Помоги проекту - поделись книгой:
Свидетельством административного главенства города над волостью была кончанско-сотенная система, поскольку можно считать доказанной «непосредственную связь кончанского устава с сельскими областями, включая и административную. Сотенная организация позволяет думать то же самое».[298] Во многих районах Восточной Белоруссии и в XVI в. Отсутствовала специальная городская администрация, что также является свидетельством тесной связи города с волостью в административном плане.[299] В том, что бояре держали по годам волости, также отразилась «древнейшая власть старшего города над его землями»[300] (об этом заявляют земские привилеи).[301]
Наконец, необходимо отметить, что город по-прежнему был культурным и религиозным центром — «здесь обитали сановники церкви, державшие в подчинении волостное духовенство».[302] Соборная церковь главного города была центром, куда «тянула церковная жизнь не только горожан, но и жителей уезда».[303] В ней хранилась уставная грамота, выданная всей земле и т. д. В Полоцке все монастыри концентрировались в городе, за пределами которого не было известно ни о каких других.[304]
По-прежнему города как государственные образования обладали своим войском — городовым полком, также они правили посольства друг другу и в «иные земли».[305] Практически в общественном сознании не изменился и образ города.[306]
Проанализированный нами материал свидетельствует о сохранении древнерусского городского строя в XIV–XV вв., а отчасти и в XVI в. Следует обратить внимание на то, что городской строй в данном случае — понятие, идентичное «общинному строю». Естественно, что эта общинная организация не была вечной и со временем она распадается.[307]
Мы прибегли к столь подробной характеристике общинной организации земель Верхнего Поднепровья и Подвинья потому что историки обходили эту тему стороной. Дело ограничивалось лишь отдельными замечаниями. Что же касается других типов общинных организмов, доживающих в русских землях Великого княжества Литовского вплоть до XVI в., то здесь есть богатая историографическая традиция прежде всего второй половины XIX — нач. XX вв. Это в первую очередь относится к так называемым Поднепровским и Подвинским волостям Великого княжества Литовского. Фундаментальные работы М.В. Довнар-Запольского посвящены анализу структуры и судеб этих общин в XVI в. Важны труды М.Ф. Владимирского-Буданова и других исследователей.[308]
Центрами общин были старинные города, основанные еще в Древней Руси.[309] Волость, собственно, и состояла из главного города и зависевших от него сел.[310] Название центрального города переносилось на все население волости: «свислочане», «рославльцы», «борисовцы» и т. д.[311] Члены волостной общины в источниках конца XV — начала XVI в. именуются как «люди» и «мужи».[312] М.В. Довнар-Запольский, который проанализировал историю борьбы волостей с «урядом», пришел к выводу, что когда выступает вся волость, то при этом подразумевается и се составная часть — город. Этот вывод он подкрепил многочисленными фактами.
Основой связи между городом и волостью была волостная земля. Так, Кричевская волость жаловалась на то, что «державца вступает в ловы их властное звечистые».[313] Свислоцкая волость обладала своими «озерами звечистыми».[314] В 1496 г. вся Рославльская волость вела тяжбу по поводу захвата у нее боярами 7 сел и дубровы, являвшейся
Поднепровские и Подвинские волости, от которых сохранилось наибольшее количество документов, характеризующих общину,[323] — явление сложное по своему характеру. Дело в том, что в ней мы можем увидеть несколько слоев. Поздний пласт — тягловые функции общины. Характер и хронология источников обусловливают как раз с этой стороны ее более подробное освещение. Это не раз вводило в заблуждение исследователей. Касательно наших волостей М.К. Любавский, критикуя М.В. Довнар-Запольского, писал: «…описанный им (М.В. Довнар-Запольским. —
Нужно учитывать еще и следующее. М.К. Любавский, с нашей точки зрения, слишком жестко трактует проблему сохранения древнерусского общинного наследия. Когда мы говорим о том, что древнерусские общинные традиции жили и в XIV — первой половине XVII в., это не значит, что сохранялись именно те общины, что существовали в Киевской Руси. Менялась демографическая ситуация, внешние условия. Общины могли восстанавливаться, возникать заново. Но то, что и заново они возникали в прежних древнерусских формах, — вот принципиально важное для нас положение — следовательно, для возникновения и функционирования подобного рода общин условия были еще вполне благоприятны.[327]
Это обстоятельство чрезвычайно важно для рассмотрения еще одного типа общины — южных порубежных городов, вернее общин, сгруппировавшихся в южных «украинных» городах. Правда, М.В. Довнар-Запольский подметил, что в южных городах связь городского населения с негородскими элементами или отсутствует, или выражена в весьма незначительной степени. Но при этом он сделал совершенно верное замечание, что под мещанством южных украинских городов ошибочно было бы разуметь городской класс в собственном смысле этого понятия.[328] Городским, мещанским это население было лишь в плане концентрации в городе. «По своим же занятиям южное мещанство было низшим военно-служилым классом, играло такую же роль. какая на севере принадлежала панцырным боярам, ордынским слугам и т. п. группам», — отмечал ученый.[329] В условиях беспокойного пограничья община доживает до очень поздних времен. Причем здесь она имеет и своих предшественников в древнерусский период. Это время исследователи, как революционные, так и современные, считают временем господства в данном регионе общинных отношений. Как ни относись к проблеме «болоховских князей»,[330] но вывод М.С. Грушевского о том, что эти князья «стояли в тесной связи и солидарности с населением и являлись выразителем его вожделений», представляется бесспорным.[331] Тот же исследователь, проанализировав сообщения летописи о борьбе Даниила с «белобережцами» и «чернятинцами», пришел к знаменательному выводу: это были общины «чистого» типа, даже без таких князей, каких мы видели у болоховцев. По мнению выдающегося историка, вся западная часть киевской земли в XIII в. Состояла сплошь из отдельных независимых общин, без князей, непосредственно подчиненных татарам.[332] Не случайно князьям Кориатовичам, чтобы укрепиться на Подолье, пришлось договариваться с атаманами — общинными лидерами.[333]
Подход к южнорусским городам, как к общинам, становится общей мыслью в работах дореволюционных историков.[334] В 1988 г. И.Б. Михайлова, проанализировав большой археологический материал, накопленный за последние десятилетие пришла к выводу о том, что южнорусские городки, являясь средоточиями общинной жизни, осуществляли все функции, необходимые волости.[335]
Итак, общинная жизнь била ключом на южнорусских порубежьях с очень давних времен. Это, конечно, не значит, что городские общины XVI в. всегда были непосредственными потомками древнерусских городских общин. Мы только что говорили о том, что община могла быть и новообразованием, могла появляться вновь, но в старых формах и с сохранением старого содержания. В полной мере это относится и к южнорусским городам. В данном случае важны наблюдения Г. Ловмяньского. Возражая В.Б. Антоновичу в том, что события XVI в. разрушили общину, он отмечал сходство украинской городской общины с древнерусской. И в том и в другом случае действовало колонизационное начало, которое и приводило к возникновению общинных «входов» — продуктов жизнедеятельности общины. Другими словами — это результат колонизации общинами окрестной территории.[336]
Но вернемся к городским общинам XV–XVI вв. Так же как и в Поднепровских и Подвинских волостях, объединяющим фактором здесь была земельная собственность. Эта земельная собственность, на которую распространяются «звечистые» права горожан, результат колонизации, заимки. По мере обострения конфликтов в связи с ростом частного землевладения, конце XVI и начале XVII в. правительство само утверждало обширные округа за украинными городами и противопоставило права последних правам частных землевладельцев. Так, черкасские мещане владели весьма обширной территорией входов, причем удаленной от городского поселения. Жители Черкасс борются за право владеть этими «входами».[337] Подобного рода сведения имеются о городах Каневе, Остре. Мещане Винницы «поведили, иж теи земли их власные отчизные звечистые, которые они сами и предки их в покое держали».[338] При этом необходимо отметить, что общинные территории «не были поделены на участки между отдельными лицами и находились в общем пользовании», распределение же участков зависело или от распоряжения общины, или обусловливалось «захватным правом».[339]
Помимо прав на свои «звечистые» земли и угодия, городские общины обладали и другими статьями дохода. Так, город Черкассы имел свою корчму бражную.[340]
Дореволюционные историки справедливо считали права земельной и другой собственности важнейшими правами городских общин. Но среди важнейших прав, сплачивающих общины, было и право защищать свои интересы, судьбы, административный порядок.[341] Правда, мы застаем общины уже в такой период их истории, когда им приходилось отстаивать такого вида права в борьбе с «урядом».[342] С другой стороны, им была присуща общность повинностей и налогов, бремя которых несла вся община в целом. «Земяне и мещане повинни вси ездити против людей неприятельских», вместе выполняют они и другие повинности.[343]
Для осуществления своих прав и несения повинностей городским общинам необходимо было самоуправление. Оно основывалось здесь на обычном праве, которое восходило ко временам Древнем Руси.[344] Одним из важнейших элементов этого самоуправления было общее собрание всех жителей города, которое пользовалось правом свободного избрания «войта».[345] Право собираться и избирать себе власть, пришедшее из древнерусских времен, было столь крепким, что его не нарушало даже получение городом магдебургского права. Более того, оно способствовало трансформации норм магдебургского права на местной почве, придавало ему черты, резко отличные от норм того же права, распространенного па Западе. Такую же особенность местным нормам городского права придавало и широкое распространение копного суда. В.Д. Отамановский, внимательно исследовавший экономический и политический быт южных городов, пишет: «Изучение пережитков самобытного городского строя… приводит к заключению, что основной чертой копного права было участие в судебных и важнейших административных функциях всех членов городской общины».[346]
На этом можно бы и закончить характеристику городских общин южного порубежья, но особо следует отметить один весьма важный момент: южные города лишь благодаря сложившимся условиям сохранили в почти нестертом виде те черты, которые были на более раннем этапе присущи всем городам Великого княжества Литовского. Такие общинные черты, как коллективное землевладение, самоуправление, общинные «разрубы» и «разметы», в более размытом уже временем и обстоятельствами виде мы находим на всей территории русских земель Великого княжества Литовского. Но это, в свою очередь, значит, что подобного рода община была в древний период распространена гораздо шире, чем в XVI в.[347]
Итак, попробуем подвести некоторые итоги. Мы рассмотрели несколько типов общинной организации. Еще М.В. Довнар-Запольский выделил эти три «типичные формы общинной организании: старые земли — Полоцкая, Витебская, частью Смоленская — здесь прочный политический союз, основным проявлением которого была вечевая жизнь; общины, сгруппировавшиеся в южных украинских городах, исследованная нами волость (Поднепровские и Подвинские волости. —
У нас есть все основания говорить об общинном строе на территории русских земель Великого княжества Литовского в XIV — начале XVI в. Лишь постепенно под влиянием новых явлений этот строй разрушался, в ряде случаев продолжая сохраняться в существенных своих чертах.[349]
Очерк второй.
