а затем маг, искушенный в деле плетения иллюзий, мог создать из тумана любые образы, похожие на потусторонние призраки. Но такие видения были непрочными и быстро рассеивались. Дьюни не обладал достаточными знаниями и навыками для создания таких иллюзий, но у него и намерения были несколько иные, а потому он напряг все силы, применяя эти заклинания для достижения нужной цели. Быстро и громко он перечислил названия всех улиц и закоулков деревни, потом начал выговаривать заклинание «плетения тумана», вставляя между словами заклинания сокрытия, делающие предметы невидимыми. Завершив такую композицию, он громко выкрикнул слова, запускающие магию в действие.

И едва он успел их договорить, как его отец, подошедший сзади, закатил ему такую затрещину, что сбил с ног.

— Заткнись, дурак! — сказал он сыну. — Прикуси свой болтливый язык да схоронись получше, пока я буду драться.

Дьюни поднялся на ноги. Теперь он слышал лязг оружия и голоса каргов на краю деревни, там, где под большим развесистым тисом стоял дом кожевника. Он ясно различал отдельные слова, звон оружия, скрип доспехов, но самих каргов не видел. Туман вдруг сгустился, накрыв всю деревню, дневной свет померк, и в такой темноте нельзя было различить ладонь вытянутой руки.

— Я же всех нас прячу, — сказал Дьюни сердито, потому что голова раскалывалась от отцовской затрещины, а двойное заклинание совсем обессилило его. — Я попробую продержать туман сколько смогу, а ты собирай всех и уводи к Верхнему Обрыву.

Кузнец уставился на сына, который в густом, сыром, призрачном тумане колыхался перед ним, как привидение. Понадобилась целая минута, пока до него дошло, что сказал ему Дьюни, но, сообразив, отец сорвался с места и бесшумно побежал по деревне — ведь здесь он знал каждый забор и каждый угол. Он разыскал всех и всем разъяснил, что делать. В тумане, как огромный распускающийся цветок, вспыхнуло красное пятно — это карги подожгли соломенную крышу одного из домов. Но дальше они все-таки не пошли, а остановились у нижней околицы, выжидая, когда рассеется туман, чтобы войти в деревню, безнаказанно грабить и убивать беззащитных жителей.

Кожевник — это его дом был подожжен — послал двух мальчишек отвлекать каргов, бегая у них под самым носом. И вот мальчики принялись выкрикивать издевательства, визжать, выскакивать из тумана совсем рядом с врагами и снова нырять в него, растворяясь, как дым среди дыма. Тем временем взрослые мужчины, крадучись позади изгородей, перебегая от дома к дому, подобрались к отряду каргов с другой стороны и осыпали врагов градом стрел и копий; те стояли, сбившись в кучу, и даже неопытные вояки-крестьяне не могли промахнуться по такой мишени. Корчась, упал один карг, пронзенный копьем, еще не остывшим после ковки. Других ранили стрелами. Карги рассвирепели. Они устремились вперед, чтобы изрубить жалких защитников деревни, и сразу же оказались в густом тумане, где не видели ни зги, но зато со всех сторон слышали голоса. Карги кидались на голоса и били наугад длинными пиками, украшенными перьями с одного конца и окровавленными с другого. Они метались по деревенской улочке, не подозревая даже, что вошли в деревню: пустые дома и строения то смутно виднелись в тумане, то исчезали в клубящихся серых вихрях. Крестьяне разбегались по деревне, причем большинство, зная наизусть каждую пядь земли, каждую выбоину и колдобину, опережали каргов. Но несколько мальчишек и взрослых замешкались. Враги, натыкаясь на них, пронзали их пиками или рубили мечами вслепую, выкрикивая свой боевой клич — имена Белых Богов, Братьев Атуана:

— Вулуах! Атуах!