Община и право
Теперь мы хотим несколько изменить ракурс и взглянуть на общинную проблематику сквозь призму права. Нас интересуют правовые аспекты, которые имеют непосредственное отношение к эволюции общины. Но здесь есть и другая сторона, не менее для нас интересная. В 1902 г. Н.А. Максимейко писал: «…в более ранние эпохи вследствие слабости правительственной участие населения в делах государства является более интенсивным и разнообразным; наоборот, впоследствии с усилением и развитием правительственного механизма государственная самодеятельность населения сокращается».[350] Это позволяет поставить вопрос о соотношении «общинного права» и правовых прерогатив государства. Весьма удачен в этом плане опыт исследования русского законодательства, принадлежащий американскому исследователю Д. Кайзеру. Исходя из устоявшейся уже в науке теории о «горизонтальных» и «вертикальных» структурах в праве, он анализирует развитие законодательства и права (община — горизонтальная структура, государственная власть и ее вмешательство в дела общины — вертикальная). Такой подход отчасти правомерен, но в том случае, если жестко ограничить его рамки, то окажется, что княжеская власть всегда есть нечто чуждое и постороннее народу, общине. Между тем в Киевской Руси князь и княжеская власть были еще во многом плоть от плоти всей общины и составляли органический элемент социально-политической структуры древнерусского города-государства.[351] В XIII–XVI вв. можно наблюдать все большее отделение княжеской власти от народа. Такую эволюцию в отношениях князя и народных масс можно объяснить не только неразвитостью княжеской власти в киевский период, но и соответствующим ее статусом. Другими словами, и процесс развития права следует рассматривать в контексте изменения функций государственных организмов. Тем не менее концепция о соотношении горизонтальных и вертикальных уровней в праве представляется весьма плодотворной, так как позволяет уловить процесс становления государственности. Заметим, кстати, что Д. Кайзер[352] сосредоточил свое внимание на законодательстве Московской Руси, прослеживая его преемственность с киевским периодом, оставляя в стороне западно-русские земли XIII–XVI вв. Между тем уже в дореволюционной русской исторической науке был сделан вывод о «строгой и какой-то несвободной покорности Русской Правде и вообще старым юридическим обычаям» в западнорусском регионе.[353] Именно поэтому изучение законодательных памятников Западной Руси представляет для нас особый интерес. К тому же здесь имелась собственная разработанная система права. Не случайна постоянная формула договоров Полоцка с Ригой: «Аже полочанин извиниться у Ризе, и тамо его свои и казнять по своей правде», «полочане осудят по своему праву».[354] Законодательные нормы этого права складывались, безусловно, на основе хронологически предшествующих материалов с модификациями и дополнениями. Замечательными памятниками законодательства Западной Руси являются уставные земские грамоты.[355] Процесс развития местного нрава отразил и Литовский статус 1529 г.[356] Источниковедческое изучение всего комплекса западнорусского права еще только начинается, но тему «община и право» рассмотреть уже можно.
Прежде всего надо отметить, что община явственно проступает в законодательных памятниках. В Русской Правде это и вервь, и городская община, «мир».[357] Уже в первых статьях смоленского договора 1229 г. перед нами предстает городская община — единая цельная организация. Большая плата назначается за «оскорбление действием» свободного человека. Прав Ю.Г. Алексеев, который считает, что это свидетельствует о высоком представлении о чести свободного человека.[358] Свободные люди и были организованы в общину; «Аже Смолняне не дадут ему воле, Смолняном платит самы долг платити».[359] Этот фрагмент описывает традиции архаической круговой поруки. Именно, исходя из круговой поруки, платила виру древнерусская вервь.[360] Так была организована и городская община, ведь принципиальной разницы между городской и сельской общинами на Руси не было.[361] Представление о земле как о единой общине сохраняется и в более поздних законодательных документах, которые восходят ко временам Витовта, — уставных грамотах землям. Во всех трех редакциях Статута (главного свода законов Великого княжества Литовского) «сельская община является не новым, но стародавним установлением».[362]
Следствием незыблемости в западнорусских землях общинных норм являются весьма архаические формы решения социальных конфликтов. В современной науке выработана следующая схема развития способов решения последних. Сначала превалировала кровная месть, которая осуществлялась родственниками. Имущественные интересы, профессиональная дифференциация способствовали появлению «композиций» — платежей в пользу пострадавшего или его родственников. Наконец, усиление государственной власти, переход к «вертикальным» структурам привели к доминированию санкции, которые уплачивались в пользу власти. Другими словами, эволюция шла от мести и неформальных санкций (общественное мнение) к институту формальных санкций и появлению концепции уголовного преступления.[363]
Многие исследователи наблюдали в Древней Руси отмену кровной мести. Однако после работ П.Н. Мрочек-Дроздовского, М.М. Исаева, И.Я. Фроянова, Д. Кайзера с этим согласиться нельзя.[364] Материалы по Западной Руси, история которой была непосредственным продолжением истории Киевской Руси, подтверждают выводы этих ученых. Право кровной мести продолжало действовать в западнорусских землях еще на протяжении длительного времени. Что касается обычно-правовой практики, то тут принципы кровной мести могли сохраняться до позднейших времен. Гораздо важнее то (это подметил еще Ф.И. Леонтович), что ее следы заметны даже в законодательстве, допускавшем «сказанье» преступника на казнь обиженному, «где его хочет, там его денет».[365] Отметим, что памятники, которые упоминают кровную месть, хронологически распределяются по всему изучаемому периоду (здесь и Смоленский договор 1223–1225 гг.,[366] и привилей Витебской земле,[367] и «Уфала» Берестейского сейма 1513 г.,[368] и Литовский статут 1529 г.[369]). Кровная месть бытовала в XV в. даже в среде шляхтичей, «а в крестьянской среде гораздо дольше. Круг родичей, имевших право мстить или получить вознаграждение за голову, совпадал с кругом большой семьи, потомков одного деда — сыновья, братья, племянники, двоюродные братья… По существу, обуздание и предотвращение неограниченной мести являлось делом не столько государства, сколько крестьянской соседской общины».[370] Действительно, практически государство еще не принимало участия в осуществлении карательной функции. Можно, конечно, не согласиться с тем определением мести, которое даст Н.А. Максимейко («…Это смертная казнь, но не в современном смысле этого слова. Она совершалась не исполнительными органами государства, а родственниками убитого»),[371] но на практике в Литовско-Русском государстве так и было. Отсюда выражение Литовского статута — «за шию приняти», «за шию выдати». «Осужденный за преступление, а также за причинение вреда и убытков выдавался потерпевшему в древности, по-видимому, с веревочной петлей на шее для осуществления смертной казни через повешение…» — пишут составители комментариев к Статуту 1529 г.[372] Тому есть и конкретные примеры.[373]
Уже в Киевской Руси кровную месть постепенно сменяла композиция. В знаменитом постановлении Русской Правды имеется альтернатива: хочешь — мсти, а хочешь — довольствуйся композицией.[374] Литовско-русское законодательство продолжало здесь традиции Русской Правды. «Повторением термина Русской Правды была "головщина" (в Русской Правде Пространной редакции "головник" — убийца), т. е. убийство и штраф за убийство», — отмечает А.Л. Хорошкевич.[375] Причем западно-русские материалы содержат гораздо больше информации о плате «за голову» по сравнению с Русской Правдой, которая лишь неопределенно сообщает о «головничестве». Итак, в Западной Руси «головщина» — это плата родственникам убитого, причем, как и Псковская Судная грамота, Статут иногда подразумевает под этим термином и собственно убийство. Сведения о головщине в литовско-русских памятниках позволяют многое прояснить и для периода Киевской Руси. Смоленский договор 1229 г. устанавливает плату за голову свободного человека и холопа.[376] Литовский статут сообщает нам, что ближайшее право па «головщину» имеют братья, потом сестры, т. е. «кревные».[377] Ф.И. Леонтович обратил внимание на то, что, согласно Статуту, убийца платит «головщину» «подле роду, стану убитого», и сделал вывод, что сословные различия в платеже пени равно известны Русской Правде и Статуту.[378] Интересно в этой связи сравнить плату за голову по Русской Правде и по Литовскому статуту:
Это сопоставление убеждает в том, что Ф.И. Леонтович был неправ. Штрафная сетка и в том и в другом случае имеет разный смысл, и между платежами за убийство — путь в несколько столетий. Пожалуй, полное сходство обнаруживается лишь в таксе за население, находящееся в рабской и полурабской зависимости, да еще за княжеских людей — членов той организации, которая известна как «служебная система».[379] В этих двух случаях примечательно даже совпадение той платы, которую надо вносить в виде «головщины». В других же звеньях соответствия нет. «…В Русской Правде величина имущественных взысканий за убийство зависела от того, был ли потерпевший свободным, или несвободным лицом, в Литовском Статуте выступает начало сословное; лица свободные не получали шляхетской годовщины, если не принадлежали к шляхетскому сословию».[380] Действительно, выросло новое сословие — шляхта, которое отлично от княжих мужей Русской Правды. И дело не только в денежных единицах, и даже не в том, что мы знаем о шляхте по другим источникам. Д. Кайзер сделал очень интересное предположение о том, что 80 гривен за княжеских мужей в Русской Правде складывались из двух частей: 40 гривен родственникам пострадавшего и 40 гривен в пользу княжеской власти.[381] Эта гипотеза находит полное подтверждение в литовско-русском законодательстве. Литовский статут предусматривал выплату «головщины» близким пострадавшего и точно такая же сумма («противня») платилась в господарский скарб.[382]
Итак, здесь мы имеем дело уже с так называемой «виной» — прямым смысловым продолжением древнерусской виры.[383] Это санкция, которая осуществлялась непосредственно княжеской властью. Подобно тому, как в Русской Правде сосуществовали композиция (в форме платы за «голову» и «обиду») и вира (плата в пользу княжеской власти), так и в литовско-русском законодательстве долгое время сосуществовали «головщина» и «вина» (денежный штраф, который являлся основным наказанием по Литовскому статуту 1529 г.).[384] Лишь постепенно санкции, в данном случае денежные, стали превалировать над композициями, но при этом все больше выполняли роль штрафов, которые взимались со своих подданных землевладельцами.
Необходимо отметить еще несколько весьма схожих мест в древнерусском и литовском законодательствах. Русская Правда, как известно, различала виру, которая платилась вследствие поимки убийцы на месте преступления, от поклепной виры. Таким же образом и Статут назначал различные наказания при поимке убийцы «на горячем учинку» и при одном обвинении — «соченьи и позве». Поклепной вире Правды соответствовала головщина, которая платилась убийцей, призванным к суду вследствие «воланья» (т. е. обвинения). Головщина по «позву» была меньше тех наказаний, которые следовали после поимки «при лице».[385] Литовское законодательство развивало и положения, связанные с предумышленным или непредумышленным убийством.[386] Но особенно интересны для нас положения, связанные с «дикой вирой». В Киевской Руси «дикая вира» означала привлечение князя к наказанию преступлений посредством финансовой санкции в ту пору, когда еще действовала композиция. Однако происходило это в основном в двух случаях: или убийца был неизвестен, или жертва.[387] Особенностью древнерусской «дикой виры» было то, что, если убийца «не вложится» в нее, то он платит сам за себя. В литовско-русском законодательстве исчезло различие между обязательной и договорной вирой.[388] Это, с нашей точки зрения, свидетельствует о том, что влияние государственного аппарата усилилось, две силы — община и государственный аппарат — поляризовались в гораздо большей степени, чем это было в киевский период. Однако ответственность общины, когда не был известен убийца, есть, без всякого сомнения, пережиток «дикой виры».[389]
Все-таки государственный аппарат в XIV–XVI вв. еще очень мало вмешивался в право общины. В этой связи большой интерес представляют наблюдения, сделанные И.П. Старостиной. Исследовательница обратила внимание на то, что Полоцкий, Витебский и Смоленский привилеи резко отличаются требованием безоговорочного возвращения поличного истцу от Судебника Казимира… В таком случае постановления о татьбе Витебского, Полоцкого и Смоленского привилеев можно расценивать как сохранение в этих землях собственных норм уголовного права, отличных от литовских».[390] Добавим, что они не только собственные, но и весьма архаичные, свидетельствующие и о силе общинных порядков в этих землях, и о слабости государственной власти, и неразвитости крупного землевладения. Гораздо дальше продвинулась по этому пути Волынская земля. Вот почему здесь находим формулу: «А по личное тому, на чьем именьи злодея изымають».[391] Трудно поэтому согласиться с И.П. Старостиной в том, что эта норма старая. Она относится к реалиям нового времени — времени распространения крупного землевладения. Переходный характер имеют киевский привилей и грамота киевским мещанам.[392] Они знают большую татьбу, когда вор не может уплатить истцу стоимость краденого, и татьбу, которую вор может оплатить. В первом случае украденное возвращали истцу, а вора вешали, а во втором — вор платил истцу стоимость украденного, а украденное «лицо» поступало в пользу двора.
Древнерусское законодательство и литовско-русское право имеют еще одно очень важное «общее место». «Будет ли стал на разбои без всякоя свады, то за разбойника люди не платятно выдадять и всего с женою и с детми на поток и на разграбление». М.Н. Тихомиров не согласился с М.Ф. Владимирским-Будановым в том, что это не просто убийство «без всякой ссоры».[393] Речь идет о злоумышленном преступлении, заранее задуманном и осуществленном по определенному плану. В таком случае виновный подвергался «потоку и разграблению». Такого рода архаическое наказание находим и в Смоленском договоре 1229 г.[394] Для П.В. Голубовского данная статья служила доказательством «страшного усиления княжеской власти» в Смоленске XIII в.[395] (мы не можем с ним в этом согласиться, поскольку другие памятники показывают, что князь еще во многом оставался общинной властью).[396] Это наказание производилось часто самой общиной. Так было в Новгороде, где имущество преступника делилось по сотням.[397] Подобную картину наблюдаем и в Полоцке. Здесь князь собирал вече и обвинял преступников. «Народ же… пошед, домы их разграбил, а жен и детей побили, иных изгнали».[398] Так было и в другой раз.[399] Самостоятельность княжеской власти проявлялась, видимо, в том, что он имел право поступать по своему усмотрению с человеком, «выбитым» из общины, а также получал часть его имущества. «Аще князь възвержет гнев на Русина, и повелит его разграбити с женою и с детьми, а Русин должен будет немчину наперед взяти, а потом как богови любо и князю».[400] Но главное не то, что такое наказание осуществлялось часто самой общиной. Это наказание действенно было лишь в условиях, когда община — средоточие всей жизни. Оно могло существовать лишь в обществе, «состоящем из общинных территориальных союзов, обществе, каждый член которого с необходимостью должен принадлежать к какому-нибудь союзу, обеспечивающему его гражданские и политические нрава».[401] «Суд и приговор о преступлении принадлежал целой общине… общество извергало из себя недостойного члена, не заботясь о дальнейшей его судьбе».[402] Наличие такого наказания свидетельствует об относительной слабости и примитивности государственного аппарата.[403] Тем знаменательнее, что в изучаемых землях такого рода явления находим не только в XIII в., но и гораздо позже. Характерно, что в Статуте 1529 г. «грабежом назывался как самоуправный захват имущества не на основании судебного решения и без участия должностных лиц (грабеж «безврадный», XII, 4), так и задержание имущества ответчика должностным лицом до уплаты ответчиком присужденной с него суммы».[404] «Статут 1529 года боролся с самоуправным грабежом как пережитком родового быта, поэтому в нем немало казуистических постановлений о запрещении самовольного грабежа».[405] До появления Статута самовольный грабеж не всегда считался правонарушением. Но для нас, пожалуй, важнее не это, а то, что и законодательство еще признавало возможность именно такого пути разрешения конфликтов. В этой связи интересно наблюдение Ф.И. Леонтовича, что и «страченьи шыи» Статута не одно и то же, что смертная казнь, установленная вторым и третьим Статутами. В этой мере в наказаниях Статута 1529 г. еще очень много от «разграбления и потока» времен Русской Правды.[406] Н.А. Максименко подметил, что «выволанье» Литовского статута имеет большое сходство с потоком Русской Правды. Подобно потоку, «выволанье» состояло в лишении преступника всех прав личных и имущественных.[407] В этой связи не могут не привлечь внимания и статьи областных привилеев о семейной ответственности. Еще М.Н. Ясинский обратил внимание на различие между постановлениями Витебского и Полоцкого привилеев об ответственности жены и детей.[408] В Витебском привилее ответственность жены и детей безусловна:… «А чого лицом не доищуться, которое татьбы, ино истьцу с татиного дому жоною его и детми заплатити его гибель…»[409] И.П. Старостина подметила, что эта статья имеет сходные черты со ст. 33/23 Смоленского договора 1229 г., действие которого распространялось и на Витебск, и Полоцк. «Таким образом, семейная ответственность Витебского привилея также может быть подведена к более ранним нормам», — пишет исследовательница.[410] Полностью мы согласны с ней и в том, что «в различии норм Витебского привилея о семейной ответственности при татьбе с Полоцким привилеем и Судебником Казимира… следует усматривать прежде всего не проявление правового своеобразия, но своего рода этапы становления и развития этих норм».[411]
Как видим, черты права, связанные с преступлением и наказанием, лишь постепенно начинают изменяться с древнерусских времен, что, в свою очередь, свидетельствует о стойкости общинных традиций в праве и слабости государственного аппарата. О том же говорят и материалы по судопроизводству.
Согласно современному научному подходу к этой сфере здесь возможна следующая эволюция. Раннему этапу свойственна примитивность судоустройства и судопроизводства, в которых через первобытные формы лишь очень медленно прокладывали себе дорогу упорядоченное судоговорение и рациональные методы расследования.[412] Огромную роль играли всякого рода удостоверители авторитета положения индивидуума в социуме. По мере развития «вертикальных» структур, усиления государственной власти все большую роль начинает играть письменный документ, который отождествлялся с государственной властью.[413] Подобного рода процессы хорошо фиксируются и на Руси. Проявляются они и в изучаемом нами регионе.
Одним из ярчайших показателей незрелости государственных институтов и одновременно силы общины является общинный суд, записи о котором находим в документах права западнорусских земель. Суд на торгу, столь характерный для времен Русской Правды, сохраняется и в Смоленском договоре, и Витебском привилее.[414] На территории западнорусских земель он живет вплоть до Второго Литовского статута. Ф.И. Леонтович подметил, что Литовский статут 1529 г. Как будто отменил суд на торгу, но на самом деле в ряде дел признает такого рода явление, в частности, в казусах, связанных с челядью.[415] Наше внимание не может не привлечь и институт «послушества». «Русину не упирати Латинина одним послухом, аже не будет двою послуху, одиного немчича, а другого русина добрых людей…»[416] Здесь послухи, безусловно, не свидетели в обычном понимании этого слова.[417] Это «пособники» стороны, соприсяжники.[418] Послухи — люди, разделяющие ответственность с обвиняемым и своими единогласными показаниями снимающие с него обвинение.[419] Не следует, как нам кажется, придавать большое значение количеству послухов, Так, если в Смоленском договоре (в отличие от Русской Правды) фигурирует не семь, а два, то объясняется это лишь трудностью искать их в чужой земле. Более того, даже если был «один единственный послух, то специфические черты послушества от этого не терялись».[420] Как бы то ни было, послушество — свидетельство действенного участия в суде общинников.[421] Послухи, которые теперь чаще именуются «добрыми людьми», «светками», — явление чрезвычайно широко распространенное последующий период. Одна из полоцких грамот рассказывает как некий Адам жалуется на бояр и мещан на то, что они не приняли его «светки». Ему задается вопрос: «Есть ли у тебя на то справа, что тыи судьи твое справы не приняли?» И Адам «шлется» на добрых людей.[422] Таких примеров множество, и все они представляют добрых людей как постоянно действующий институт.[423] «Добрые люди» даже как свидетели суда, на котором они присутствовали, являлись представителями интересов истца или ответчика, выступали именно в качестве их доверенных и уполномоченных.[424] Их роль ни в коем случае нельзя приуменьшить. Приведем для примера еще одну грамоту. Для решения спорного земельного вопроса из главного города земли был послан боярин, который собрал «много людей добрых до тых рубежлв и с мужми смотрили… И послалися на добрыи люди… И добрыи люди рекли так», т. е. они решили.[425] Здесь явственно проступает активная роль «добрых людей», народных представителей «старейших, почтенных, опытных и надежных мужей, авторитет которых пользуется общим признанием и на которых можно положиться».[426] Такая роль, «добрых мужей» вполне соответствовала тому «договорному началу», которое пронизывало судопроизводство. Не случайно само соглашение квалифицировалось уставными грамотами как «вполне свободное и добровольное»: «А коли о чом посварятся и выдадутся в кольце оба, то вина на нас; а выдасться один, а другой не выдасться, за то их нам не казнити, тут вины нет, то есмо им отпустили».[427] Но мало того, что суд над всеми жителями земли проводился под контролем земства и процедура суда была такова, что «всякому обвиняемому или оклеветанному представлена была возможность доказать на суде свою невинность»,[428] но и сам суд, судебный аппарат, был еще по существу общинным. Уставные грамоты предусматривали процедуру суда наместника лишь при непременном участии бояр и мещан главного города. Яркая картина такого суда описана в одной из полоцких грамот; «… и бояре и наместник наш и мещане перед нами стали и рекли: мы судили подлуг права и записеи, как есть на обе стороне».[429] В другой грамоте фигурирует еще более широкий состав суда. Дело Кузмы Есковича должны рассмотреть «панове их милость бояре полоцкие и мещане и все посполство».[430] Другое дело «смотрели есми з бояры и з мещаны всею землею».[431] Видимо, непосредственно в этом суде принимал участие и сам князь. «Если нечистый товар, ехати ему назад со своим товаром, а свои князь тамо казнить его».[432] Впоследствии князя сменил наместник. Часть дел перешла в ведение великого князя, но многие остались в ведении общины. Уставная грамота гласит: «… и в весы Витебские, а ни в локоть нам не вступатися». На основании этого М.Н. Ясинский сделал вполне правомерный вывод, что «некоторые уголовные дела, а именно дела об обмере, обвесе и торговле недоброкачественными предметами, были предоставлены непосредственному суду общины, без вмешательства в него княжеских органов».[433]
Общинный суд очень долго живет в восточнославянских землях Великого княжества Литовского и Польши. Со временем он приобретал характер «копного суда».[434] Обсуждение этого вопроса лежит в стороне от нашей темы, но для целей нашего исследования важно, пожалуй, подчеркнуть два существенных момента. «Копный суд» был достаточно широким, охватывая зачастую и мещан — жителей городов. Интенсивное отмирание копных судов шли тогда и в тех регионах, где шел процесс наступления крупного землевладения и власти помещиков-крепостников.[435]
Архаические черты сохраняло и само судопроизводство, ведение судебного процесса. В западнорусских землях существовал «божий суд». Смоленский договор 1229 г. сообщает: «Русину не вести Латынина ко железу горячему, аже сам всъхочет… Русину не звати Латинина на поле биться у Рускои земле…»[436] Здесь идет речь о древних формах ведения судебного процесса: ордалиях и судебных поединках. «Божьи суды» — испытание каленым железом или водой известны многим народам в древности.[437] Проходили они, естественно, при стечении народа, при участии всей общины. Это была своего рода «апелляция к божеству». Разновидностью «божьего суда» был поединок.[438] Схватка должна была решить, кто прав, а кто виноват. Из русских источников именно грамота 1229 г. даст нам сведения о таком обычае. Но это, конечно, не значит, что он заимствован у соседей-немцев, как полагали некоторые дореволюционные историки. Это обычай архаический, идущий из глубины веков и имеющий местные корни.[439]
Огромную роль играла «присяга» — она была центральным моментом процесса, главным критерием для судей. Такое место занимает она и в Литовском статуте 1529 г.[440] Это норма еще обычного права, которая ведет нас в глубь веков.