Некоторые из солдат останавливались, почувствовав, что грунт под ногами становится неровным, но на них напирали сзади и гнали вперед другие, разыскивая деревню-фантом и гоняясь за колы- шащимися, призрачными фигурами, такими близкими, но ускользающими из рук. Весь туман, казалось, был соткан из живых теней, которые ловко увертывались, дрожали, выскальзывали из хватающих рук и снова возникали чуть поодаль. Несколько каргов бежали за призраками до самого Верхнего Обрыва, до края утеса, нависшего над рекой Ар. Там тени-призраки полетели дальше по воздуху и растаяли в редеющем тумане; их преследователи, разогнавшись, с разбега сорвались вниз.и, пролетев с отвесного обрыва не менее сотни футов, все до одного разбились о камни на дне долины среди мелких озерков, в последний миг перед смертью удивившись ослепительному солнечному свету. Другие же, успев вовремя остановиться у края, застыли на утесе, слушая жуткие крики и стоны падающих людей.

Карги, охваченные страхом, больше не искали деревню, они думали лишь о том, как в этом таинственном, сверхъестественном тумане не потерять друг друга. Они сбились тесной группой на склоне холма, но и там среди них то и дело возникали призраки и видения, причем некоторые из теней наскакивали сзади, поражая в спины ножами и копьями, и сразу же исчезали. Карги, не выдержав, побежали вниз под уклон, спотыкаясь и оступаясь на каждом шагу, и бежали до тех пор, пока не вырвались из серого слепящего тумана и не увидели реку и ущелье в лучах утреннего солнца. Тогда они остановились, собрались в одном месте и посмотрели назад, туда, где колышущаяся стена тумана вставала поперек тропы и скрывала все, что было за нею. Из серой пелены выскочило несколько отставших солдат, спотыкающихся и загнанных, с длинными пиками, раскачивающимися на плечах. Ни один из каргов не посмел оглянуться еще раз. Все ринулись вниз, подальше от заколдованного места.

Когда каргадские вояки спустились в Северную Долину, им пришлось драться по-настоящему. Все мужчины селений Восточных Лесов, от Оварка до Взморья, способные держать оружие, вышли на перехват вторгшихся врагов. Каргов гнали с гор отряд за отрядом; уходя, они грабили и разоряли побережье выше Восточной Гавани. Но, вернувшись на берег и обнаружив, что корабли их сожжены, карги вынуждены были принять последний бой. Прижатые к морю, они дрались, пока все до одного не были перебиты и песок в устье реки Ар не побурел от крови. Но пришел новый прилив и смыл следы последней битвы.

А в деревне Ольховке и выше нее до края Верхнего Обрыва все утро держался сырой серый туман, который буквально цеплялся за дома и землю, пока внезапно налетевший ветер не подхватил и не понес его, разрывая в клочья. И тогда туман быстро растаял в воздухе. То один, то другой крестьянин застывал на месте, оказавшись неожиданно на слепящем солнцепеке, и растерянно оглядывался. Тут мертвый карг с длинными желтыми волосами застыл в луже собственной крови; а там, словно король, павший в битве, лежал простой деревенский кожевник.

У нижней околицы все еще горел подожженный каргами дом. Все бросились тушить пожар, понимая, что бой выигран. На улице под большим тисом нашли сынишку кузнеца. Дьюни не был ранен и до-вольно крепко держался на ногах, но не мог выговорить ни слова и лишь тупо поглядывал по сторонам, будто оглох или лишился ума.

Все односельчане знали, что он сделал, поэтому его отвели в отцовский дом и, послав за колдуньей, велели ей сказать, чтобы она вылезала из пещеры и принималась лечить мальчика, который спас всем жизнь и имущество, — ведь погибли только четверо крестьян да сгорел один дом.

На мальчике не нашли ни одной раны, нанесенной оружием, но он не мог ни говорить, ни есть, ни спать и, казалось, не слышал того, что ему говорили, и не видел тех, кто заходил к нему. В их краях не нашлось ни одного волшебника, способного распознать и вылечить его недуг. Тетка, поглядев на него, сказала:

— Он растратил все свои силы.

Но как помочь ему, она не знала.

Так он лежал, ослепший и онемевший, а между тем история о мальчике, который «сплел туман» и напугал до смерти каргадских меченосцев, устроив вокруг них толчею призраков, стала известна по всей Северной Долине и Восточному Лесу, и высоко в горах, и за горами, и дошла даже до Большого Порта Гонта. А на пятый день после битвы в устье реки Ар в Ольховку явился какой-то чужак. Он был бос и закутан в плащ, а стар он или молод — с виду и не разберешь. Массивный дубовый посох высотою в его рост он держал легко, словно прутик. Незнакомец пришел не с низовий реки, как все, кто появлялся в деревне, а спустился сверху, с лесистых горных склонов. Деревенские кумушки сразу сообразили, что это волшебник, а когда в ответ на их расспросы он сказал, что лечит болезни и берется вылечить любую хворь, его тут же повели в дом кузнеца. Отослав прочь всех, кроме отца и тетки мальчика, незнакомец склонился над детской кроватью, где лежал Дьюни, неподвижно глядя вверх, на темный потолок. Врачеватель ничего особенного не делал, только положил ладонь на лоб мальчика да легонько прикоснулся один раз к его губам.

И Дьюни шевельнулся, сел на постели и медленно, как бы в недоумении, огляделся. Потом он заговорил, и к нему постепенно начали возвращаться и силы, и голод. Ему разрешили немного попить и поесть, а потом он снова лег, поглядывая на пришельца темными любопытными глазами.

Кузнец сказал незнакомцу:

— Я вижу, сударь, что ты не из простых людей.

— Твой мальчик тоже не простой человек, — отвечал незнакомец. — Рассказ о его подвиге, о том, как он сотворил туман, дошел даже до Ре Альби, где я живу. И я пришел сюда — чтобы дать ему взрослое имя, если он и вправду, как рассказывают, не достиг еще поры возмужания.

Колдунья шепнула кузнецу:

— Братец, это же наверняка маг из Ре Альби, Огион Молчальник, тот самый, что заговорил землетрясение.

— Сударь, — сказал кузнец, который не робел ни перед кем, какое бы громкое имя тот ни носил, — тринадцать лет моему парню исполняется как раз через месяц, но мы думали отпраздновать его Переход зимой, в Солнцеворот...

— Ему нужно дать имя как можно скорее, — возразил маг, — потому что оно необходимо. Сейчас у меня есть другие дела, но в день, когда вы назначите его Переход, я вернусь. Если ты считаешь, что я могу быть подходящим учителем, то, уходя из деревни, я возьму его учеником волшебника и буду обучать сам или позабочусь о том, чтобы он получил образование, соответствующее дару. Ибо оставлять в темноте и невежестве ум прирожденного мага чрезвычайно опасно.

Говорил Огион тихо и кротко, но так убедительно, что даже кузнец, человек практичный и прижимистый, согласился с предложением мага.

В день, когда мальчику исполнилось тринадцать лет, — в великолепный день начала осени, когда все деревья стояли в ярком праздничном уборе, — великий маг Огион вернулся в деревню, прервав свои скитания по Горе Гонт, и совершил обряд Перехода. Колдунья забрала у мальчика его детское имя — Дьюни, которое мать дала своему новорожденному ребенку. Нагой и безымянный, вошел он в родниковые ключи у истока реки Ар, выбивавшиеся из-под камней под высоким обрывом. И только он вошел в воду, как лик солнца закрыло облако, и огромная тень, соскользнув с неба на землю, смешалась с бурлившей вокруг него водой. Он прошел по родникам и вышел к другому берегу, весь дрожа от холода, но не спеша, гордо выпрямившись, хотя ледяная вода обжигала кожу. На берегу Огион, ожидавший мальчика, протянул ему руку и, сжав его ладонь в своей, шепнул на ухо истинное имя: Гед.

Так Гед получил истинное имя от одного из самых мудрых и искушенных в тайнах магии людей.

Пиршество было в самом разгаре, и люди радовались обилию вкусной еды, которую еще предстояло съесть, пиву, которое надлежало выпить, песне о деяниях одного дракона-властителя, которую обещал спеть певец, поднявшийся ради такого случая к ним из долины,— словом, праздновать бы еще да праздновать, когда маг тихонько сказал Геду:

— Пора, мальчик. Попрощайся со своими односельчанами; мы покидаем пир.