Здесь сохраняется и такая архаическая форма ведения следственного процесса, как «гонение следа». А.Е. Пресняков писал о характере древнего судебного дела: «…в старину сама заинтересованная сторона производила следствие без участия представителей какой-либо власти. Потерпевший должен найти доказательства своего иска — свидетелей, поличное. Он сам должен отыскать преступника путем свода, гонения следа… Если ему в этом нужна была помощь, то искать ее приходилось прежде всего у соседей, у тех, кого соберет криком на гонение следа, у свидетелей, каких соберет, чтобы перед ними сделать свои заявления, констатировать нужные ему факты». Воздействие княжеской власти «осталось внешним и поверхностным. Таким осталось оно и за пределами рассматриваемого периода (Киевская Русь. —
Мы же на этом пока хотим остановиться. Законодательство русских земель Великого княжества Литовского — тема необычайно обширная и мало исследованная в историографии. Ее изучение требует отдельного серьезного труда. Мы же для целей нашего исследования можем ограничиться констатацией следующего факта. В западнорусских землях общинные традиции в праве и судопроизводстве долгое время сохранялись и продолжали жить. Это, безусловно, свидетельствует о силе «горизонтальных» структур, о силе общины. Оборотной стороной этого была слабость государственного аппарата, который лишь постепенно, медленно теснил общину в праве и суде. Но самым разрушительным фактором было крупное иммунизированное землевладение, которое вносило необратимые изменения в сферу права и судопроизводства.
Раздел III.
Социальная структура
Очерк первый.
Князья и княжения в Западной Руси XIII — начала XVI вв.
Нельзя понять суть той эволюции, которую пережила социальная структура древнерусских земель в составе Великого княжества Литовского, не вспомнив, что представляла из себя эта структура в древнерусский период. Работы последних лет подтвердили правоту тех дореволюционных исследователей, которые утверждали, что Древняя Русь не знала конституированных классов и сословий.[443] В рамках древнерусских городов-государств, по сути общин, принявших форму государства, сословия еще не сформировались. Это, конечно, не значит, что древнерусское общество было совершенно однородным. Социальные группы существовали, но «рядовое свободное людство (земледельцы и ремесленники), объединявшееся в общины, решительно преобладало над всеми другими жителями Древней Руси. Иными словами, подавляющая масса древнерусского населения являлась свободной».[444] Формула зависимости исчерпывалась антиномией «свободный муж — холоп». Знать в Киевской Руси еще не оторвалась от народных масс.
В полной мере это относится к князьям и княжеской власти. Князь на Руси Х–XII вв. был «необходимым элементом социально-политической организации общества».[445] Он являлся боевым командиром и организатором, причем действовал и словом и делом, поднимая боевой дух воинства. К числу его военных обязанностей относилось снабжение войска оружием и лошадьми. Занимались князья и дипломатической деятельностью, а также выполнили судебные функции. У князей был весьма значительный общественный вес, но самодержцами они ни в коей мере не стали. Этому препятствовала суверенность и самодеятельность городских и сельских общин. Что касается межкняжеских отношений, то они определялись переплетением вассальных и родовых отношений, «старейшинство генеалогическое еще не оторвалось от старейшинства политического, хотя расхождение между ними наметилось вполне определенно».[446] Эволюция же княжеских вассальных отношений шла от вассалитета, основанного на пожаловании даней, к вассалитету, базировавшемуся на пожаловании кормлений.[447] В социальном портрете древнерусского князя следует подчеркнуть еще одну важную черту — его мобильность. Несмотря на то, что в городах-государствах были свои любимые, самые популярные князья, редко какой-либо из князей сидел на месте. Князья, которых призывали общины, передвигались из волости в волость, не забывая, естественно, и своих интересов, ища себе лучшую «отчину». Благоденствуя за счет кормлений, сбора полюдья и даней, князья не стремились развивать собственное хозяйство, а что касается так называемой верховной княжеской собственности на землю, то ее в Древней Руси не существовало.[448]
Что же происходит с князьями и княжеской властью в западнорусских землях в XIII — начале XVI в.? Применительно к Северо-Восточной Руси эту тему исследовал В.Б. Кобрин. Однако он ограничился изучением изменения характера «землевладельческих прав князей по мере их превращения в великокняжеских вассалов».[449] Нас интересует более широкий круг проблем, поэтому мы будем использовать не только жалованные грамоты князей,[450] но и данные других источников. Как отмечал В.Б. Кобрин, «приходится прибегать к косвенным данным, к случайным обмолвкам отрывочно сохранившихся источников».[451] Особенно это характерно для второй половины XIII — первой половины XIV в. — самого «темного» времени в истории Руси.
Удобно рассмотреть судьбы князей по различным землям, которые со временем вошли в состав Великого княжества Литовского. В Смоленской и Чернигово-Северской, в отличие, например, от соседней Полоцкой земли, князья прежней династии — Рюриковичи живут и правят и в XIII–XIV вв. Для восстановления их социального портрета мы располагаем смоленской летописью конца XIII — начала XV в., условно вычленяемой, но имеющей «областное значение». Она «носит светский характер, описывая самые разнообразные события на Смоленской земле».[452] Смоленских князей 20–30-х годов застаем в эпицентре социальной борьбы, которая непрерывно кипела в недрах городской общины.[453] В 1239 г. князю Ярославу Всеволодовичу удалось «урядить» смольнян и посадить на столе Всеволода Мстиславича.[454] В результате межкняжеской борьбы смоленский стол перешел к роду Давида Ростиславича — его внуку Ростиславу Мстиславичу. Род этот состоял из трех сыновей — Глеба, Михаила и Федора. Князья но очереди оказываются на смоленском столе. Глеб умер в 1277 г., Михаил прокняжил недолго и скончался в 1279 г. Гораздо дольше был на смоленском столе Федор Ростиславич. Личность этого князя весьма интересна, хотя деятельность его протекала в основном вне того региона, который нас интересует. Его биография ярко отразила все основные тенденции эпохи и прежде всего усиление политического воздействия монголо-татар. Уже «в 70-х годах XIII в. Смоленск начинает признавать тяжелую руку татаро-монгольских поработителей».[455] В 1274 г. смоленский князь выступил против Литвы по приказу татарского хана.[456] Федор Ростиславич Черный — первый князь, который, судя по источникам, несет на себе уже четко выраженное клеймо татарской неволи. Правда, проявилось эти в его деятельности в соседнем регионе, но разорвать судьбы земель Руси в этот период невозможно. Федор принимает активное участие в междоусобных столкновениях, которые происходили на Руси в 80–90-е годы XIII в. Дж. Феннел подметил, что «причиной особой жестокости этой борьбы была в значительной степени политика татар и ход событий на Руси прямо зависел от колебаний маятника власти в кипчакских степях».[457] Что касается Федора, то все перипетии его участия в этой междоусобной борьбе подтверждают тезис о его зависимости от татар.[458] Подтверждают это и данные его жития, повествующего о том, что он много лет провел при дворе хана, был женат на его дочери и рассматривался ханом как его улусник и служебник.[459] В Ярославль он вернулся, захватив город силой, с помощью ордынского войска. Но стал ярославским князем Федор еще в конце 60-х годов, взяв в жены ярославскую княжну Ксению.[460] Обратим внимание на такую форму занятия стола.
Итак, ярославский князь находился в зависимости от татар. Но для характеристики власти князя Федора и других князей — его современников, важна еще одна черта, на которую не обратили внимание ни Дж. Феннел, ни советские исследователи. Речь идет о их взаимоотношениях с народными массами, прежде всего с горожанами. Летописные материалы, повествующие о событиях второй половины XIII в., свидетельствуют о том, сколь велика была еще роль городских общин и волостей в политической жизни. Можно привести летописное сообщение о съезде во Владимире, когда были «со единой стороны князь великий Андреи, князь Феодор Черный Ярославскыи Ростиславичь, князь Костянтин Ростовьскыи со единого, а с другую сторону противу сташа князь Данило Александрович Московскыи, брат его князь Михаиле Ярославич Тферскыи, да с ними Переяславци с единого».[461] Это те самые переяславцы, которые незадолго до того фигурируют в летописи: «Слышавше же горожане Переяславци рать Татарскую и разбегошася разно люди черные и вси волости Переяславские».[462] О социально-политической активности горожан Северо-Восточной Руси свидетельствуют и городские движения, которые проходили в древних вечевых формах.[463] В целом нужно полностью согласиться с исследовательницей русских летописей Л.Л. Муравьевой в том, что «на страницах летописей среди действующих лиц все чаще появлялись такие герои, как горожане — «люднее»: тверичи, москвичи, смоляне, ржевичи, проняне, дмитровцы, нижегородцы, весь народ…».[464] Добавим лишь, что они не «появлялись», а были наследием Древней Руси. Мы коснулись темы демократических традиций в Северо-Восточной Руси лишь в связи с социальным портретом Федора Ростиславича. Что же касается их бытования в Западной Руси, то сам Федор вскоре испытал их влияние на себе. Сыну покойного князя Глеба Александру удалось захватить Смоленск, причем не силой, а лестью.[465] П.В. Голубовский справедливо предположил здесь участие городской общины Смоленска.[466] Действительно, ожесточенная попытка Федора вернуть себе Смоленское княжение не увенчалась успехом. Он так и умер, не обретя его. Древнерусские городские общины не любили иметь князей «на стороне». Князь нужен был свой, на месте.
Эти факторы — внешний (в лице иноземных завоевателей) и внутренний (в лице масс городского и сельского люда) — были определяющими и на протяжении XIV в. Правда в качестве внешнего все больше выступают не татары, а Литва, с одной стороны, и быстро растущее Великое княжество Московское — с другой. Уже при Александре Глебовиче Москва захватила Можайск, а при Иване Александровиче, чье долгое правление охватывает 45 лет, великий князь Иван Данилович «послал же свою рать с Товлубием к Смоленску».[467] Мы не будем касаться темы взаимоотношений Смоленской земли с соседями в этот период, поскольку этот вопрос — тема отдельного исследования и она обсуждалась во многих работах.[468] Нам же важно отметить, как менялось положение смоленских князей, которые все больше оказывались в положении того зайца на средневековой гравюре, который олицетворял собой Смоленск, зажатый между могущественными противниками. В своей подтвердительной грамоте Иван Александрович называет Гедимина «братом моим старейшим».[469] Опираясь уже на другого литовского князя — Ольгерда, Иван Александрович пытался вернуть Можайскую волость, а в 1348 г. смоленское ополчение участвует на стороне литовцев в битве у Стравы.[470] Преемник Ивана Александровича — Святослав Иванович, ведет ожесточенную борьбу с Литвой[471] (в этой борьбе он и нашел себе погибель). Впрочем, он получил отлучение от церкви и за борьбу с Москвой.[472] После гибели Святослава Ивановича литовский князь Скиргайло посадил в Смоленске Юрия Святославича, предварительно вылечив его от ран. Последний удар по Смоленскому великому княжению нанес Витовт, который, прикинувшись третейским судьей, выманил из Смоленска князей и, арестовав, отправил в Литву.[473] Юрий Святославич, пытавшийся найти поддержку в Москве, так и не смог вернуться на Смоленское княжение и драматично закончил свою жизнь на чужбине.
Каковы были отношения между князьями того рода, который правил в Смоленской земле? Огромную роль в этих отношениях играла та волостная жизнь, которая началась еще в предшествующий период и продолжалась в новых условиях. Как известно, раньше всего от Смоленской волости отделился Торопец.[474] Торопецкий князь уже в 1169 г. упоминается отдельно от смоленского князя. Во второй половине XII — первой половине XIII в. его князья трижды оказывались на новгородском столе.[475] Но этот центр очень рано втянулся в орбиту влияния Литвы, и княжеская власть здесь была ликвидирована.[476] Пол властью Литвы он составил особый округ под правлением самостоятельного наместника.[477] Зато уже в XIII столетии выделяются новые волости, на княжениях в которых оказываются князья смоленского княжеского дома или других княжеских ветвей. Первым вяземским князем был сын Владимира Рюриковича Андрей Долгая рука.[478] Какая сила стояла за вяземскими князьями и почему выделилась Вяземская земля? На этот вопрос могут пролить свет следующие события. В 1300 г. князь Александр Глебович вместе с ополчением смольнян и братом Романом двинулся к Дорогобужу, «и оступил город, воду отнял». Тогда князь Андрей Вяземский «прииде ратью с Вяземци, и поможе Дорогобужцем, и убиша князя Александра сына», да еще и 200 смольнян убили, после чего князь Александр вынужден был возвратиться. Этих «вяземцев» надо оценить по достоинству. Ясно, что это городское ополчение, представляющее вяземскую общину. Самостоятельность вяземского ополчения, его стремление помочь дорогобужцам — все это свидетельствует о том, что вяземская земля достигла уже значительного развития. Вяземская волость теперь фигурирует в источниках. Появление в таких условиях княжения весьма симптоматично. Как и в предшествующий период, оно наблюдается там, где возникает самостоятельная волость. Общественно-политические процессы предшествующей поры шли и в это время.
Период распада Смоленской земли приходится на время после смерти Ростислава. П.В. Голубовский подметил, что споры между братьями Глебом, Михаилом и Федором — «это первый случай, когда Смоленская земля… распадается на отдельные мелкие политические единицы».[479] В это время выделился Можайск, где князем стал уже известный нам Федор Ростиславич. В XIV в. можаичи выступают как реальная политическая сила, способная постоять за свои интересы.[480]
Выделение Белой и Мстиславля, по нашему убеждению, связано с той же закономерностью. Правда, процесс уже несколько деформируется вмешательством литовских сил. Первым князем в Белой был Иван Владимирович — сын киевского князя Владимира Ольгердовича.[481] Факт его появления был связан с процессом складывания местного земства. Не случайно «того же лета Смольняне воевали Белоую»[482] — они пытались воспрепятствовать расползанию своей волости. В ответ «Олгерд воевал Смоленск, а Мьстиславль взял, а Литвоу свою в нем посадил…»[483] Смоляне пытались отвоевать город. П.В. Голубовский подметил, что само ожесточение, с которым смоляне пытались вернуть Мстиславль и подвергли репрессиям мстиславцев, свидетельствует о желании оторваться от материнской волости.[484]
Возникшие княжения были тесно связаны с интересами местных волостных общин и долгое время оставались в орбите влияния смоленского князя. В документах смоленский князь именуется великим, ставится выше, скажем, тверского и брянского, в «имени» его могут быть другие князья, так же как и в «имени» Ольгерда.[485] В другом документе: «в имени» смоленского князя стоит князь Федор Романович, князь Михаило Иванович Вяземьский.[486] Очевидно, эти князья могли входить в думу великого князя смоленского. Князь мог быть и наместником великого князя, как это было с Андреем Михайловичем.[487] В целом власть великого князя смоленского была очень велика, и литовское правительство, конечно же, не могло мириться с нею. Но надо еще и еще раз подчеркнуть, что до самого падения власти смоленских князей она была ограничена волеизъявлением народа — массами городского и сельского люда.[488]
Какова же была судьба князей и княжеской власти в XV в.? В этом отношении большой интерес представляет для нас история Мстиславского княжества, в судьбах которого «воспроизводятся все главные явления, характеризующие вообще удельный быт литовских областей старого времени».[489] В этом городе, отторгнутом от Смоленска в результате волостного дробления, постепенно прививалась литовская княжеская власть. Во время осады Мстиставля застаем здесь Коригайло Ольгердовича, который и стал, видимо, первым Мстиславским князем (этот князь погиб в борьбе с рыцарями). С 1392 г. здесь княжил Лингвень-Семен.[490] Именно с него здесь и начинается наследственная власть. Семену-Лингвеню присущи те же черты, что и всем ранним литовским князьям. Он принимал активное участие в политической жизни. Новгородская летопись сообщает о том, что «прииха в Новгород князь Симеон Олгордовиць на Успенье святыя богородици и прияли его новгородци в честь».[491] В качестве новгородского князя он присягает на верность Ягайле, который его «поставил» «опекалником мужем и людем Великого Новгорода».[492] После смерти Семена княжеский стол в Мстиславле перешел к его сыну Юрию. В 30-х годах княжение это было отнято у Мстиславских князей за то, что Юрий выступал на стороне Свидригайло. (Сигизмунд не мог ему этого простить.) Однако в 1442 г. волею Казимира Юрий вернулся в Мстиславль. Через два года, впрочем, его опять лишили стола (как участника заговора Михаила Сигизмундовича). В 1446 г. здесь получил кормление выходец из Северо-Восточной Руси Василий Ярославич Боровский. В 1448 г. Юрий вновь стал князем. Под этим годом он упомянут на сейме в Люблине в качестве посла от Литвы.[493]
От времен Семена и его сына сохранился целый комплекс грамот, которые позволяют рассмотреть внутреннюю структуру Мстиславской земли. Из грамоты Юрия, которая оказывается «ободной», т. е. подтверждает прежние пожалования, узнаем, что уже Семен-Лигвень поставил церковь во имя св. Онофрия и устроил общежительный монастырь и «подавал люди к тому монастырю с пашнями и сеножатями, данников с данью медовой». Грамота Семена носила несудимый характер: «…и тых людей монастырских нашим наместником и всим нашим заказником не судить, а ни рядить, ни детских не посылать».[494] В этой и во многих других грамотах, а по Мстиславскому княжеству до нас дошел значительный комплекс грамот, содержатся сведения о социальном организме, который значительно отличался от того, что мы видели прежде. В центре этого социального организма князь, который собирал дань с населения княжества и распоряжался ею, осуществлял и некоторые другие государственные прерогативы (в этом ему помогал соответствующий аппарат).
В одной из грамот князь Юрий облагодетельствовал пожалованиями некоего боярина Василия Толкачева, который получил в основном из двора Холхла земли и людей. Эти люди должны служить боярину так же, как служили князю, и дань давать «по тому ж, как нам давали».[495] Грамота совершенно определенно описывает то, чем мстиславский князь владел в своей земле — дворами и служилым людом.
После смерти Юрия мстиславский стол перешел к его сыну Ивану Юрьевичу. В правление Юрия и особенно Ивана формируется представление о Мстиславском княжестве как об удельном. Не случайно после смерти Ивана в 1489 г. Княжество переходит к наследникам по женской линии — жене, умершей
около 1495 г., а затем дочерям. Для понимании статуса княжества в этот период представляет интерес привилей Александра, адресованный дочерям последнего князя из рода Лингвеня. Оказывается, и Юрию и Ивану вне их родового гнезда придавались «имения и люди», которые господарь и забрал «к своей воле». Удел же теперь давался княжнам до той поры, когда «даст бог облюбенцев, княжат, которые будут ровны им».[496] Таким «облюбенцем» для одной из княжен стал князь Михаил Заславский, которому был дан привилей, подтвержденный Сигизмундом в 1507 г.
От начала XVI в. имеется довольно значительное число грамот Михаила с торжественной интитуляцией: «Божьей милостью мы…». Нельзя, однако, не видеть тех изменений, которые происходили со статусом Мстиславского князя. Не случайно, мы встречаем и такую интитуляцию: «Божьею милостью и здоровьем господаря нашего великого короля Жикгимонта…».[497] Не случайно князь дает своей супруге «против вена и венованья» не части княжества Мстиславского, а свои «выслуги» в Кревском повете.[498] Великий князь литовский все больше распространял свою власть на княжество. Тем не менее он «порадив с бояры» дает по-прежнему пожалования: «И тым людем… никоторые службы нашое… не служити, ни посощиш и подимщины и талици тыи люди не давати».[499]
В 1514 г. со своей отчиной Михаил подался в Москву, но затем вернулся.[500] Литовское правительство посчитало его не виноватым в том, что он служил Москве. «Бояре его и люди Мстиславские ему ко обороне помочни быти не хотели». По этой причине никакой «мерзячьки» литовский князь ему делать не стал. «Пусть служит, как и перед тем служил».[501] Однако наступление великокняжеского уряда, судя по всему, продолжалось. С этим, видимо, был связан отъезд Федора Михайловича в Москву, где он обязался верой и правдой служить московскому князю и его детям. На какое-то время отчина была преобразована в староство, а в 1527 г. ее Михаил получил. Но на каких правах?! «Дал… — заявляет великий князь литовский, — замки Мстиславль и Радомль, с дворы и бояры и их именьи, и с селы тых замков и со всеми люди данные и тяглые, дали есмо от нас ему в держание, до его живота».[502] Как совершенно верно подметил еще Ф.И. Леонтович, остался лишь титул князя без прежнего владетельного характера, т. е. «удельный князь превратился в простого державца-урядника господарского».[503] Однако злоключения Михаила на этом не закончились. Ряд грамот конца 20-х годов обращен уже к наместнику Яну Ильиничу, сыну брестского старосты. А что же Михаил? Ему предоставлена половина даней Мстиславских на каждый год.[504] Все прежние пожалования Мстиславских князей Онуфриевскому монастырю, начиная с Семена-Лингвеня, господарь подтвердил.[505]
Так был отлучен князь Михаил Заславский от Мстиславского удела. Но титул князя Мстиславского за ним остался. Мы застаем его среди «почета» князей в «Ухвале» (Переписи) 1528 г. Князь Михаил Иванович Мстиславский «маеть ставити к службе земской 32 кони».[506]
О других князьях Смоленской земли известий в источниках гораздо меньше. С другой стороны, они неоднократно служили объектом изучения, в том числе и в последнее время,[507] и поэтому мы остановимся на них менее подробно.