Гед сбегал за своими вещами. Отличный бронзовый нож, подаренный отцом, кожаная куртка, сшитая навырост вдовой кожевника, да ольховый прутик, заговоренный теткой-колдуньей, — вот все его имущество, если не считать штанов и рубахи. Он простился с близкими людьми, которые до сих пор составляли для него весь мир, и бросил прощальный взгляд на деревушку, рассыпавшую домики на склоне под огромным обрывом у истоков реки. И он отправился в путь с новым учителем, который повел его вверх, в леса, покрывавшие склоны гористого острова, повел сквозь пылающую листву и тени ранней осени.

2.ТЕНЬ

Гед думал, что, став учеником великого мага, он сразу же начнет изучать тайны, дающие ему власть над вещами. Он мечтал о том, как познает язык животных и речь листвы в лесу и сможет, когда захочет, поднимать ветер и менять его направление; он научится в любой миг принимать любое обличье, какое пожелает. Ему представлялось, как они с учителем превращаются в оленей или летят над лесом и горами к Ре Альби на орлиных крыльях.

Но все оказалось по-другому. Они шли как самые обыкновенные путники: спустились вниз по долине, потом неспешно двинулись на юг, затем свернули на запад, огибая Гору, прибиваясь на ночлег в маленьких деревушках, а иной раз ночуя в безлюдной глуши. Ничем не отличались они от других бедных пешеходов — колдунов-поденщиков, лудильщиков или нищих, — и ничего таинственного с ними не происходило, можно сказать, что ничего вообще не случалось. Дубовый посох мага, на который Гед поначалу поглядывал с робким, но жадным любопытством, на деле оказался всего лишь обыкновенным крепким посохом. Так прошло три дня, наступил четвертый, а Гед так и не дождался, чтобы маг произнес хотя бы одно заклинание или научил бы мальчика какому-нибудь новому имени, заговору или стишку-заклятью.

Хотя Огион и вправду оказался молчальником, но таким добрым и кротким, что Гед вскоре совсем перестал его побаиваться, а спустя несколько дней настолько осмелел, что спросил учителя:

— Когда же начнется мое обучение, сударь?

— Уже началось, — ответил Огион.

И маг замолчал, а Гед не осмелился высказать все, что хотел. Но потом все-таки не удержался:

— Я же до сих пор ничему не научился!

— Но ты даже не выяснил, чему я учу, — отвечал маг, продолжая неторопливо шагать длинными ногами по дороге, ведущей к перевалу между Оварком и Виссом. Как у большинства уроженцев Гонта, кожа у него была темная с медным отливом, волосы уже поседели. Тощий и выносливый, как пес, похоже, он никогда не уставал. Говорил он редко, ел мало, спал еще меньше. Он обладал острым зрением и слухом, и часто по выражению его лица казалось, будто он к чему-то прислушивается.

Гед ничего не возразил учителю. Это всегда непросто — спорить с магом. Вскоре заговорил сам Огион.

— Ты хочешь творить чары, — сказал он, продолжая размеренно шагать по тропе. — Но ты и так уже испил слишком много воды из этого источника. Жди. Возмужание — дело времени и терпения. А совершенное владение предметом и власть над ним — девятикратное терпение. Скажи лучше, что там растет у дороги?

— Земляника.

— А там?

— Не знаю.

— Четырехлистник — так его зовут в этих краях.

Огион остановился, коснулся обитым медью кончиком посоха маленького растения, чтобы Гед повнимательнее к нему присмотрелся, а потом сам нагнулся и сорвал засохший стручок.

Огион молчал, и Гед рискнул спросить еще раз:

— А какая от него польза, учитель?

— Я не знаю.

Гед тоже сорвал стручок, подержал в руке, разглядывая, а потом бросил на землю.

— Когда узнаешь, каков четырехлистник во все времена года, изучишь свойства корней, листьев и цветов так, чтобы всегда узнавать его по виду, запаху и семени, тогда, возможно, тебе откроется истинное имя, выражающее его сущность. Такое знание превыше любой пользы. Что такое польза? Вот, например, какая польза от тебя? Или от меня? Или возьмем гору Гонт — есть в ней польза? Или в Открытом Море?

Задав эти вопросы, Огион молча шагал с полмили и лишь тогда добавил:

— Чтобы слышать, надо молчать.