Вязьму в 1403 г. заняли литовские войска, а князей взяли в плен. Потом их вернули, и они должны были служить великому князю литовскому (со своими боярами и слугами становиться в войско) и, кроме того, ежегодно платить «посощину» в казну Смоленска. К сожалению, о княжеских правах у нас нет сведений.[508] Больше известно о их службе и пожалованиях, которые им давались.[509] Они получали в кормление волости и отчисления от «мыта». Весь XV в. разросшийся род князей вяземских служил великому князю литовскому, пока в конце столетия эти земли не отошли к Москве. Интересно, что в Москве их судьба была схожа. Вяземских князей привезли в Москву, а потом Иван III пожаловал их же вотчиной и «повелел им собе служити».[510]
Аналогично складывалась и судьба Белой. Правда, князья Бельские, в отличие от вяземских, были Гедиминовичами. Основателем этого рода был Иван Владимирович — сын Владимира Ольгердовича. Его судьба была во многом типичной. Во время событий 30–40-х годов он был сторонником Сигизмунда, потом перешел на сторону Свидригайло и попал в плен. В 1445–1446 гг. был служилым князем в Великом Новгороде.[511] За время его правления княжество постепенно приобретало характер удельного. Во всяком случае, его сыновья Федор и Семен владели княжеством «по дельницам».[512] Когда Федор бежал в Москву, «делница» его перешла к князю Семену. Но тот в 1500 г. со всей своей отчиной также перебрался в Великое княжество Московское.
В конце XV в. на территории Смоленской земли застаем ряд княжеских владений. Например, князья Жилинские. Их вотчина — одна из дорогобужских волостей. Ф.И. Леонтович был не прав, когда называл эту волость их «родовым гнездом».[513] Это явно их приобретение, как и другие господарские «данины» в поветах Смоленском, а также Виленском.[514] По «Ухвале», князь Василий Жилинский должен был ставить два коня.[515]
Здесь же на территории дорогобужской волости сидели князья Глазыны и их ответвление — Пузыны.[516] Все эти мелкие и мельчайшие князья — результат дробления прежних княжеских родов, их владения — обычные крупные земельные владения. По наблюдениям Ф.И. Леонтовича, на территории Смоленской земли во времена Казимира существовали владения соседних северских (верховских) князей — Одоевских, Воротынских, Масальских и др.[517]
Со Смоленской землей была тесно связана судьба и соседней Чернигово-Северской земли. В предшествующий период здесь шли те же процессы, что и повсюду на Руси.[518] Под влиянием волостного дробления здесь во многих центрах появляется княжеская власть, что свидетельствует о достижении местными центрами соответствующего уровня социально-политического развития, формировании достаточно мощных демократических традиций, стремлении к суверенности.
В начале изучаемого периода на роль одного из самых значительных центров выдвигается Брянск. Вполне возможно, что это связано с демографическими сдвигами, произошедшими после татаро-монгольского нашествия. Во всяком случае, ясно одно — возвышение Брянска — результат деятельности тех же механизмов, что и в предшествующий период. В 60-х годах здесь княжил сын Михаила Черниговского, убитого татарами. С 1263 г. Он — уже в Чернигове, а в Брянске неожиданно оказывается сын смоленского князя Глеба Ростиславича. П.В. Голубовский писал, что «из последующих фактов, имевших место в самом начале XIV в., можно предположить, что Ростислав Глебович был призван вечем города Брянска».[519] К 90-м годам XIII в. относится окончательное утверждение смоленского князя в Брянске. Однако утверждение, что «Брянское княжество в первой половине XIV в. было уделом Смоленской земли»,[520] представляется нам ошибочным. Смоленский князь срастался с местными волостными интересами и объективно способствовал укреплению местного земства. Не случайно в это время сюда переносится и черниговская епископская кафедра.[521] Показателем усиления брянской волости была борьба с сильным соседом. Брянский князь во главе своего ополчения в 1286 г. осадил Смоленск. В 1293 г. застаем этого князя на княжении в Новгороде. В конце 90-х годов он вновь на брянском столе. Брянский князь еще настолько силен, что ему удается противостоять литовскому натиску, но с татарами сладить было невозможно. Хан Менгутимир дал волынскому князю Льву рать и «Заднепрескыи князи все да ему в помочь Романа Дьбряньского и сыном Олгом и Глеба князя Смоленьского иныих князии много, тогда бо бяхоу вси князи в воли в Татарьскои».[522]
Эту татарскую неволю надо иметь, конечно же, в виду, изучая статус брянского княжения второй половины XIII в.
В начале XIV в. разворачиваются события, которые свидетельствуют о силе брянского земства. Смоленский князь выводит из Брянска сына Романа Дмитрия и сажает там своего сына Василия, но брянцы… хотят князя по своему выбору. В 1309 г. они призывают к себе бывшего можайского князя Святослава Глебовича, который и прогоняет своего племянника из Брянска. Василий Александрович обратился за помощью к татарам и с татарским войском пошел к городу. Разыгралась столь примечательная сцена, что ее грех не воспроизвести. Находившийся в то время в Брянске митрополит увещевал Святослава смириться и поделиться властью с Василием, на что тот отвечал: «Госполине, Брянци мя не пустят, хотят за мя головы свои сложити». Брянцы однако свои головы пожалели. Не выдержав натиска татар, они покинули князя. Святослав бился с противниками силами одного своего двора и, естественно, потерпел поражение.[523] Смоленский летописец осуждает брянцев, называет их поступок, не без оснований, изменой. Но надо учитывать, что силы были неравны.
Вокняжился Василий, но после его смерти в 1314 г. брянци вновь взяли «своего» князя — Дмитрия Романовича. Брянцы продолжали нести борьбу с соседней волостью. В 1333 г. вместе с татарским отрядом Дмитрий Романович неожиданно пришел к Смоленску.
Вечевая жизнь в Брянске не умирала.[524] Мы воспринимаем ее, правда, сквозь призму враждебного Брянску летописца, который расценивает их действия как «крамолу». «Тое же зимы злые коромолницы, сшедшеся вечем, Брянци убиша князя Глеба Святославича…»[525] По всей видимости, и литовский князь оказался на столе в Брянске в результате вечевой инициативы.[526] Во всяком случае, его вокняжению предшествовала «замятия» в городе, в результате которой и утвердился на столе литовский ставленник.
Под 1372 г. в качестве брянского князя фигурирует Дмитрий Ольгердович. В это время Брянск был тесно связан с Черниговом, князья брянские одновременно считались и князьями черниговскими, судьбы двух столов переплелись. Это обстоятельство весьма затрудняет работу историка. Так, в Любецком синодике с титулом великого князя черниговского записаны две личности — Роман Михайлович и Дмитрий. Р. Зотов считал этого Дмитрия одним из младших сыновей Ольгерда — Дмитрием Корибутом.[527] По мнению новейшего историка Ф.М. Шабульдо, это — старший Дмитрий Ольгердович, и именно он вписан в синодик. Белорусско-литовская летопись причисляет к черниговским князьям и Константина Ольгердовича. Все трое, видимо, княжили в Чернигове во второй половине XIV в., но в разное время.[528] Ф. М. Шабульдо считает, что в середине 70-х гг. Дмитрий Ольгердович княжил уже не в Брянске, а в Чернигове. Кроме Чернигова и его волости, власть его распространялась на Стародуб, Трубчевск и Новгород-Северский.[529]
Однако в 1379 г. Дмитрий Ольгердович отъехал на службу в Москву, где получил в кормление Переяславль. В 1388 г. Он вернулся и принес присягу верности. Дмитрий Ольгердович пал на Ворскле. Входил ли Брянск в сферу влияния Дмитрия-Корибута (о нем ниже), не знаем. До 1401 г. в Брянске, по всей видимости, сидел Роман Михайлович, который был одновременно наместником великого князя в Смоленске. После Романа — Александр Патрикеевич Стародубский. Затем в Брянске княжили последовательно Свидригайло, Сигизмунд Кейстутьевич и снова Свидригайло. С 1438 г. здесь сидели наместники. Известны и имена этих наместников — Юрша и Немира. В 1446 г. Брянск с другими северскими городами давался Василию Ярославичу Боровскому, но он вскоре вернулся в Москву.[530] В 1450 г. Брянск передается «в вотчину» Ивану Андреевичу Можайскому — тоже московскому беглецу. Интересно выяснить, что представляло собой внутреннее устройство брянской волости. По своей структуре она весьма напоминает Поднепровские и Подвинские волости.[531] «Послушная» грамота Казимира адресована «всем бояром Брянским, и местичом, и всим мужом бранцам»… «Дали…есмо Брянеск у вотчину… так как за нами был, а ему нам с того служити. Ино будете его послушны во всем, как самих нас, а с отчизн свои и со всего своего именья, как хто што первее того держал, служите ему. А ему вас приказали есмо с ваших именей не гнати, а ни отнимати; а в церковное ся ни во что не вступати; а суды судити по старине, а своих новых судов, а никоторые пошлины не вводити».[532] Значит, волость населена была свободным, служилым людом, который должен был нести определенные повинности. В 1479 г. был издан подтвердительный привилей. Позже Брянск вновь передавался можайскому князю. В 1494 г. упоминается брянский наместник Федор Заславский.[533] По договору этого года Брянск оставался еще за Литвой, но в 1503 г. Он перешел к Москве. При наместнике делами в земле занимался сам великий князь (об этом говорит грамота 1494 г.). Князь Андрей Кромский обращается к великому князю и просит «села пустого» в Бряньском повете. Великий князь поручил наместнику, проверив обстоятельства дела, дать село просителю.[534]
Рядом с Брянской волостью находилась Трубчевская. В домонгольский период «здесь, как и везде, кристаллизация новых волостей на поверхности исторического процесса отражалась в появлении новых княжений».[535] Среди «стран», которые принимали участие в битве на реке Калке, были «Куряне, и Трубчане, и Путивлици и киждо со своими князьями».[536] Последующая история Трубчевска весьма темна, что и позволило С.М. Кучиньскому сомневаться в генеалогических изысканиях Ю. Вольфа касательно князей Трубецких. По его мнению, в 1377 г. власть в городе принадлежала Андрею Ольгердовичу, и он в 1380 г. пытался ее вернуть с помощью Москвы. Как бы там ни было, в самом конце XIV в. здесь сидел на княжении Михаил Дмитриевич. Но, возможно, и прав С.М. Кучиньский в том, что после вездесущего Свидригайло, который княжил в Трубчевске в 1420–1438 гг., волость оказалась в ведении великого князя литовского, ибо уже сыновьям Михаила Трубчевск передавался в держание. В то время, когда князь Юрий Михайлович «бегал» в Москву, его половина передавалась пану Гринку Воловичу, затем ее держал князь Иван Чарторыйский. В 1495 г. великий князь литовский подтвердил Ивану Юрьевичу Трубецкому права на половину Трубчевска.[537] От 1499 г. известен процесс между Иваном Юрьевичем и его племянниками Андреем и Иваном Ивановичами о правах на Трубчевск, так как «дед их и его отец и отец их с ними промежи себе недельны были у отчине».[538] Ивану Семеновичу князь Казимир дал 6 коп грошей от мыта смоленского и путивльского. Сын Юрия — Иван Юрьевич в 1487–1490 гг. занимал уряд Мценского и Любутского наместника и получил 10 коп. грошей с мыта смоленского.[539]
В Стародубской волости, по наблюдению С.М. Кучиньского, первым или одним из первых литовских князей был Андрей Ольгердович. Кто сидел здесь в 80-х годах, сказать трудно. Скорее всего, утвердился один из Наримунтовичей. Правда, в первой половине 90-х годов здесь был Скиргайло. Вполне возможно, что подобно тому, как он изгнал из Киева Владимира Ольгердовича, так и из Стародуба — Патрикия Наримунтовича. В 1397 г. здесь появился Александр Патрикевевич. В 1400 г. он принес присягу польскому королю, участвовал в защите Брянской волости от рязанцев.[540] В 1406–1408 гг. здесь обосновался уже хорошо известный Свидригайло, а с 1408 г. — Сигизмунд Кейстутьевич, который в качестве Стародубского князя подписывал трактат с немцами. Здесь он был до того, как стал великим князем (до 1432 г.). Стародуб до его смерти (в 1440 г.) управлялся наместниками. В 1446–1447 г. в Стародубской волости кормился выходец из Великого княжества Московского Василий Ярославич Боровский.[541] Какое-то время на столе после него сидел Михаил Сигизмундович. В 1449 г. Казимир отобрал у него его княжество и самого выгнал. В конце 90-х годов XV в. Стародуб в составе других владений был передан князю Семену Ивановичу Можайскому («Стародуб и Гомей в вотчину»).[542] С этими земельными владениями Семен Иванович и подался служить московскому князю. По договору 1503 г. Стародуб остался за Великим княжеством Московским.[543]
Черниговская волость во второй половине XIV в. занимала не столь значительное пространство, как прежде. Первым литовским князем здесь стал Константин Ольгердович, умерший около 1390 г. Кто был здесь на княжении после него — вопрос очень спорный.[544] Волость оказалась в непосредственном ведомстве великого князя. С 1420 до 1430 г. здесь правил сам Свидригайло, а до 1438 г. — через своих наместников. После него город непосредственно отошел к великому князю и здесь сидели наместники.[545] Великий князь раздавал здесь своим боярам пожалования. Передавая в 1496 г. город Симеону Ивановичу Можайскому, великий князь отметил: «…нижьли выняли есмо на нас бояр наших… Тые нам мають служить с тых имений своих, а иные бояре мають ему служити с своих именей».[546] С этим князем княжество и отошло к Москве. Новгород-Северский со своей волостью вошел в орбиту влияния Литвы в 1363 г. Князем здесь стал Дмитрий Ольгердович младший — Корибут. В 1388 г. он присягал Ягайло от имени своих бояр и «всех землян»,[547] что в данном случае обозначает нерасчлененную массу жителей земли и является показателем в тот период слабой социальной дифференциации, Около 1393 г. за отказ в послушании Витовту Корибут утратил княжеский стол. В этом же году Ягайло присягал «северский» князь Федор Любартович,[548] однако неясно, добрался ли он до этого своего княжения.[549] Во всяком случае, вторую половину 90-х годов он провел вместе со Свидригайло в Венгрии. По мнению С.М. Кучиньского, в это время в Новгороде-Северском сидел его брат Иван Любартович. Это продолжилось до 1420 г. — до появления здесь Свидригайло. После этого мятежного князя город с областью перешел к великому князю Сигизмунду, затем Казимиру, о чем свидетельствуют пожалования великого князя.[550] Здесь сидел московский выходец — Иван Дмитриевич Шемяка. Василий Иванович вместе со своей вотчиной — Новгород-Северским перебежал в Москву.[551]
По тому же пути, что и другие волостные центры, шли в домонгольский период и такие города, как Путивль и Рыльск. И здесь появляются свои князья — литовские властители лишь подхватили эстафету. Нам известен Федор Патрикеевич Рыльский, погибший в печально известной битве на Ворскле в 1399 г. Среди сторонников Свидригайло был князь Федор Александрович из Путивля. До 1408 г. Путивль и Рыльск находились в руках Наримунтовичей. Затем Путивль стал непосредственно зависеть от тех князей, которые сидели в Киеве, а в Рыльске в это время княжил Василий Патрикеевич, умерший без потомства, после чего, видимо, город и область отошли в состав великокняжеских земель.
В северо-восточной части Северщины, в земле вятичей (верховья Оки с притоками) находились «верховские» княжества. «Верховские» князья изучаются уже так давно, что для нашей цели нет необходимости обращаться к фактической стороне дела.[552] Гораздо интереснее разобраться в сущности этой княжеской власти. Прежде всего привлекает внимание территориальное размещение этих князей. Еще Р.В. Зотов подметил, что крупнейшие волости домонгольского периода наряду с более мелкими переходят в последующий период. Вскоре после татарского нашествия в Черниговской земле появляются новые ветки княжеских родов и «удельная раздробленность доходит в XIV в. до чрезвычайности».[553] Это дробление идет в землях вятичей, в которых, как известно, так и не сформировались сильные демократические традиции, столь характерные для древнерусских городов-государств. Другой важный момент — это расположение их на тревожном порубежье. Маленькие княжества постоянно служат предметом споров соседних государств. Эти два фактора, с нашей точки зрения, надо обязательно учитывать, когда речь идет о судьбах «верховских» князей.
Отметим, что здесь удержались старые русские князья. Постепенно они перешли на службу к литовскому князю. В основном это происходит в 1405–1408 гг. во время правления Витовта. Впрочем, картина была сложнее: в ряде городов устанавливалось наместичье правление, и великий князь распоряжался этими районами.[554] Интересная черта в положении этих князей — их служба «на две стороны», о которой неоднократно писалось в литературе. Формула, «а которые князи служат тобе Казимиру королевичу из своих отчын», которую встречаем, например, в договоре Василия Васильевича, Ивана Андреевича Можайского, Михаила Андреевича Верейского, Василия Ярославича Боровского с Казимиром, хорошо отражает суть сложившейся ситуации.[555]
Мы располагаем рядом договоров, которые определяют характер отношений этих князей с литовским «центром». Приведем для примера один из образчиков такого договора: «Бил есми чолом великому князю Казимиру королевичу, иж бы мене принял у службу… мене пожаловал, принял мене у службу, по князя великого Втовътову доконъчанью. А мне ему служыти верне, без всякое хитрости, и во всем послушъному быти; а мене ему во чьсти и в жалованья и в докончаньи держати, по тому ж, как дядя его мене держал господар великий князь Витовт в честь и в жаловании. А полетнее мне давати по старине».[556]
Как подметил еще Ф.И. Леонтович, в источниках нет никаких указаний на то, что князья верховокие, подобно другим литовским князьям, принимали участие в общих делах государства и о том, что они получали от великих князей свои родовые земли и вотчины в виде пожалований и выслуг. Служебная зависимость этих князей не влияла на права их владения. Когда в актах идет речь о разделе пограничных волостей между литовскими и московскими великими князьями, то говорится о разделе самих князей, настолько они срослись со своими отчинами и «делницами».[557] Другими словами, сложившиеся условия способствовали развитию собственности князей на их отчины. Перед нами классический «удел». После 1503 г. большая часть этих княжеств отошла к Москве. Правда, верховские князья встречаются на службе у великого князя литовского и позже, но положение их уже изменится и будет подобно положению других служилых князей (они получат вотчины и «доживотья» в различных частях Великого княжества Литовского).
Посмотрим, как обстояло дело в соседней Киевской земле. Известно значение этой земли для домонгольокого периода нашей истории. На протяжении всего этого периода Киев номинально оставался главным русским городом, и многие князья считали почетным для себя оказаться на «златотканом» киевском столе. Но такая роль столицы на Днепре привела к ослаблению Киевской земли, как, впрочем, и киевской княжеской власти.[558] Уже в первой половине XIV в. здесь мы застаем княжескую власть, несмотря на все тяготы, которым подверглась эта земля от татаро-монгольского нашествия и вышеупомянутых перипетий еще киевского периода. Источники знают здесь некоего князя Федора. Князь этот, как и характер его отношений с литовским центром, всегда вызывал большие сомнения у исследователей. Тем более, что появляется он на исторической сцене в тандеме с ханским баскаком (некоторые историки по этой причине считали его ставленником татар). Сомнения относительно личности Федора разрешились после опубликования в 1916 г. «отрывков» В.Н. Бенешевича по истории церкви.[559] Новейший исследователь Ф.М. Шабульдо, опираясь на эти отрывки, имел все основания отождествить Федора с братом Гедимина[560] (т. е. Федор был ставленником литовского великого князя). Но власть его в Киевской земле была территориально ограничена и распространялась лишь на северную часть земли. Южная же часть Киевщины оставалась подчиненной ордынской администрации до середины 90-х годов XIV в.[561]
Вероятно, власть литовского князя была ограничена не только ордой, но и сохранением достаточно мощных древнерусских демократических традиций. Вот что сообщает нам белорусско-литовская летопись относительно прихода Гедимина к Киеву. Князь Гедимин, собрав большие силы, пошел «по Велице дни на князя Станислава киевского, и пришел, возмет город Оуручеи и город Житомир». Киевский князь, заключив союз с переяславским князем Олегом, с князем брянским и с князем волынским, и «собралися вси у великом множестве людей своих русских». На реке Ирпень состоялась битва, в которой «поможе бог» Гедимину. Войско русских князей было разбито, а князья киевский и брянский убежали в Брянск. Гедимин «оступит Белгород». «И горожане видечи, иж господарь их з войска побег, а войско все наголову поражено, и они, не хотечи противитися войску так великому литовскому». Затем Гедимин обложил со всех сторон Киев, и «кияне почалися ему боронити. И лежал князь великий Кгиндимин под Киевом месяц, а затым здумали межи собою горожане киевский, иж моцы великого князя не могли терпети болши того без господаря своего, великого князя Станислава киевского. И вслышати то, иж Станислав утек от Кгиндимина, и войско господаря их побито, а в них нет зоставы никаторое, а князь их ни зоставил. И они, змовившимися одномысленне, поддалися великому князю Кгиндимину, и шедши з города со кресты игумены и попы и дьяконы, и ворота городовыи отворили, и стретили великого князя Кгиндимина честно, и вдарили ему челом, и поддалися служити ему, и присягу свою великому князю… на том дали… били челом великому князю Кгиндимину, штобы от них отчизны не отнимал. И князь Кгиндимин при том зоставил и сам честно у город Киев уехал. И слышали то пригородки киевский, Вышегород, Черкасы, Канев, Путимль, Слеповрод, што кияне передалися с городом, а господаря своего слышали, иж втек до Брянска, а силу его всю побнту, и вен пришли до великого князя Кгиндимина и с тыми вышереченными пригородки киевскими подалися служити, и присягу на том дали великому князю Кгиндимину. И переяславляне слышали, иж Киев и пригородки киевскиии подалися великому князю Кгиндимину; а господарь их князь Олг от великого князя Кгиндимина убит, и они, приехавши, и подалися з городом служити великому князю Кгиндимину, и присягу на том дали. И князь великий Кгиндимин, узявши Киев и Переяславль и вси тыи вышереченные пригородки, и посадил на них князя Миндовгова сына Олкгимонта, великого князя Олшанского, а сам з великим веселием у Литву возвратися».[562] Относительно этого летописного рассказа А.Е. Пресняков непременно бы сказал, что это картинка, «взятая живьем» из древнерусских времен. Действительно, здесь имеем дело с теми реалиями, которые неоднократно встречали изучая политический быт древнерусских городов-государств. Это вече, которое выносит важнейшее решение о судьбе Киева, и здесь ясно видно, что вече — народное собрание — главный орган власти в волости. Мнение главного города земли — закон для пригородов. В летописном рассказе выступает целая система пригородов, которые следят за решениями главного города земли и поступают соответственно этим решениям. Мы наблюдаем и военную функцию княжеской власти, однако основой военной силы князя является волостное ополчение. М. Стрыйковский также сообщает об ополчениях киевлян и волынцев, на стороне которых участвовали в борьбе татарские отряды. Борьба шла с войсками Гедимина. Яркое свидетельство о прежних демократических традициях в Киевской земле имеется и в летописном сообщении 1354 г. «Того же лета поиде из Литвы в Царьград Романь чернець на митроплию, и выиде, не приняше бо его кияне».[563] Следовательно принцип суверенности городской общины распространялся еще и на церковные дела.[564]
У нас нет оснований считать, что эта ясно прослеживаемая по источникам древнерусская демократия не ограничивала в какой-то мере власть князя (тем более, что она была достаточно нестабильной). Густынская летопись под 1362 г., в связи с победой над татарскими «царьками», сообщает о том, что Ольгерд «Киев под Федором князем взят, и посади в нем Володымера сына своего».[565] Можно спорить о точной дате этого события, но 60-е годы принять можно.[566] Началось правление литовских «выдвиженцев новой волны».
Исследователи дружно и, вероятно, с полным основанием пишут о том, что Владимир Ольгердович был самостоятельным, независимым князем как во внутренних, так и во внешних делах.[567] Действительно, он, подобно другим князьям того времени, дает присягу Ягайло. В 1386 г. застаем его в Кракове. Ягайло вторично берет у Владимира Ольгердовича подтверждение своей лояльности, а в 1388 г., вероятно, по случаю восстания Витовта — в третий раз. Вскоре ему пришлось и на дело доказывать свою преданность делу Ягайло. В 1390 г. видим его во главе киевского ополчения в борьбе с Витовтом. Столь же активен Владимир и во внутренних делах, будь то церковные или земельные. Он приютил непризнанного в Москве митрополита Киприана.[568]
Интересны жалованные грамоты Владимира Ольгердовича. Вот одна из них: «Се яз князь великый Вълодимер Ольгердовичь, дал есмь святому Николе Смединьскому в дом жеребей земли Григорев Борзиловича… а идет с того жеребья полколоды меду, и полведра, а полбобьра, а полтора воска».[569] И интитуляция, и сама форма пожалования свидетельствуют о княжеских прерогативах Владимира. О статусе великокняжеской власти здесь много говорит и то, что Владимир Ольгердович чеканил собственную монету.[570]
Для понимания характера киевской государственности важен факт сохранения прежних традиций земской жизни и в это время. Мы уже говорили о киевском ополчении, которое, конечно же, генетически восходит к древнерусским временам. Интересен в этой связи и процесс перехода земли под власть Витовта. В летописном сообщении перед нами вновь предстает конституированная система пригородов, которые, судя по всему, находились в зависимости от Киева. Витовт берет Житомир и Вручий, и тогда к нему приезжает Владимир. Значит, Владимир ответствен за пригороды, к тому же их сдача представляла уже непосредственную угрозу Киеву. Уже после вокняжения Скиргайло были взяты и два других пригорода; Черкассы и Звенигород.[571]
Под давлением Витовта Владимир вынужден был уступить киевское княжение и довольствоваться незначительным Копылем. «В начале 1395 г. Скиргайло сменил в Киеве Владимира Ольгердовича и управлял… на условиях обычного для Гедиминовичей княжеского права до своей смерти» в 1396 г.[572] В списке погибших на Ворскле значится и Иван Борисович Киевский, который мог быть преемником Скиргайло.[573]
Видимо, в конце 1399 г. киевское княжение было передано князю Ивану Ольгимунтовичу Гольшанскому, происходившему из старинного литовского рода. 1 января 1401 г. в Вильно он подписал очередной акт польско-литовской унии и выдал особую присяжную грамоту польскому королю. По предположению П.Г. Клепатского, в 1408 г. вновь оказался на столе представитель прежней династии — Олелько Владимирович. В борьбе Витовта со Свидригайло он держался стороны последнего, «wiode swoje Kijany».[574] Однако в 1422 г. его уже нет в Киеве. С этого года до половины 1433 г. на столе сидел Михаил Иванович Гольшанский, причем он сначала получил воеводство из рук Витовта, а затем — Свидригайло. По приказу последнего он был утоплен в Вилии под Витебском, обвиненный в измене. По мнению М.К. Любавского, ни князь Иван, ни его премник Михаил Иванович не обладали правами суверенных самостоятельных князей. Он ссылается на то, что князь Михаил в летописи даже назван воеводой.[575] Однако, на наш взгляд, нельзя преуменьшать власть этих князей и преувеличивать степень зависимости их от Литвы. Иначе трудно понять возрождение киевского княжения в 40-е годы. В 1440 г. Киев был дан в «доживотье» князю Александру (Олелько) Владимировичу.
Что касается характера этого княжения, то в литературе высказывались диаметрально противоположные точки зрения. М.К. Любавский оценивал его как полноправное.[576] С ним был согласен и Ф.И. Леонтович.[577] М.С. Грушевский, отмечая, что Казимир давал указание Олелько по поводу земель Ивана Юршина, писал о том, что «самостийным володарем» Олелько не был.[578] В наши дни А.Л. Хорошкевич обратила внимание на то, что Казимир, оставляя за собой верховные права «господаря» в Киевской земле, называл князя Олелька Владимировича своим «братом», подчеркивая равенство с ним на иерархической лестнице.[579] Заметим также, что указание Казимира не столь уж рьяно выполнялось. Он давал его сначала устно, потом письменно, а потом еще и подтвержденья потребовал.[580] Видимо, истина где-то посередине, и княжение Олелько одно из самых самостоятельных.[581]
После смерти Олелько великий князь отказался разделить между его сыновьями Киевскую землю. Она была дана Семену «до живота», а другой Олелькович ушел «на отчину свою — Копыл».[582] Однако и Семен Олелькович — не простой наместник.[583] Сохранились достаточно многочисленные сведения о пожалованиях Олелько и Семена. Так, Олелько передал боярину Олехну Сохновичу земли но обеим сторонам Днепра.[584] В конце XV в. некий боярин Осташкович владел селищем Ерешковичи в Путивльском повете как «даниной князя Олелько».[585] Князь Федор Глинский «выслужил на князи Александре и на князи Семене» ряд владений.[586] И Олелько, и Семен раздавали «села и селища армандриту Печерьскому и бояром, и слугам, и соколником, и Татаром киевским».[587] В уставной грамоте Киевской земле великий князь обещал «не отнимати отчин и выслуг, што которые выслужили будут у великого князя Литовского и что придали князь Александр, и князь Семен».[588] Князья, видимо, обладали и другими «государственными» функциями. Так, князь Семен Олелькович высылал своего наместника, который «держал» от него Черкасы, для установления государственных границ Великого княжества Литовского.[589]
Со смертью Семена Олельковича прекратилась самостоятельность Киевской земли. «И оттоле на Киеве князи престаша быти, а вместо князей воеводы насташа», — сообщает одна из летописей.[590] Правда, Казимир хотел оставить на княжении в Киеве князя Василия — сына Семена, но паны (рада) воспротивились. Обратим внимание на мотивировку их позиции. Они указывали на то, что, переходя от отца к сыну, Киевская земля может превратиться в наследственное удельное княжество,[591] Эпизод этот чрезвычайно интересен, так как проливает свет на воззрения по поводу земельной собственности в то время. Король предоставил семье умершего князя Пинск в «хлебокормление», а «граничную землю Киев на себя взял.[592] В 1496 г. существовал проект предоставить Киев «в удел» королевичу Сигизмунду. Затея эта весьма не нравилась великому князю Ивану Васильевичу. Настолько, что он даже отписал своей дочери — супруге великого князя литовского, призывая ее убеждать мужа не делать этого.[593] Действительно, этот план не был осуществлен.
В конце XV в. на территории Киевской земли застаем владения различных князей, которым принадлежала Звягольская волость. В начале XVI в. Брягинская волость принадлежала князю Михаилу Васильевичу Збаражскому сначала до «живота», а потом с 1512 г. — «на вечность».[594] Князь Острожский владел замком Чудновым, ему же принадлежал и замок Черняхов.[595] Замок Остров с волостью во времена Витовта был у князя Митка Секиры, а после его смерти, «по близкости» перешел к его дочери Марии, бывшей замужем за князем Трабским, Мария завещала его сыну своей сестры.[596] Любечь с 1484 г. был пожалован московскому выходцу, князю Василию Михайловичу Верейскому.[597]
Трудно согласиться с Ф.И. Леонтовичем в том, что к «старым» удельным князьям киевским принадлежали князья Глинские.[598] Как раз Глинские могут быть примером князей новой формации. Неправомерно утверждение и о том, что Глинские давали грамоты, подобно другим удельным князьям. Как пример Ф.И. Леонтович приводит «отказную запись» князя Богдана Глинского и супруги его княгини Марии Пустынскому монастырю. Это типичная данная, а не жалованная грамота (здесь и удостоверители сделки и т. д.).[599]
Все эти князья — результат политического развития Великого княжества Литовского второй половины XV в. В XVI в. в Киевской земле княжеское землевладение не было развито — это море боярского и общинного землевладения.[600]
Следующая земля, к рассмотрению судеб княжеской власти которой мы сейчас переходим, — Галицко-Волынская. Нас, собственно, интересует Волынь, но до определенного времени эти земли необходимо рассматривать в единстве. История этого региона весьма интересна, так как позволяет пролить свет на один из самых темных периодов нашей истории — вторую половину XIII в. Это позволяет сделать известная Галицко-Волынская летопись. Правда, та ее часть, которая относится ко второй половине XIII в., резко отличается от так называемого предшествующего свода митрополита Кирилла. Автора свода 1246 г. интересовала внутренняя история Галицко-Волынских земель, в новой же ее части в центре внимания — внешнеполитические аспекты,[601] и все-таки кое-какую весьма ценную информацию мы можем из этой летописи добыть.
Если попытаться сформулировать суть изменений, которые происходили с княжеской властью в этот период, то следует констатировать ее очевидное усиление. Однако неотъемлемая часть этого процесса — влияние соседней татарской силы. Ремарка «тогда бо бяхуть князи русции в воли в татарьской» становится рефреном в летописном повествовании об этом периоде. Правители Орды приказывали срывать городские укрепления, участвовать в татарских походах. Но и русские князья использовали в своих целях татарские отряды. Так, в походах на Литву и Польшу Лев Данилович опирался на татар (1275, 1277, 1280 гг.).[602]
Поделиться книгой: