Помоги проекту - поделись книгой:
Андрей Юрьевич Дворниченко
Русские земли Великого княжества Литовского
(до начала XVI в.)
Предисловие
Эта книга задумывалась как продолжение увидевшего свет в 1988 г. труда о городах-государствах Древней Руси,[1] где социально-политическая история древнерусских земель прослеживалась до начала XIII в.
Это столетие стало переломным в русской истории. Руси пришлось выдержать ряд тяжелых столкновений с иноземными захватчиками, наиболее разрушительным было татаро-монгольское нашествие, приведшее к двухсотлетнему игу. Судьбы древнерусских земель сложились по-разному. На Северо-Востоке, в междуречье Волги и Оки, после периода раздробленности начался процесс формирования единого государства с центром в Москве. Новгород и его младший брат Псков сохраняли прежнюю форму города-государства, но внутри этой структуры зрели социальные антагонизмы, которые и привели в конце концов к падению этих северных республик, сделали их добычей набиравшего силы соседнего Московского государства.
Западно- и юго-западные русские земли, пострадавшие от татаро-монгольского завоевания, стали основой для формирования нового государственного образования — Великого княжества Литовского или Литовско-Русского государства. Полоцкая, Смоленская, Чернигово-Северская, Киевская, Волынская земля, Подолье — вот тот регион, изучение которого позволяет прояснить закономерности исторического развития в XIII — начале XVI в. В нашей работе предметом исследования являются социальные и политические аспекты истории западнорусского социума. Особенно важно и принципиально то, что западнорусское общество является «традиционным» в плане заимствования и продолжения древнерусских традиций. Но традиции традициям рознь. Одно дело традиция векового рабства и феодального застоя и совсем другое — традиции свободы, демократии. Нас интересуют именно эти традиции Западной Руси XIII–XV вв., которые унаследованы от Киевской Руси.[2]
Нам хотелось бы показать динамику социальных и политических отношений этого периода. Долгое время в работах наших обществоведов диалектический метод сводился к цитированию классиков марксизма, и эти цитаты кочевали по страницам монографий и авторефератов. Но дальше этого дело не шло. Настало время попытаться возродить диалектический метод. Впрочем, он всегда был присущ лучшим представителям нашей исторической науки. Вспоминаются наставления Владимира Васильевича Мавродина, любившего на каждом занятии повторять: «Никогда нельзя сказать в исторической науке, что такой-то процесс начинается с такого-то момента. Все движется, незаметно порой для глаза, перетекает одно в другое». Нам хотелось бы, чтобы эти слова стали своего рода девизом данной работы.
В. В. Мавродин — один из тех, кто содействовал нам в разработке этой темы нашей научной деятельности. Мы вспоминаем его с большой теплотой. Мы благодарны и Юрию Георгиевичу Алексееву, который со студенческих лет помогал нам советами и дружеским участием. Особую признательность мы хотим выразить Игорю Яковлевичу Фроянову, которого считаем своим учителем и который для нас всегда был и остается примером самоотверженного и бескорыстного служения пауке.
И последнее. Мы заканчиваем свой труд в период, когда наша страна раздирается противоречиями, в том числе и национальными. Мы надеемся, что этот скромный труд будет в какой-то степени содействовать осознанию истоков каждого народа, живущего в этом регионе.
Раздел I.
История Великого княжества Литовского в отечественной историографии
Приступая к написанию этого очерка, мы поневоле задумались, а нужен ли он, поскольку каждый сюжет сопровождает более или менее подробный историографический экскурс. Однако, лишь, рассмотрев отечественную историографию в целом, можно понять динамику ее развития, увидеть, как менялись взгляды историков на интересующую нас тему в общем контексте развития исторической науки в нашей стране, установить, насколько эта тема актуальна и важна.
Эти земли далеко не сразу привлекли внимание русской исторической науки. Не говоря уж об «осьмнадцатом» столетии, тщетно искать подробное изложение истории Великого княжества Литовского и в знаменитом труде Н.М. Карамзина. Русских историков более влекли земли Руси Северо-Восточной, а не Западной.
Характерна в этом смысле позиция крупнейшего русского историка С.М. Соловьева. Он писал: «. .неверно историю Юго-Западной Руси ставить наряду с историею Северо-Восточной: значение Юго-Западной Руси остается навсегда важным, но всегда второстепенным; главное внимание историка должно быть постоянно обращено на север».[3] Отечественные историки довольно долго следовали именно этому принципу.
Однако сама жизнь, политические события, самыми яркими из которых были восстания в Польше, пробуждали интерес историков к истории этого региона. Изучсние истории Великого княжества Литовского начиналось в Петербурге. Лавры пионера в этой области исторического знания принадлежат Н.Г. Устрялову. В 30-х годах прошлого столетия он заявил: «Доколе оно (Великое княжество Литовское. —
Вслед за Н.Г. Устряловым к теме Литовско-Русского государства обращаются Н.И, Костомаров. М.О. Коялович, И.Д. Беляев. В этих работах, на наш взгляд, еше много наивного, зачастую здесь просто излагались события. Однако уже тот же И.Д. Беляев сделал большой вклад в изучение земского волостного устройства, господствовавшего в Западной Руси. «Все формы и порядки новгородского устройства сохранялись в Полоцке даже при литовских князьях, вплоть до введения магдебургского права»,[6] — писал И.Д. Беляев. Отметив значительное влияние полоцких порядков на Литву, И.Д. Беляев попытался разобраться и в специфике литовского политического устройства. Он увидел ее в особенностях княжеской власти в Литве. Здесь «княжеская власть досталась литовцам же, а не пришлым князьям, как в Полоцке, следовательно, князья имели большую поддержку в единоплеменности подданных… литовские князья были богатые и сильные землевладельцы, еще до получения княжеской власти у них были целые полки слуг… следовательно, земщина не могла им грозить изгнанием, как это бывало с полоцкими князьями; княжеская власть была ограничена, но не в пользу народа, как в Полоцке, а в пользу прежних княжеских товарищей, богатых и сильных землевладельческих родов».[7]
Как видим, уже в ранних работах по истории Западной Руси возник вопрос о земском, общинном характере политического строя западнорусских земель. В этом нет ничего удивительного, поскольку к изучению этой истории приступили те самые авторы, которые убедительно обосновывали земский, общинный характер Руси киевской поры.[8] Другая важная мысль, которую находим уже в самых ранних работах по истории западнорусских земель, — мысль о мирном присоединении этих земель к Литве, но принципу «равного с равным».[9]
Однако на истинно научной основе к изучению общины приступил Н.Д. Иванишев — профессор киевского университета им. Св. Владимира. По мнению последующих исследователей, «он первый открыл следы общинного быта в пределах литовско-русского государства»[10] первый «нашел… следы существования общинно-вечевых судов…».[11] Оперируя небольшим еще по объему материалом, исследователь тем не менее сумел уловить ряд важнейших закономерностей в развитии общины, сделал любопытные наблюдения. Принципиальное значение имел его вывод о том, что «постоянно возраставшая власть помещиков, ограничивая общинные права поселян, произвела важное изменение в составе народных собраний. В XVII в. мужи-сходатаи начинают терять свое прежнее значение, уступая власть своим помещикам».[12]
В развитии историографии роль Н.Д. Иванишева очень значительна не только потому, что именно он фактически выявил роль общины. Он был талантливым педагогом, подготовившим целую плеяду учеников. Одним из крупнейших был В.Б. Антонович. В «Очерке истории Великого княжества Литовского до смерги великого князя Ольгерда» он попытался понять механизм возникновения и развития Великого княжества Литовского. Начальный политический быт литовцев был, по его мнению, достаточно примитивен: отсутствие городов, как объединяющих земских центров, полное отсутствие монархической власти. До второй половины XIII в. литовские вожди возглавляли только небольшие волости. Большое количество таких волостей группировалось вокруг центрального святилища и сословия жрецов. По мнению В.Б. Антоновича, литовцы двигались в направлении к теократическому государству, но внешние условия и прежде всего угроза рыцарских орденов ускорили процесс становления государственности и заменили мирную власть жрецов властью князей. Однако чтобы выстоять в борьбе с противником, литовцы примкнули к Руси. «Отношения в возникавшем государстве сразу противопоставляли в его внутреннем быту два народных начала», писал В.Б. Антонович.[13] При князе Миндовге он отмечает появление децентрализованных стремлений русских областей. Лишь при князе Витене и Гедимине русские земли начинают участвовать в государственной жизни… Ольгерд уже являлся проводником политических стремлений, выработанных русским средневековым обществом. Характеристика же строя русских областей Великого княжества, данная В.Б. Антоновичем, не отличается подробностью. Он лишь отмечает, что с конца XII в. заметен поворот в течении русской истории. Если в киевский период три составные общественные силы русского общества — князь, вече и дружина — находились в постоянной борьбе между собой и уравновешивали друг друга, то теперь в разных землях одерживают верх те или иные силы, что приводит к возникновению различий в развитии земель.[14]
В «Исследовании о городах в Юго-Западной России» он более подробно описал внутреннее устройство русских земель. Судя по его высказываниям, основание этого устройства зижделось на общинности, но сама она не была неизменной. «Понятие о городе в южной Руси, исходя из древнеславянского понятия общинного центра… с течением времени переходит в понятие крепости и места пребывания старосты».[15] Причину такой эволюции городской общинной жизни на юге Украины он, вслед за некоторыми польскими историками, видит в военно-феодальном порядке: «Военное устройство новозавоеванных земель и извлечение из них возможного количества боевых сил — вот задача, господствовавшая по преимуществу при первоначальном устройстве» государства. Образец для такого устройства был налицо в устройстве немецких государств, форма феодальная была применена литвинами…». Завоеванная земля отчуждалась, раздавалась на основе ленной зависимости при непременном условии военной службы. «Этим путем устанавливается на Литовской Руси особая сословная организация», которая разрушила старый земский строй русских областей. На материалах истории городских общин юга Украины В.Б. Антонович прослеживал борьбу русского общинного строя с военно-феодальным литовским порядком и сделал ряд ценных наблюдений о характере городской общинной собственности, об эволюции повинностей, изменении «внутреннего самоуправления и самосуда общины».[16] «Военное сословие сумело сначала оттянуть от общин их сельские территории, потом совершенно выделиться из общины, выработать для себя сословные нрава».[17] С целью оградить южнорусские города от окончательного упадка правительство выдавало грамоты на магдебургское право. Время его пожалования совпадет со временем упадка общинного строя жизни в каждой области. Право, выработанное на чужой почве, не могло быть, по мнению исследователя, усвоено жителями городов. В.Б. Антонович подчеркивает живучесть древних общинных порядков и под покровом магдебургского права. «Если даже в черте земель, тянувших к известному городу, возникал другой, новый город, то последний становился к первому в отношение древнего пригорода к главному городу».[18]
В работе «Киев. Его судьба и значение с XIV по XVI столетие» В.Б. Антонович проследил историю Киева и Киевской земли и показал, что уже с конца XV в. здесь зарождалось новое землевладельческое и военное сословие.[19] Однако, обозревая все сословия, на которые распалось народонаселение киевской области, исследователь отметил общую черту их взаимных отношений, что «сословия не отличаются резко друг от друга, сливаются и смешиваются между собой… Старые вечевые предания о равноправии всех жителей земли продолжают господствовать среди всех слоев населения и довольно свободно укладываются в литовские рамки, которые открывали самый широкий простор для личного дарования и личных заслуг».[20]
По вопросу об образовании Литовско-Русского государства в полемику с В.Б. Антоновичем вступил Н.П. Дашкевич. По его мнению, «и в первой половине XIII века не всегда имела место политическая разрозненность, а развивалось нечто вроде федерации, в которую входили Литва и Жмудь», а позже вошли и русские земли.[21] В отличие от В.Б. Антоновича Н.П. Дашкевич относит начало борьбы русского и литовского «начал» ко времени после 1386 г.[22] «До конца XIV столетия в Литве не было борьбы народностей, и в этой характеристической черте литовско-русской истории и должно искать объяснения образования Литовско-Русского государства и быстрого развития его».[23] Литовское завоевание не изменило общественного строя русских земель. Коснулся он и вопроса о «феодализме», в котором видел готовую форму развившегося «военного строя».[24]
Двумя выдающимися учениками и последователями Н.Д. Иванишева были специалисты в области истории права М.Ф. Владимирский-Буданов и Ф.И. Леонтович. Первый — профессор кафедры истории русского права юридического факультета Киевского университета, уже в 1868 г. выступил с исследованием, значение которого в изучении интересующей нас темы трудно переоценить, — «Немецкое право в Польше и Литве». Он пишет об общинном, земском характере общественного строя русских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского. Одна из глав его исследования так и называется: «Город земский и город мещанский». По мнению М.Ф. Владимирского-Буданова, «существенными чертами древнерусского городового устройства были следующие: во-первых, город стоит во главе земли, во-вторых, городское население составляет все новые классы тогдашнего общества без различия; в-третьих, город вместе с землею пользуется самоуправлением. Эти же черты сохраняются и в городах западной Руси ХIII—ХV вв.».[25] Но почему же, в конце концов, был разрушен этот древнерусский порядок? Каким образом общеземские права превратились в сословные и из высокого блага сделались злом? Роль такого разрушителя древнерусского строя ученый отводил немецкому праву, которое было заимствовано в XV в. «…Городовое право внесло сословную рознь в общество, которому она была до сих пор совершенно чужда».[26] Исследователь полемизировал с Н.П. Дашкевичем, а заодно и с польскими историками, по вопросу о феодализме в Литовско-Русском государстве. Он отказывался видеть в праве завоевания основу возникновения феодализма. В более поздней работе он писал: «.. объяснение феодализма здесь из факта завоевания должно быть признано также неверным, как такое же объяснение подобного явления в Западной Европе».[27]
Однако больше всего исследователя привлекла история общины. Изучая формы крестьянского землевладения в XVI в., он рисует структуру крестьянской общины и приходит к выводу, что на южных окраинах государства «общинное владение землей целой волостью с центральным городом во главе нелепо до половины XVI в. почти во всей своей первобытной посредственности… Если так было в конце XVI в., когда цехи юридического сознания возросли и когда уже потребовались грамоты на владение, то во времена более древние разграничение прав государства и общины и вовсе невозможно».[30] С воззрениями историка на место и роль общины была связана и его точка зрения на характер крестьянского землевладения. До половины XVI в., по мнению М.Ф. Владимирского-Буданова, «сельское население пользовалось всеми теми правами землевладения, какие были доступны и всем другим свободным классам, т. е. под условием исполнения повинностей».[31] М. Ф. Владимирский-Буданов изучал и крупное землевладение и «семейное право».[32]
В общем, он нарисовал широкое полотно социального строя западно-русских земель XIV–XVI вв.
Ф.И. Леонтович — один из самых плодовитых исследователей литовско-русской старины. Еще в середине 60-х годов он обратился к теме «Русская правда и литовско-русское право». Проанализировав многие положения Литовского статута 1529 г., он пришел к выводу, что институты Русской Правды получили дальнейшее развитие в литовско-русском законодательстве, а сама задача этого законодательства состояла в сохранении элементов, выработанных древнерусской жизнью. Институты же эти носили характер общинный, архаический.[33] Ф.И. Леонтовичу присуще стремление по достоинству оценить то огромное значение, какое удерживали в землях русских «начала древнего русского быта». Он также изучал и проблему «феодализма» в Литовско-Русском государстве. Ее он связал с другой — проблемой генезиса и развития этого государственного организма. Отметив, что и польские и русские сторонники феодализма исходят из теории завоевания Литвой русских земель, Ф.И. Леонтович писал: «Прибегать к завоеваниям не было никакой необходимости там, где гнетущие бытовые условия старого времени… должны были заставлять русские земли и русских князей вступать в союз, а затем и добровольно подчиняться власти сильных и энергичных литовских вождей».[34] «Лишь благодаря литовскому объединению русские области получили гарантии для спокойного развития своей внутренней жизни».[35] В трактовке литовско-русского феодализма Ф.И. Леонтович близок к М.Ф. Владимирскому-Буданову. …«Феодальный оттенок» сословных отношений в Литве объясняется вернее преемственным развитием тех бытовых условий, какие существовали уже раньше во всех русских землях», и «параллелизмом государственного устройства Руси Западной и Восточной, в период до более тесного сближения первой из них с Польшей».[36] Ф.И. Леонтович отмечал значительную децентрализацию в структуре государства. Лишь со времен Витовта начинается внутреннее объединение государства путем постепенного изживания старой удельной розни между отдельными литовско-русскими областями. Это объединение завершается к началу шестого десятилетия XVI столетия, но литовское единодержавие никогда не достигало такой силы и напряжения, как это было в Москве.[37] Ф.И. Леонтович рассмотрел некоторые государственные институты Великого княжества Литовского[38] что же касается сословного строя государства, то, по мнению исследователя, «в старых литовско-русских актах и других источниках не находим никаких непреложных указаний на присутствие в быту местных бояр и слуг каких-либо сословных элементов и признаков, намечавших собою особые прерогативы и права служилых классов и выделявших их из состава остального населения страны. Права литовско-русских бояр и слуг в сфере политической и частно-правовой жизни народа, до появления шляхетских привилеев, мало чем рознились от прав других свободных классов».[39]
В конце XIX — начале XX в. начинается новый период изучения истории западнорусских земель. Издается огромный археографический материал. Он так велик, что и по сей день оставляет прочную источниковую базу для каждого, кто пожелает заниматься литовско-русской историей.[40] Крупнейшими центрами научной мысли стали университеты. Одним из показателей развития историографии была разработка «областной» истории, т. е. истории отдельных земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского (эта работа в основном была выполнена в Киеве учениками В.Б. Антоновича). Особое внимание при этом обращалось на исторические судьбы западнорусских земель в долитовский период, но в то же время затрагивались и вопросы литовско-русской истории. Такое углубленное изучение древности с выходом в последующий период дало, на наш взгляд, блестящий результат. П.В. Голубовский изучил Смоленскую землю. Рассматривая общественный и политический быт Смоленской земли, он обнаружил, что общественным учреждениям этой земли были присущи черты общеславянской древности. Вечевые порядки продолжают жить в XV в., «но это было время уже падения веча. Боярство же окончательно отделилось от народа и стояло из-за личных выгод на стороне чужой власти завоевателей-литовцев».[41]
Во многом аналогичные выводы сделал и В.Е. Данилевич, проследивший историю Полоцкой земли до конца XIV в. Полоцкая земля, — писал он, — как известно, принадлежит к числу тех русских земель, в которых общинное начало достигло очень высокой степени развития, поглотив почти совершенно княжескую власть. Но вместе с тем изучение общинного начала в Полоцкой земле интересно и в том отношении, что в ней оно обнаружило наибольшую живучесть и в то время, как княжеская власть уже прекратилась, общинное устройство продолжало действовать по-прежнему. Таким образом, ясно, что общинное начало, так сказать, слилось с самой природой полочан и составляло наиболее существенную сторону их политического быта».[42]
Интересные наблюдения по истории общины, сословий и государства были сделаны и в других работах, посвященных отдельным западнорусским землям.[43]
В это же время изучалась не только история отдельных земель. Объектом пристального внимания со стороны исследователей становится и право. В этой области много сделали ученики М.Ф. Владимирского-Буданова,[44] подробно исследовавшие историю отдельных государственных институтов Великого княжества Литовского[45] и отдельных национальных групп.[46]
Достижения в области изучения литовско-русской истории и издание огромного археографического материала позволили перейти к обобщениям, выполнявшимся уже на новом, более высоком уровне, чем это было в предшествующий период. Симптоматично, что попытки создания таких «синтезирующих» трудов были предприняты во всех крупнейших университетских центрах — Петербурге, Киеве, Москве.
В Московском университете эта попытка связана с именем крупнейшего историка — М.К. Любавского. Истории местного управления в Литовско-Русском государстве посвящен один из его трудов — фундаментальное исследование многих вопросов «областной» жизни этого государства.[47] Истории центрального управления посвящена его работа о Литовско-русском сейме.[48] Переработав собственный материал, М.К. Любавский в 1910 г. издал «Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно». В чем же суть его концепции? Приступая к изложению, он дает определение значения западнорусской истории. Оно, по мнению М.К. Любавского, заключается прежде всего в том, что эта история в известном смысле является прямым продолжением истории Киевской Руси. Вот почему «ретроспективного уяснения» разных черт древнейшего, так называемого киевского, периода русской истории следует искать главным образом в позднейших данных литовско-русской истории. «Говоря вообще — изучение литовско-русской истории является одним из средств к углублению понимания русского исторического процесса в древнейший его период. По мнению М.К. Любавского, необходимо изучать этот пласт истории и для того, чтобы понять феномен Люблинской унии, понять суть отличий развития Московской Руси и Литвы.[49]
Эволюция Литовского государства представляется М.К. Любавскому в следующем виде. В XII — начале XIII в. у литовцев существовали мелкие общественные союзы, получившие в русских источниках русское название волостей. Во второй половине XIII в. в разбитой на мелкие общественные союзы Литве образовалась крупная политическая структура — великое княжество под властью Миндовга и его ближайших преемников. Одновременно с этим государством, по мнению М.К. Любавского, родилась и значительная земельная аристократия.[50] Анализируя процесс присоединения русских земель, историк приходит к выводу о том, что «сила оружия в данном случае имела второстепенное значение. Литве сравнительно легко было захватывать раздробленную Русь. Мало того, под давлением внешних опасностей западнорусские земли сами должны были идти в объятия Литвы».[51] С этим положением вполне можно согласиться. Но вот мысль о том, что «объединение западнорусских земель вокруг Литвы было повторением того, что происходило на той же западнорусской территории в IX — начале Х в.»,[52] вряд ли можно принять; на наш взгляд, ситуация с того времени значительно изменилась.
М.К. Любавский проследил процесс развития политической структуры Литовско-Русского государства. Последнее в XIV в. в сущности состояло из конгломерата земель и владений, объединенных только подчинением верховной власти великого князя. Это государство являлось симбиозом нескольких политических организаций. Исследователь скрупулезно рассматривает политическую структуру Литовско-Русского государства, ее особенности, региональные различия. Как истый государственник, он преуспел в вопросах генезиса и политического устройства государства. Об этом свидетельствует и его рецензия на книгу Ф.И. Леонтовича, в которой он высказывает ряд замечаний по поводу смешения разных политических организмов в Литовско-Русском государстве.[53] Исследуя княжескую власть, он убедительно доказывает, что князья в областях выступали не столько в качестве сонаследников государства, сколько как военачальники и правители. «В преемстве великокняжеского стола не заметно только действия одного фактора — известного обычая, известного права».[54] Анализируя развитие сейма Великого княжества Литовского, политическую борьбу в Литовско-Русском государстве, рост шляхетских привилегий, М.К. Любавский приходит к выводу, что уния не создала строя Литовско-Русского государства, но закрепила результат его предшествующего социально-политического развития. После издания привился 1447 г. (он был первым общеземским привилеем) в Литовско-Русском государстве установился политический строй, имеющий много сходного со средневековым западноевропейским феодализмом.[55]
М.К. Любавский занимался и историей русских земель. Он отмечает их силу, консолидацию. «Со времен киевской эпохи население западнорусских областей представляло из себя не разбитую народную массу, над которой легко было властвовать из центра, а ряд довольно крупных и компактных обществ, имевших своих вождей и руководителей и бывших в состоянии постоять за свои права и интересы».[56] Это единство держалось за счет военнослужилых землевладельцев областей, от которых зависело местное крестьянство. Землевладельцы объединялись в местные ополчения и на местных вечах, или сеймах. Автономия русских земель опиралась па сильный солидарный класс землевладельцев — князей, панов и бояр. Картине, нарисованной М.К. Любавским, в данном случае присуща статика. Складывается такое впечатление, что специально историей киевского периода М.К. Любавский никогда не занимался. На наш взгляд, надо прослеживать события не только от литовского периода к киевскому, но необходимо и движение в обратном направлении. Нельзя заниматься историей Литовско-Русского государства, пренебрегая реалиями истории киевского периода.
Впрочем, такого рода воззрения М.К. Любавского могли быть следствием гипертрофированного «государственного» восприятия исторического процесса, что совершенно очевидно из его трактовки общины. В своем «Очерке» он отрицал древность общинной организации. В рецензия на труд М. В. Довнар-Запольского, посвященный волостной общине, он писал: «Итак, все признаки изображенной автором автономной организации — волости — говорят за то, что эта организация не архаическая, а сравнительно поздняя, хотя и с некоторыми архаическими чертами», «поземельный строй сельской общины был развалинами древнего общинного землевладения, а простым результатом развития заимочного землепользования и землевладения».[57] В устах государственника М.К. Любавского особый оттенок приобретают слова: «Его (М.В. Довнар-Запольского. —
Крупным вкладом в изучение литовско-русской истории было и творчество М.В. Довнар-Запольского. Его магистерская диссертация о государственном хозяйстве Великого княжества — это своего рода энциклопедия государственной жизни целого региона Восточной Европы. По мнению исследователя, хронологически русское влияние является в государстве не только более ранним, чем польское, но и по своему влиянию в области государственной (не говоря о языке и литературе) оно более значимо. Главная же особенность образования Литовского государства в том, что обстоятельства рано вызвали к жизни государственные начала — в противовес вотчинным порядкам собственно Литвы и земскому строю русских областей.[62] М. В. Довнар-Запольский выстроил следующую схему государственного развития Великого княжества Литовского. К середине XIII в. возникает государство, появление которого было обусловлено внешними причинами. Во главе его стал один из родовых князей — князь-вотчинник. Однако быстрого перехода вотчинных отношений в государственные не произошло. Что касается присоединения русских земель, то правы здесь были М.Ф. Владимирский и Ф.И. Леонтович — оно в целом мирное, но все-таки картина была сложнее, чем они полагали. Присоединение земель шло разными путями: одни земли присоединялись путем дипломатических переговоров, другие — после борьбы на договорных началах, а третьи — несомненная добыча литовских князей.[63] Обстоятельства присоединения обусловили различия во взаимоотношениях литовского правительства с различными частями своего государства. Государство представляло собой, по мысли М.В. Довнар-Запольского, федерацию, в которую с русской стороны входили удельные княжения и земли. Если Литовское княжество в узком смысле этого слова (т. е. земли Аукштайтии и приросшие к ним русские земли Черной Руси) князья считали своей вотчиной, то с другими частями государства устанавливались договорные отношения. Государство строилось на договорных началах.[64] Однако можно заметить разницу в отношениях к удельным княжествам и землям. «Политика по отношению к землям однообразнее и устойчивее, чем к княжениям», — пишет исследователь. Это объясняется тем, что «вольные общины (имеются в виду Полоцк, Витебск, Смоленск, Киев, Жмудь. —
Одну из работ М.В. Довнар-Запольский посвятил крестьянской общине.[72] Он нарисовал своего рода типологическую схему развития общины в западнорусских землях, причем общины до сих пор мало изученной — волостной. Его труд в этой области — отправная точка для каждого, кто начинает заниматься историей западнорусской общины.
На Украине работал один из крупнейших знатоков интересующих нас проблем — М.С. Грушевский. Этим проблемам он посвятил два тома своей знаменитой истории Украины — Руси (четвертый том посвящен политическим отношениям). До XIII в. историк не замечает у литовских племен следов сильной политической организации — ее создал только Миндовг. При Гедимине литовское правительство вступает на путь собирания русских земель. Причем завоевания не было, а было именно собирание «рассыпанной части киевской державы».[73] Государственный строй Великого княжества Литовского был в XIV в. весьма схож с государственным строем Древеней Руси. Литовское правительство давало землям широкую автономию. Ликвидация княжеской власти на местах при Витовте — шаг к централизации, но до полного уничтожения автономии было еще очень далеко. Эта система напоминала федерацию, но не настоящую федерацию, так как до середины XVI в. не было выработано форм представительства земель в центральных органах власти.[74] Отчего же произошли потом в строе Литовско-Русского государства радикальные изменения? Тут М.С. Грушевский обращается к проблеме крупной земельной собственности и феодализма. Он отмечает, что были сторонники рецепции феодализма. Были и историки, которые ее отрицали, но распространяли на древнерусский период условность и ограниченность земельной собственности характерные для литовского периода. Ученый полемизирует с тем и с другим направлением. По его убеждению, верховное право государя — результат долгого, но естественного развития в новых условиях, сложившихся в рамках Литовско-Русского государства, а вовсе не принцип, с самого начала положенный в основу отношения к земельной собственности.[75] Новые условия — это постоянная внешняя опасность, которая, в свою очередь, вызывала необходимость постоянной военной службы. Для этого требовалось и новое войско. Все это подметил и Довнар-Запольский, но считал, что в Древней Руси было пешее ополчение, а в новых условиях нужно было конное войско.[76] С точки зрения М.С. Грушевского, и в Древней Руси ополчение было конным, но оно не годилось для далеких и частых походов и озабочено было только интересами своей земли.[77] С течением времени основой военного дела и стала земельная собственность, но это, в свою очередь, приводило к значительным изменениям в недрах русского общества. Росли и оформлялись сословия, увеличивались силы местного боярства. Следствием этих процессов был упадок политической деятельности общины. В результате — боярские «сеймы» пришли на смену древнерусскому всенародному вечу. М.С. Грушевский подметил ошибку М.К. Любавского, для которого сеймы были непосредственным продолжением вечевых собраний Древней Руси.[78] Первичная целостность и односословность земель слабела. Большую роль тут играло административное дробление, введенное литовским правительством. Но еще больше разрушали прежнее единство перемены в общественной организации, в частности, введение магдебургского права. М.С. Грушевский убедительно критикует М.К. Любавского, который фактически не замечал таких сдвигов и настаивал на цельности земель и в поздний период.[79] М.С. Грушевский приходит к выводу, что суть общественно-политической эволюции государства — утрата древнерусского наследия. Но государственное наследие Древней Руси прослеживается вплоть до середины XVI в., отсутствуют классовые и сословные границы.[80]
То же самое он отмечает и непосредственно в сфере управления. И в Галиции, и в Литовском государстве распадаются, теряют значение и сходят на нет древнерусские «уряды». Только в Галиции, вошедшей в состав коронных польских земель, это происходит в течении столетия, а в Великом княжестве Литовском в течении нескольких столетий.[81] Процесс же разложения волостной старины начался, по М.С. Грушевскому, еще до литовского периода.[82]
В Петербурге были свои традиции изучения Литовско-Русского государства. Не избежал увлечения этой тематикой и К.Н. Бестужев-Рюмин.[83] Ему принадлежат замечательные слова, от соблазна привести которые трудно удержаться: «Чем более будет изучаться история Западной Руси, тем яснее и нагляднее будет выступать перед нами Русь Киевская, тем яснее и нагляднее станет самое объяснение великорусского племени и его последующей истории. Из многообразия отдельных и как бы противоречащих явлений встанет тогда величавый облик русского народа».[84]
Конкретными проблемами истории Великого княжества Литовского занимались С.А. Бершадский, В.Г. Васильевский и его ученик — И. Лаппо. Складывалась своего рода школа изучения западнорусской истории. Вот почему не вызывает удивления, что этой историей заинтересовался и такой выдающийся ученый, каким был А. Е. Пресняков. В то время, когда М.К. Любавский готовил к изданию курс своих лекций, прочитанных им в Московском университете, в стенах Петербургского университета А.Е. Пресняков читал свой курс, посвященный истории Западной Руси и Литовско-Русского государства. Судьба этого курса была менее счастливой (он увидел свет лишь спустя тридцать лет). Уже автор предисловия (Н.Л. Рубинштейн) подметил, что большой заслугой А.Е. Преснякова было как выделение отдельной темы о русских землях в составе Литовско-Русского государства, так и непосредственное изучение их судеб.[85] Действительно, истории земель-аннексов, как они назывались и дореволюционной историографии — одной литовской (Жмудь) и шести русских (Полоцкой, Витебской, Смоленской, Киевской, Волыни, Подолии), была посвящена отдельная глава. По мнению А.Е. Преснякова, социально-политические отношения в этих землях развивались на почве древней русской традиции. Новая литовская власть выступала наследницей русской княжеской власти, не изменяя но сути местного строя социальных отношений и управления. Но кто находился под этой властью? На первое место А.Е. Пресняков поставил бояр,[86] Он считал, что и повода нет «поднимать вопрос о сохранении непрерывной традиции боярского землевладения и местного значения боярства от времен киевских к литовским».[87] Забегая вперед, скажем, что, но нашему мнению, это одно из досадных заблуждений почтенного историка.
Но заслуга его и в том, что он наметил эволюцию «боярского класса». Правовое определение его происходит при Витовте — в первые десятилетия XV в. Но этот же момент связан со значительным изменением самого состава боярского класса. Утрата самостоятельной роли «удельных князей» привела к превращению измельчавших Гедиминовичей и Рюриковичей в крупных землевладельцев — вотчинников. К этому слою боярства примкнули владетельные роды крупных литовских панов, а также верхи боярства русских земель (это позднейшие «паны хоруговные»). Землевладельческое боярство, уцелевшее в кризисе XIII–XIV вв., по Преснякову, начинает приобретать системообразующую роль в западнорусской истории.[88] Но А.Е. Пресняков тут же на авансцену истории выводит еще одну силу: «И долго остается устойчивым традиционное значение города как центра земли». Исследователь подметил, что и в XIV–XV вв. города практически не приобрели новых черт специфического центра жизни городского общества.[89] Городская область — земля-княжение — со временем преобразовывается, меняя внутреннее свое строение. Медленно сходят на нет вечевые собрания. Со второй половины XV в., с развитием шляхетских привилегий нарастает обособленность сословий, однако этот процесс обособления сословий развивается постепенно. «Эта промежуточная стадия, — по мысли А.Е. Преснякова, — весьма существенна, хотя бы потому, что, с одной стороны, указывает условия разложения старого единства городских вечевых общин, преобразившихся в сословно-расчлененную единицу, а с другой — на те бытовые, выработанные самой жизнью условия, которые дали содержание тем заимствованиям из немецкого и польского права формам, в которые вылился новый сословный строй. Этим последним уясняется и значительно ограничивается ходячее представление о «заимствовании» в Западной Руси иноземных форм сословного строя».[90] Эта, приближающаяся по своей отточенности к формуле, мысль А.Е. Преснякова — блестящий образчик его проницательности и строгой логики. Фактически ученый наметил пути изучения процесса перерастания древнерусского, общинно-волостного строя в новый, сословный. Но основное внимание, как представитель «государственного» направления, он уделяет государственности, политическому строю. Этим сюжетам в его работе отводится главное место. Государственность литовская, зарождающаяся во время Миндовга, подтачивается «сильной раздробленностью отношений на живой основе первобытных отношений, постепенно формируется в борьбе сепаратизмов, под влиянием внешней опасности».[91] Время конца XIII — первой половины XIV в. можно назвать временем завершения здания, заложенного Миндовгом.[92] Ученый подметил, что тяжелые внешние условия обусловили создание сильной военной организации — отсюда связь военного дела и военной службы с землевладением.[93] А.Е. Пресняков изучает процесс территориального роста государства, намечает этапы в этом процессе. Суть его — собирание земли через объединение власти, В его размышлениях о развитии государственного строя привлекает эволюционный момент. Он приходит к выводу об элементах самодовлеющей государственности в организации отдельных земель и о слабости развития основ общей государственности так называемого Литовско-Русского государства. Принципиально важен его вывод о том, что Литовское княжество окрепло в общественно-политическом единстве, выразившемся в организации сейма.[94] 1492 г. А. Е. Пресняков считает гранью двух периодов в истории государства, так как основной принцип средневекового государственного правления — активная роль монарха, личное его участие в делах правления сводились привилеем (изданным в этом же году) на нет.[95]
До 1917 г. выходит ряд первых работ В.И. Пичеты. Основной работой была известная «Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве».[96] В ней проанализированы процессы, которые выходят за хронологические рамки нашего исследования, но в первой части своей работы, изучая Литовско-Русское государство накануне реформы, он дает сжатую, но весьма насыщенную характеристику соцнальной структуры Литовско-Русского государства. Взяв за основу проблему связи населения с господарскими дворами, В.И. Пичета высказывает свое мнение зачастую более убедительно чем его предшественники, по всем категориям сельского люда земель Великого княжества Литовского, исследует эволюцию повинностей крестьян.[97]
20-е годы — весьма непростой период в развитии отечественной историографии. Прежние мысли, идеи, находки историков, сделанные до 1917 г., продолжали жить и даже развиваться. Но внешние обстоятельства для работы историков изменились не в лучшую сторону. Последние страницы исторических сочинений, выполненных в традициях дореволюционной исторической науки, зачастую дописывались далеко от Родины, в эмиграции, на базе научных центров Праги и Варшавы, Белграда и Берлина.[98]
В нашей стране историки все больше отходили от изучения интересующей нас тематики. Переломными стали 30–40-е годы. Занимаясь еще какое-то время некоторыми частными вопросами, исследователи перестали стремиться к обобщениям. В 1940 г. сложившуюся ситуацию хорошо передал В.И. Пичета в рецензии на недавно вышедшую работу А.Е. Преснякова: «Остается пожелать, чтобы скорее была написана марксистская история Великого княжества Литовского, необходимость в которой давно ощущается».[99]
В конце 50-х годов была предпринята попытка создать подобного рода сочинение. Это книга В.Т. Пашуто об образовании Литовского государства. Внимание историка сосредоточено па собственно литовских землях, однако в ряде важных и существенных вопросов он обращается и к характеристике русских земель. Работа содержит источниковедческий и историографический разделы. Автор гиперкритически оценивает дореволюционную русскую и довоенную польскую и литовскую историографию. Конкретно-исторические его наблюдения сосредоточены в основном в третьем разделе монографии. Исследование выполнено по «классически» марксистской схеме, сначала экономические отношения, потом политические. Уже при изучении экономических отношений В.Т. Пашуто пишет о «крепнущем трудовом общении литовцев и славяно-русов» и видит в этом общении основу «синтеза» производительных сил.[100] Останавливаясь на значении для литовской экономики тех русских городов, которые до 40-х годов XIV в. попали под власть Литвы, он отмечает, что «старая историография запутала этот вопрос потому, что была связана предвзятым мнением о бессловности русских городов».[101] Между тем старина этих городов предшествующего киевского периода может вполне изучаться на материалах истории этих городов, но «в этой старине ясно видна известная по источникам ХI–XIII вв. феодальная боярско-вечевая структура власти, окрепшая под эгидой Литвы».[102]
Изучая процесс «становления феодальных отношений» В.Т. Пашуто полемизирует с В.Б. Антоновичем по поводу борьбы русского общинного порядка с военно-феодальным строем литовского государства. «В свое время общинный строй был и там и здесь», — пишет исследователь. Соглашаясь полностью с этим положением, мы все же непременно заинтересовались бы вопросом о степени развития общинного строя в Литве и Руси. Впрочем, В.Т. Пашуто решал этот вопрос однозначно. К моменту включения русских земель в состав Литвы в них господствовал феодализм, что сочеталось с использованием общинных институтов. Русскую общину того времени В.Т. Пашуто не изучает, ограничившись ссылками на работу А.Я. Ефименко. Вообще, упор делается на развитие «феодализма». В.Т. Пашуто отмечает следующие особенности литовского феодализма: Литовское государство было на том этапе, когда уже существовал развитый аллод, и потому не было узурпации власти общинной знатью. Ввиду этого в Литве длительное время существовала категория лично свободного крестьянства, подчиненного великому князю. Отсюда и сильная великокняжеская власть, что якобы признается всеми историками. Длительное существование аллода в представлении В.Т. Пашуто причудливо уживалось с верховной собственностью на землю великого князя.[103]
Другой особенностью феодализма в этих землях, по мнению В. Т. Пашуто, был «синтез литовских и белорусских общественных отношений». Захват русских земель позволял литовским князьям сохранять земельный фонд в собственно литовских землях, а русские земли раздавались в держание. Так на смену аллоду приходила более зрелая форма феодализма — пожизненный бенефиций.[104]
Что касается политического строя, то его развитие представлялось В.Т. Пашуто в следующем виде. С конца XII до начала XIV столетия в литовских землях проходил общественный переворот, который был облечен в форму политической борьбы за утверждение литовской монархии. Этот переворот происходил в условиях развития аллода, а потому полное возобладание сеньории, с присущим ей иммунитетом, растянулось на ряд столетий. Незавершенность аграрных преобразований — характерная черта литовского общества.[105] Для восстановления ранней истории литовцев В.Т. Пашуто использовал историю пруссов, у которых существовала конфедерация земель. Такой союз был и у литовцев, что было равнозначно государству. «Развитие государства продолжалось в направлении укрепления великокняжеской власти».[106] Смена, зачастую насильственная, по мнению В.Т. Пашуто, князей не может свидетельствовать о нестабильности княжеской власти, так как за князьями стояли «общественные силы» в лице нобилитета, в угоду которому князья осуществляли свою политику.[107] Политическую структуру Литовского княжества с присоединенными русскими землями он, вслед за М.В. Довнар-Запольским, характеризует как федеративную.[108]
Мы довольно подробно остановились на работе, которая и хронологически и территориально захватывает нашу тематику лишь частично, так как ее значение очень велико, поскольку она носит характер «государственного заказа», претендует на то, чтобы «подвести итог» и дать незыблемые решения тех или иных проблем. Работа полезна значительным материалом источников и историографии, но, содержа заранее заданную схему, она устарела во многом больше, чем исторические труды второй половины прошлого века.
Тем не менее в области изучения литовско-русской истории тема была на долгое время «закрыта». Выводы В.Т. Пашуто уточнялись и развивались. Историки занимались более поздним периодом, делая лишь некоторые экскурсы в XIV–XV вв. Данная тематика была отдана на откуп «общим» изданиям, но слишком общим, чтобы внести что-либо новое в изучение темы. Это нашло отражение и в общественном сознании. В отличие от дореволюционного периода читающая публика ныне имеет весьма смутное представление о том, что такое Великое княжество Литовское и какую роль в нем играли древнерусские земли.
В 1987 г. увидела свет книга Ф.М. Шабульдо. Автор поставил перед собой задачу исследовать древнейшую Киевскую и Волынскую земли, а также формировавшиеся в рассматриваемое время Подольскую и Черниговскую. Представляет определенный интерес первая глава исследования, в которой изучается присоединение юго-западных земель к Великому княжеству Литовскому. Что же касается «основных черт общественно-политического устройства земель», то эта глава вносит мало нового в изучение темы. Причина не только в приверженности автора к отжившим уже стереотипам, но и в том, что он ограничил себя очень узкими хронологическими и территориальными рамками, что не позволило заметить эволюцию социально-политического устройства русских земель Великого княжества.[109]
В общем, в 1982 г. А.Л. Хорошкевич имела все основания сказать, что в сферу монографического исследования до сих пор не попала история западных и юго-западных земель Древнерусского государства на протяжении XIV — начала XVI в.[110] Сама же А.Л. Хорошкевич больше всех сделала для изучения этой темы. По разным изданиям и архивам она выявила и опубликовала материал по истории Полоцкой земли, составивший несколько выпусков «Полоцких грамот», — весьма интересного и полезного источника для изучения земель Великого княжества Литовского. На основе этого материала еще в 1974 г. она защитила докторскую диссертацию о социально-экономической истории Северной Белоруссии в XV в., где, помимо изучения экономического развития Полоцкой земли, большое внимание уделялось и сословной структуре этой одной из крупнейших земель в составе Великого княжества Литовского. Она же написала раздел в монографии об исторических судьбах русских земель после татаро-монгольского нашествия. В этом разделе специальная глава посвящена сословиям и повинностям. А.Л. Хорошкевич предприняла попытку реконструкции сословного строя русских земель, изучила основные повинности их жителей. Наблюдения А.Л. Хорошкевич привлекают внимание постоянными обращениями к Московской Руси. Однако в меньшей степени это относится к установлению связи с предшествующим периодом.[111] Так, в этой же главе имеется высказывание об общине: «Долго сохранялся общественный институт, сложившийся несколькими веками раньше — община»,[112] но с какими общинными формами древнерусского периода связана западнорусская община, исследовательница не уточняет.
А.Л. Хорошкевич отмечает, что в изучаемое время «формы классовой борьбы сельского населения были очень близки в различных древнерусских землях»,[113] однако саму эволюцию форм социальной борьбы не прослеживает. Вполне справедливой представляется мысль о том, что на территории Украины и Белоруссии действующим оставалось право древнерусского времени.[114] Однако развитие хотя бы основных моментов права осталось за рамками работы.
В разделе, посвященном политическому строю, содержится много интересных и верных, с нашей точки зрения, мыслей. В целом же, отмечая несомненные достоинства работы А.Л. Хорошкевич, нельзя не обратить внимание и на отсутствие динамики в изображении социальных процессов.
Постепенно развиваясь, отечественная историография литовско-русской старины достигла своего апогея в первые десятилетия XX в. Ученые разрабатывали самые разные вопросы, появлялись различные концепции, возникали дискуссии, порой весьма острые. Другими словами, шло нормальное, естественное развитие исторической науки. Кто-то из дореволюционных исследователей так образно определил сложившуюся ситуацию: рядом с мощным историографическим древом по изучению Северо-Восточной Руси выросло живое, с ветвистой кроной древо изучения Западной Руси. В 30–70-х годах нашего столетия это древо засохло или, во всяком случае, достигло близкого к тому состояния. Изучались лишь отдельные проблемы, а те достижения, которые мы можем отметить, связаны с изучением материальной культуры.[115] Проблемы истории общины, сословий, государственности стали фактически «белым пятном».
Мы хотели бы лишь оживить то древо, о котором только что шла речь. В науке совершенно необходимы споры, дискуссии, диаметрально противоположные точки зрения, но страшная для науки формула умолчания должна быть разрушена.
Есть и еще один историографический аспект, который заставляет нас обратиться к изучению западнорусских земель. Это те достижения, которые в последние годы сделаны в области изучения Киевской Руси. Профессор И.Я. Фроянов разрушил многие предвзятые схемы, которые существовали в советской историографии, и нарисовал, как нам представляется, наиболее адекватную картину социально-экономического строя Киевской Руси.[116] Новый подход к истории Киевской Руси позволяет под новым углом зрения взглянуть и на историю западнорусских земель XIII — начала XVI в.
Раздел II
Община
Очерк первый.
Община и общинники Западной Руси XIII–XVI вв.
Начать эту главу уместно с некоторых соображений теоретического характера. Речь идет о трактовке общины в современной историографии. Община, как известно, «термин широкого диапазона, применяемый иногда синонимично с термином, "коммуна"».[117] Действительно, при использовании этого понятия есть опасность чрезмерно широкой трактовки, что может привести к утрате конкретно-исторического его содержания. И все-таки применительно к истории России понятие «община», с нашей точки зрения, трактуется слишком узко, бытование некоторых общинных организмов отрицается без всяких на то оснований. Речь идет прежде всего о городской общине. Сошлемся хотя бы на последнюю дискуссию, которая шла на страницах журнала «Вопросы истории». Один из ее участников выразился весьма категорично: «Не существует ни одного весомого доказательства бытования общинного строя в древнерусских городах».[118] Это высказывание отражает тенденцию отрицания общины, существующую в отечественной историографии.
Представители этого направления проходят мимо многих исследований, посвященных городской общине. В европейской исторической науке, в частности в германской, со времен Г.Л. Маурера общинная структура и управление принимаются за основу городского строя. Среди последователей Маурера эту точку зрения наиболее полно обосновывал Г. Белов.[119] Присоединились к этой точке зрения и К. Маркс с Ф. Энгельсом, интересовавшиеся древностью. К. Маркс отмечал общинное начало в быту древних городов, где «община существует в наличии самого города и должностных лиц, поставленных над ним».[120] По словам Ф. Энгельса, «сельский строй являлся исключительно марковым строем самостоятельной сельской марки и переходил в городской строй, как только село превращалось в город, т. е. укреплялось посредством рвов и стен. Из этого первоначального строя городской марки выросли все позднейшие городские устройства.[121] Современные исследования западноевропейского города подтвердили наблюдения исторической науки прошлого века. Ранний город в Западной Европе «конституируется на основе маркового права и марковых обычаев». Город вместе с «заповедной милей» представлял ту городскую марку, которая выделилась из более обширной сельской марки.[122] Городская община обнаружена и в Южной Европе, где она стадиально предшествовала городской коммуне.[123] Она существовала и в самых различных регионах Азии и Африки.[124]
Традиции изучения городской общины существуют и в советской историографии. Еще М.Н. Покровский писал о новгородском вече как о совещании пяти общин, союз которых составлял Новгород.[125] М.Н. Тихомиров одну из глав своего труда так и назвал: «Крестьянские и городские общины».[126] Я.Н. Щапов установил принципиальную однородность городских и сельских общин Древней Руси.[127] К выводу о том, что древнерусский город представлял собой в сущности территориальную общину, пришли Ю.Г. Алексеев и Л.А. Фадеев.[128] Эта историографическая традиция была продолжена в трудах И.Я. Фроянова.[129] И традиция эта выглядит вполне естественной на фоне обширного сравнительно-исторического материала.
Проведенные исследования позволяют выделить родоплеменную стадию в развитии древнерусской городской общины. Это период IX–Х вв., когда города строились на родоплеменной основе.[130] Это были, по терминологии Ф. Энгельса, города, ставшие «средоточием племени или союза племен». Городская община той норы имела в основном аграрный характер. Власть была трехступенчатой: военный вождь — князь, совет племенной знати — старцы градские и народное собрание — вече. Такая система общинного управления в равной мере характерна для городов как Запада, так и Востока на наиболее ранних этапах их развития.[131] Подобно городам древнего мира, древнейшим русским городам было присуще и такое явление, как общинный синойкизм.[132]
В XI в. ранняя городская община, в IX–Х вв. существовавшая в форме архаического города-государства, трансформируется в иную стадию — волостную общину. Процесс такой перестройки общественных отношений имел в ряде районов взрывной характер. Он вызвал значительные изменения в городских общинах. Исчезают «старцы градские» — старая родоплеменная знать, видимо, исчезнувшая с борьбе с новой знатью. К тому же времени относится и явление «переноса» города, которое некоторые исследователи связывают с «новой, более активной стадией феодализации».[133] Скорее всего «перенос» города — одно из проявлений сложного процесса утверждения территориальных связей, пришедших на смену родоплеменным отношениям.[134] «Перенос» города не менял его общинной сути, а сама община приобретала черты территориальной. Свидетельство тому — кончанско-сотенная система — сложная община, состоявшая из концов и сотен.[135] Самым низшим звеном этой структуры являлась уличанская община. Система общинного управления включала князя, посадника, тысяцких, сотских. Но главным звеном его было вече — собрание всех свободных общинников, которое и решало все важнейшие проблемы политической жизни. Существовало городское общинное и индивидуальное землевладение. От городской общины главного города зависели общины пригородов. Городская община главного города была тесно связана с волостью. Основой военной силы волости было ополчение главного города, в которое вливались рати всей земли — волости. Кончанским устройством городская община главного города была тесно связана с землей и в плане административном. Наконец, это был центр культурной и религиозной жизни волостной общины. Процесс становления волостной общины продолжался с XII до начала XIII в.
Таким образом, городская община XII — начала XIII в. — автаркичная гражданско-территориальная община обладающая набором общинных признаков, концентрирующаяся в городе и принимающая форму города-государства.[136] Приобретение общинной формы государством получило и соответствующее теоретическое обоснование.[137] Городская община, по нашему определению, органически вписывается в те типологические ряды, которые выстраивают наши историки и этнографы, когда изучают историю общины, ее эволюцию во времени.
Вот какими соображениями хотелось нам предварить рассмотрение вопроса об общине на территории древнерусских земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского. Удастся ли обнаружить здесь такую «глобальную» общину? Федеративный характер государственного строя Великого княжества Литовского позволял сохраняться экономическим и политическим отношениям древнерусского периода. Это обстоятельство общепризнанно в дореволюционной историографии.[138] Так мыслят и советские историки. В.Т. Пашуто, например, писал: «…структура русского города периода феодальной раздробленности может прекрасно изучаться на материалах истории Полоцка, Витебска, Смоленска, Киева и других городов в пору их подданства Литве. Эти города, в основном, сохранили свои институты, ибо литовское правительство интересовалось прежде всего их фискальным, торговым и военным значением, и в остальном руководствовалось формулой, мы старины не рухаем…" Старина подтверждалась и охранялась уставными грамотами и господарскими листами».[139] О практике «сохранения автономных русских княжеств в составе Великого княжества Литовского и Русского» писал И.Б. Греков[140] и другие историки.[141] Дореволюционные историки, принадлежащие к различным школам и направлениям, были единодушны в одном — том, что в литовском государстве долгое время существовал городской строй, возникший еще в Древней Руси.[142] Еще в 1926 г. В.И. Пичета упомянул о слабом «отделении города от волости как об одном из результатов недостаточно глубокого влияния торгового капитала на хозяйственную жизнь Полоцкой земли и небольшой разницы в занятиях населения города и волости».[143] Несмотря на наличие модной в 20-е годы концепции торгового капитала, нам совершенно ясно, что В.И. Пичета писал о том же явлении, о котором шла речь и в дореволюционной историографии. В 30-х годах проблема древнерусского городского наследия фактически перестала волновать историков. Дело ограничивается упоминаниями и эпизодическими замечаниями.[144]
Наше внимание привлекают прежде всего северо-западные области региона, ведь исследователи давно отмечали здесь сохранение древних общинных порядков, мыслили их как единое целое.[145]
Действительно, еще в XI–XII вв. здесь сформировались развитые городские общины, на базе которых и возникли города-государства.[146] Что представляли они из себя в интересующий нас период? Сохраняются ли характерные для городов-государств черты?
Отметим прежде всего, что сохраняется социальное единство главных городских общин и лишь постепенно, о чем подробно сообщают источники, происходит распад этого единства.[147]
Сохраняются и такие яркие черты, присущие древнерусским городам-государствам, как социально-политическая активность горожан, суверенность городской общины. В ту бурную эпоху эти черты проявлялись, например, в военной сфере. Интересны события, связанные с именем князя Менгайло. Он собрал войско и пошел на Полоцк, где «мужи полочане, ополчившеся полки своими, и стретили их под Городцом».[148] Тогда Менгайло «побил мужов полочан наголову».[149] В 1262 г. В походе новгородцев участвовали и полоцкий князь Товтивил, а «с ним полочан и Литвы 500».[150] В 1258 г. «приидоша Литва с полочаны к Смоленску и взяша Воищину на щитъ».[151] В 1270 г. князь Василий Ярославич пугал новгородцев тем, что «идетъ Ярослав на Новьгород съ всею силою своею, и Дмитрии с переяславци, и Глеб съ Смолняны».[152] Таким образом совершенно очевидно, что во второй половине XIII в., по сравнению с периодом Киевской Руси, как летописная терминология, так и суть явлений не изменилась.[153] Под 1263 г. псковский летописец повествует о том, как литовцы «убиша добра князя Полотского Товтивила, а бояры полочьскыя исковаша и просиша у полочан сына Товтивилова убити».[154] По мнению В.Т. Пашуто, здесь фигурируют лишь бояре.[155] С этим трудно согласиться. Если «исковаша», действительно, бояр, то сына Товтивилова «просиша» у «полочан» (обобщение «полочан» указывает на всю городскую общину Полоцка).
«Хроника Литовская и Жмудская» под 1268 г. Повествует о князе Гинвиле, который «з псковяны и з смоляны воевался долго о граници прилеглые».[156] Основной силой войска Довмонта также были псковские, полоцкие и витебские горожане. Вот почему они «стривожили по забитью пана своего Довмонта».[157] Гедимин двинулся на Жмудь лишь, когда все войска «литовские и новгородские с полочаны до него сгягнулися».[158]
Ситуация не меняется и в XIV в. В 1341 г. Ольгерд «подоима брата своего Кестоута и моужъ своих литовских и видблян и приеха во Плесков».[159] Вскоре они «поеха прочь съ своими литовники и с видъбляны». Тот же псковский летописец сетует на то, что в 1348 г. князь Андрей Ольгердовнч «с полочаны в оукраины пригнавше, без вести повоеваше неколико сел Вороначской волости».[160] Эти свидетельства зафиксировали тог факт, что и в XIV в. городские общины, подобно древнерусским, были весьма активными в военной сфере и определяли исход военных действий. Не случайно в договоре 1386 г. с польским королем Владиславом и с Скиргайло смоленский князь Юрий Святославич клянется «и со Ондреем Полоцким и с Полочаны миру не держати, а ни сылатися».[161] Весомость его словам придает то, что целует он крест «за всю свою братью и за свою землю и за свои люди».[162] Такого рода клятва весьма важна для князей Владислава и Скиргайло, так как воинственность смольнян проявлялась тогда в полной мере. В 1359 г. «смольняне воевали Белоу»,[163] а в 1365 г. «смольняном бысть розмирие с Литвою, многаа литовскаа места повоеваша».[164] В 1386 г. Ольгерд «собрав воя многы и подвижася в силе тяжце и поиде к Москве ратию».[165] С ним была и «смоленская сила».[166] Воспользовался Ольгерд «смоленской силой» и во время другого похода на Москву.[167] Что скрывается под «смоленской силой», становится понятным из летописной записи, которая повествует о том, как Дмитрий Иванович «собрав всю силу русских городов и с всеми князми русскими совокупеся пошел на Тверь». С Дмитрием Ивановичем были «князи мнози кождо от своих градов с своими плъки». Среди них был и Иван Васильевич Смоленский со «смоленским полком».[168] Ополчение Полоцкой земли участвовало в историчекой битве на Куликовом поле, а мстиславский, смоленский и витебский полки принимали участие в битве под Грюнвальдом и сыграли в ней весьма важную роль.[169] Количество примеров можно было бы еще умножать.[170] Можем сослаться на труд М.А. Ткачева, который пришел к выводу о функционировании городских ополчений на протяжении длительного времени. «Что касается иммунитета ополчений Полоцкой и Витебской земель и их военных функций, то они со всей наглядностью демонстрируют разительную независимость от центральной, княжеской власти»,[171] — пишет М. А. Ткачев.
Не вызывает сомнении тезис о том, что «не шляхетское «посполитое рушение», не отряды наемников, а вооруженные народные массы были истинным щитом и мечом Отечества».[172] Весьма убедительно ученый анализирует историю военных ополчений в Белоруссии с XIII по XVIII в. Но, с нашей точки зрения, суть эволюции военного дела не только в том, что во второй половине XVIII в. структура и организация обороны городов Белоруссии стали приходить в упадок.[173] Ополчения XIII — начала XVI в. существенно отличались от ополчений XVII–XVIII вв. При всей архаике в этой области ополчения периода XVII–XVIII вв. — явление уже другого времени, когда древнерусские города-государства, государства-общины претерпели коренные изменения. Отличие прежде всего в том, что изменилась сама общественно-политическая ситуация — шел процесс формирования сословного государства. Тем не менее ополчения Белоруссии и Украины XVI–XVII вв. генетически восходят к городским ополчениям Киевской Руси. Современные историки, изучившие города этого региона XVI–XVII вв., вполне правомерно считают наличие городских ополчений одним из крепчайших связующих звеньев между городами этой эпохи и предшествующего времени.[174]
При таком участии городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья в военных делах неудивительно, что в их руках сосредоточивалась и дипломатическая деятельность. Достаточно сказать, что большинство документов, приведенных в фундаментальном издании, подготовленном А.Л. Хорошкевич составлено от имени всей городской общины — «мужей полочан», а позже «бояр, местичей и всего поспольства». Тут мы также имеем возможность установить факт преемственности и теснейшую связь с традициями Древней Руси. Так, например, в 1264 г. был заключен мирный договор между ливонским магистром и Ригой, князем Герденем, полочанами и витеблянами.[175] В 1281 г. «витьбляне жалобися на рижан».[176] В уже упоминавшейся присяжной грамоте смоленского князя дается обещание «не держать миру с Андреем Полоцким и с полочаны». То, что полочане здесь фигурируют рядом со своим князем, но независимо от него, — весьма симптоматично.[177]
Неизменной ситуация остается и в XIV в. В 1388 г. Был заключен договор между «местерем и орденом и рижскими ратманами», с одной стороны, и великим князем литовским, его боярами, епископом полоцким и городом Полоцком и Витебском — с другой.[178] В 1400 г. договор был заключен с Витовтом и полочанами,[179] в подписании договора Свидригайло с немецким орденом участвовали городские общины Киева, Чернигова, Полоцка, Витебска и других городов.[180] Это, без сомнения, указывает на значение городских общин.[181] Подобные факты неоднократно зафиксированы в источниках, поскольку договоры с Ригой постоянно возобновлялись и служили правовой основой оживленной торговли западнорусских земель со своим соседом.[182]
Естественно, что городские общины правили и посольства. Так, в 1352 г. великий князь Семен Иванович «поиде ратыо к Смоленску». Когда он подошел к Вышгороду, к нему прибыли послы Ольгерда. Он отпустил их с честью, а сам «поиде ко Угре». Здесь и «сретоша его послы смоленьскые с челобитими о любви».[183] Характерно, что в этой ситуации смоленские послы фигурируют наряду с литовскими послами. В такой же ситуации видим смоленских послов в договорной грамоте между князем Ольгердом, смоленским великим князем Святославом Ивановичем и московским великим князем Дмитрием Ивановичем.[184] В 1381 г., когда князь Скиргайло стоял под Полоцком с «немечкою ратыо», «прислаша Новугороду послы полочане, просяще к себе помощи».[185] Полоцкая грамота сообщает, что горожане из Полоцка «послали несколько своих послов… в Ригу».[186] Другие грамоты гласят: «А такеж послали есмо до вас слугу городского на имя Тулубея…». Грамота призывает верить ему, ибо то что он будет вещать рижанам, «есть наше слово всего места».[187] В другой раз послами едут «шляхотный муж пан Семен Григорьевич» и мещане.[188] В 1456 г. «прииде ис Смоленска к великому князю на Москву владыка Смоленьский Мисаил со многыми местичи Смоленскими бити челом ему».[189] Когда в городских общинах наметилось достаточно четкое размежевание между боярами и другими категориями населения, то послов стали отправлять «от бояр брата своего пана Сенька Радьковича, а от мещан братью нашю Евлашько Федорович Кожьчиц и Зенова Буцька с нашими речьми, приказанными ими от нас».[190]
Социально-политическая активность и суверенность городских общин проявлялась не только во внешнеполитической сфере, но и в делах внутренних, в частности в области финансов, торговли, суда. Городские общины осуществляли контроль, и за земской кассой (скрынькой), городская община ведала поступлением доходов и выдачей сумм.[191] Пока городская община была единой, она самостоятельно распоряжалась городской казной. Так было не только в городских общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья. но и в соседнем Новгороде.[192] Однако со временем, по мере расслоения городских общин, и в этой сфере начались неурядицы. Вот почему жалованная грамота Казимира 1486 г. постановила: «…аж бы с бояр два обраны, а с мещан два, а с дворян два, а с поспольства два, а дали бы им тую скриню под чотырма ключами, где тая помочь мает збирана быть: боярский ключ, местьскиии ключ, а дворанъскиии ключ, а с поспольства ключ. Аж бы тые один без другого до скрыни не ходили…»[193] Полоцкий привилей содержит сведения о «важнице», бывшей в общем заведывании городских бояр и мещан, для сбора платы с «ваг» ежегодно избираются по 2 боярина и по 2 мещанина.[194] Грамота Василия III Смоленску, сохранившая многие архаические традиции без изменения,[195] провозглашала: «Также есьми пожаловал Смольнян мещан и черных людей весчим, с которого товару весчего напреде сего».[196] Как видим, в этой области бояре были оттеснены мещанами и черными людьми. Факт этот тем более показателен, что магдебургское право было введено в Смоленске лишь в 1611 г.
Изучение общинных властей позволяет понять тот характер социально-политической активности населения, о которой речь шла на предшествующих страницах. Как и в период Киевской Руси, вече здесь — верховный орган правления. Этот тезис нет необходимости доказывать, и с ним согласно большинство отечественных историков. Еще А.Е. Пресняков отмечал, что и «сеймы начала XVI в. — зто собрания не шляхты, а бояр и мещан главного города, стало быть, не сеймы, а веча».[197] А вот мнение нашего современника Г.В. Штыхова: «Полоцкое вече как орган власти, в котором могло принимать участие основное население города — ремесленники и купцы, — существовало на протяжении нескольких столетий, вплоть до принятия в городе магдебургского права».[198] Таким образом, для нас сейчас гораздо важнее выяснить функции, состав и эволюцию вечевых собраний городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья этого периода.
Вече обладало правом контроля за деятельностью местной власти. Здесь жило и функционировало древнерусское право «призвания» и изгнания князей. Имеющийся в нашем распоряжении материал свидетельствует о ярких реминисценциях общинно-княжеских отношений, существовавших в Дрсвней Руси. Однажды, когда литовские паны «зъехалися до Тарнова» и решили «поднести на панство Войшелка», то «полочане, новгорожане, городняне, подляшане и мозыряне зчожалися одностайными голосами на котгрегоколвек з сынов Данила короля русского Лва».[199] А вот что произошло в Полоцке в 1380 г.: «Даст великий князь Якгаило Полтеск брату своему Скиргайло, и полочане приняти его не хотели на Полтеск».[200] В 1401 г. «прияша Смольняне князя своего Юрия Святославича на княженье, а княжа наместника Витовтова князя Романа Бряньского убиша».[201] Такого рода инициативу наблюдаем в Смоленске и в 1440 г. Тогда был призван смольнянами князь Юрий Лингвеньевич.[202] Князь Свидригайло «прииде на Полътеск и на Смоленск, князи русские и бояре, земля посадили князя Свидригайло на великое княжение Русское».[203] Пол землей подразумеваются прежде всего жители городов — горожане-местичи. Именно они имеются в виду, когда летописец сообщает о том, что Свидригайло «с князми своими русскими и з бояры и со всею землею русскою и силою пойдет на Литву.»[204] О том, что главные городские общины участвовали в избрании князей, свидетельствует и летописная запись под 1440 г., где говорится, что «вся земля Литовская и грады Русские избраша себе князя великого Казимира».[205] Количество примеров можно было бы увеличить, но думаем, что и приведенных материалов достаточно для того, чтобы убедиться в существовании здесь древнерусской традиции общинно-княжеских отношений. Более того, эта традиция распространяется и на часть наместников, воевод. Можно говорить о том, что они были преемниками княжеской власти предыдущего периода. «Преемственность эта, — пишет А.Е. Пресняков, — в свою очередь освещает исторически возникновение двух явлений, связанных с воеводской должностью: 1) стремление населения смотреть на воеводу как на местную власть, связать ее е местными интересами и 2) стремление перенести на нее свое старинное право призыва, признания и отвержения княжеской власти».[206] Действительно, в грамоте 1503 г. Витебской земле находим следующее постановление: «Також им нам давати воеводу по-старому, по их воли и, который им будет нелюб воевода, а обмовят его перед нами, ино нам воеводу им иного давати, по их воли; а приехавши воеводе нашему к Витебску, первого дня целовати ему крест к витебляном на том, штож без права их не казнити по вадам ни в чем».[207] Статью такого же содержания обнаруживаем и в полоцком привилее 1511 г. Ситуация будет еще яснее, если вспомним, что новгородцам так и не удалось добиться от великих московских князей такой привилегии.[208] Вероятно, такое правило действовало и в Смоленской земле.[209] Источники свидетельствуют, что эти статьи не были пустой декларацией. Так, жители Витебска заявили, что они не хотят иметь воеводой Ивана Богдановича Сапегу из-за «тяжкости и кривды» и поэтому бьют челом, «абы его милость (король Сигизмунд) водле прав и привилеев предков его милости и его милости самого, дал им нового воеводу». Сапега был выведен из Витебска.[210]
Нет смысла затушевывать роль княжеской, а затем воеводской власти, поскольку она безусловно выступала в качестве самостоятельной политической силы. Сейчас же нам важно отметить тот факт, что город, городская община по-прежнему в духе древнерусской традиции влияли на княжескую, а затем на воеводскую власть.
На вече обсуждались вопросы о привилегиях, которые собирались требовать у великокняжеской власти,[211] а также мероприятия, которые великокняжеская власть думала проводить в землях. «…А застав нам в Полтеск никоторых Полочанам николи не давати без их воли», — гласит уставная грамота Полоцкой земле.[212] Обсуждались и податные отношения. Когда господарь «жадал помочи з места Полоцкого для потребизны», земское вече в полном составе обсуждало вопрос о распределении и раскладке «этой помочи…».[213] Именно вече контролировало земскую «скрыню». В «скрыню» шли доходы и от бобровых гонов, которыми также распоряжалось вече. «Вече могло налагать на население подати, платы, предназначавшиеся на городские нужды, серебщизны, поборы местские…».[214] Вече главного города издавало уставы для всей земли,[215] решало вопросы о городской земельной собственности.[216] Одна из важнейших прерогатив вечевых собраний — решение дел внешней политики. Достаточно сказать, что все грамоты полоцкие изданы от имени «мужей полоцких», «бояр, мещан и всего поспольства» — веча. Решались на вече и дела торговые, как например, вопрос о таможенных отношениях между смольнянами и полочанами.[217]
Каков же был состав вечевых собраний? Современная исследовательница А.Л. Хорошкевич пишет: «Хотя в Полоцке даже во второй половине XV в. собиралось вече, на котором решались вопросы, касавшиеся внутреннего управления городом и «всему поспольству» принадлежало право внешних сношений города с Ригой и другими городами, орган, который осуществлял их, был очень аморфным».[218] Заметим, что он и не мог быть иным, ведь вече — народное собрание, и обычно все дееспособное и правоспособное население городской общины собирается по звуку вечевого колокола, чтобы решать проблемы, волнующие всех. Это «мужи полоцкие», затем «бояре, мещане и все поспольство». Более того, у нас есть все основания говорить о том, что на вече, как и в древнерусский период, пребывали обитатели пригородов и сельские жители. Так, например, грамота Казимира Пскову гласит о жалобе «бояр, мещан и всей земли».[219] Грамота 1481 г. была Составлена на вече «от бояр полоцких и от мещан и от всей земли».[220] «Вси волостные люди» фигурируют и в другой грамоте.[221] Известные уставные грамоты составлялись по просьбе «всей земли».[222] Летопись, пусть и поздняя, рисует нам картину вечевого собрания. «Учувши то (нападение литовского князя — А. Д.
Мы пока не обнаружили конкретных данных о выборах епископов в этот период, но на основании ретроспективного материала можно думать, что эта древнерусская традиция сохраняется в землях Верхнего Поднепровья и Подвинья. В грамоте 1562 г. сообщается о том, что после смерти архиепископа полоцкого Григория Воловича полоцкие бояре, шляхта, мещане и все поспольство полоцкое избрали архиепископом монаха Предтеченского монастыря Арсения Шишку.[231] Прав, видимо, И.Д. Беляев, полагавший, что в Полоцке «архиепископ избирался землею, подобно тому как архиепископ новгородский избирался новгородской землею, то есть вечем».[232] Следует иметь в виду, что в западнорусских землях эта традиция сохранялась весьма долго. Так, Макария избрали во львовские епископы «яко духовные и шляхта и мещане, так и все поспольство».[233] Привлекает внимание и то, что «мещанские общества многих городов и местечек до времен самой унии удержали право заведывания своими церквями и выборами к ним священников».[234]
По-прежнему, подобно тому как это было в древнерусский период, огромную роль в жизни городских общин в XIII–XV вв. играли соборные церкви. Соборные церкви главных городов-земель были местами хранения важнейших документов — уставных грамот. В соборную церковь «полученная грамота передавалась после прочтения ее на площади…».[235] «Вся земля витебская поведала перед нами, что пришли злодеи из великого Новгорода, покрали у них церковь Богоматери, и в этой церкви и привилей их украли».[236] Здесь же сохранялись и все прочие предметы, представлявшие общественный интерес.[237] Как и в период XI–XII вв., в соборной церкви хранились эталоны мер и весов, столь важные для городских общин, ведущих оживленную торговлю. На городской печати Полоцка была надпись: «Печать полоцьская и святое Софии».[238] Храм св. Софии был патрональным храмом города, независимым от архиепископа, и городская община контролировала земли св. Софии.
Что это были за земли? «По-видимому, в Полоцке, как и в Новгороде, существовала разница между собственно владычными землями, пожалованными или купленными архиепископом и фондом государственных земель, поручавшихся собору св. Софии и владыке, — пишет А.Л. Хорошкевич.[239] А.Л. Шапиро на новгородском материале сравнивал эти категории владычных земель с дворцовыми и государственными землями Московского государства.[240] Б.Д. Греков писал, что новгородские государственные земли были отданы св. Софии, «покровительнице всего Новгорода, подобно тому как в Афинах все государственные имущества считались собственностью богини Афины».[241] В Полоцке эти земли носили особое название софийских, в отличие от земель собственно владычных.[242] Когда произошло это разделение? По мнению А.Л. Хорошкевич, «один из этапов этого разделения относится к концу XIV в., когда церковь св. Софии стала символом городской независимости, а владыка потерял свою роль в управлении городом», но оставался одним из крупнейших феодалов.[243] Тут следует вспомнить, что св. София стала символом независимости и суверенности города-государства еще в предшествующий период,[244] а владыка своей роли в управлении не потерял, во всяком случае она не стала ни больше, ни меньше. Но вот то, что архиепископ становится крупным землевладельцем, — правильно. В этой связи совершенно верным представляется замечание А.Л. Хорошкевич о том, что роль софийских владений сокращалась параллельно падению роли города в социальной и политической жизни земли. Один из этапов постепенного превращения государственных земель собора св. Софии во владычные приходится на конец XV — начало XVI в., когда исчезают остатки городского самоуправления древнего типа, унаследованные от времен независимости, когда церковь св. Софии теряет все свои государственные функции, а ее печать заменяется новой (ее употребление началось одновременно с введением Магдебургского права).[245]
Городская община контролировала церковную организацию и в других ее звеньях. В уставных грамотах находим статью: «…а церковные домы присмотряти старостами городскими».[246] По мнению М.Н. Ясинского, авторитетного исследователя грамот, «эти старосты выбирались прихожанами отдельных городских приходов для надзора как за зданием самой церкви, так ровно и за домами и усадьбами, принадлежавшими церкви и находившимися в городе».[247]
Итак, видим, что церковь занимает в волостных общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья то же место, что и в древнерусский период.[248]
В городских общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья можно обнаружить и другие элементы управления, уходящие своими корнями в Древнюю Русь.[249] В домонгольский период здесь существовала кончанско-сотенная система.[250] Есть все основания говорить о том, что она сохранялась и в последующий период. Правда, пока у нас нет сведений о посадниках в это время, но А.Л. Хорошкевич обратила внимание на употребление термина «посадник» но отношению к бурмистрам г. Риги, что, по ее мнению, свидетельствует о сохранении в самом Полоцке вечевых традиций.[251] Это может свидетельствовать и о том, что такого рода институт какое-то время существовал и в Полоцке. Не был ли «староста места» в Смоленске наследником древней посадничьей власти? Что же касается сотен, то свидетельств об их сохранении столь много, что здесь, даже не требуется специальных доказательств. Факт функционирования сотенной системы в городах Западной Руси признается всеми современными исследователями средневекового белорусского и украинского города.[252] Причем, если в Северо-Восточной Руси сотские становятся органом княжеской власти и встречаются в сельской местности, то здесь они с определенными модификациями сохраняются в прежней ипостаси. Это общинные власти, их прерогативы распространяются из главного города и на сельскую местность. Такого рода сотских встречаем, например, в Торопецкой земле.
Материал о социально-политической активности горожан Верхнего Поднепровья и Подвинья в ХIII–XV вв., сохранение сотенной системы свидетельствует о том, что основой города была здесь по-прежнему община. Показателем общинного характера городов Верхнего Поднепровья и Подвинья в этот период является и городское землевладение. «Города этого региона в значительной степени, как и раньше, сохраняли свой сельскохозяйственный характер, то же самое можно сказать и о местечках».[253] С этим положением следует согласиться, об этом свидетельствует и — материал о городском землевладении XIV в. Полоцкое евангелие рисует нам горожан-вкладчиков, чьи вклады были в нем зафиксированы. Что это было за землевладение, видно хотя бы из следующего вклада. Некто Иван Никонович, «Дементьев сын», «отходя сего света», дает св. Троице «три места ролейная на великом поли, да поженька, да луг на Полоте, да огород оу старом городе, да полъ-гумна».[254] Другой вкладчик дает «сельце на Просмужьци свою отчину и дедину».[255] Таковы же вклады и других вкладчиков. Думаем, что здесь вполне возможны аналогии с тем псковским материалом, который выявила и опубликовала Л.М. Марасинова.[256] Эти материалы изучены в труде Ю.Г. Алексеева.[257] Рисуемый грамотами персонаж — «мелкий вотчинник крестьянского типа, не эксплуатирующий постоянно чужого труда, но вотчинник-горожанин, не входящий в сельскую территориальную общину». «Назвать такого владельца феодалом в собственном смысле можно только с очень большими натяжками», — пишет Ю.Г. Алексеев.[258] Думаем, что это и не требуется, ибо член городской общины, владеющий участком земли им еще и не был. Более подробные сведения имеются для XV в., когда конституируется мещанство и мещанское землевладение. Мещанское землевладение и генеалогия мещан Полоцка внимательно изучены А.Л. Хорошкевич. Вслед за другими учеными исследовательница отметила древность мещанского землевладения и небольшие размеры владений мещан. Мещане носили родовое имя на «-ич» (Варушиничи, Теличиничи, Козичи и др.) и долго сохраняли патронимию.[259] Следует заметить, что подобная картина присуща и Смоленску. При этом важно то, что и черные люди были землевладельцами. М.В. Довнар-Запольский обратил внимание на обширные земельные реквизиции в Смоленской земле после известного выступления смольнян в 1440 г. Но его мнению, были реквизированы земли участников смоленского веча. Но вече было организовано черными людьми.[260] Значит, реквизировались земли черных людей.
Нам представляется, что в основном все жители городской общины в этот период были землевладельцами. Землевладение легко совмещалось с торговлей и ремеслом. Этот вывод подтверждается более поздними данными, например Полоцкой ревизией 1552 г. В. Панов, внимательно проанализировавший материалы ревизии, пришел к выводу, что в юридическом отношении население Полоцка было объединено в однородную мещанскую массу, неоднородную в экономическом плане. Землевладение, будучи атрибутивным признаком члена городской общины, разнится по своим размерам. Были землевладельцы из наиболее состоятельных кругов, землевладельцы-середняки и землевладельцы-бедняки.[261] Мещанское землевладение сохранялось и в последующий период.[262]
Каково же происхождение городского землевладения? Источники, которыми мы располагаем, позволяют проводить аналогии с тем, что было в Псковской земле. Ю.Г. Алексеев, изучивший данные по Псковской земле, сделал вывод о том, что «в вечевых городах-землях, наряду со скупкой земель у смердов-общинников, существует еще один вариант генезиса мелкой вотчины — распад коллективной собственности горожан».[263] Именно этот процесс, по нашему мнению, и шел в Смоленской и Псковской землях. У нас нет данных, занимались ли мещане «обработкой земли сами, или прибегали для этого к труду рабскому или феодально зависимому».[264] На раннем этапе выделения индивидуального городского землевладения, видимо, нет оснований говорить о применении труда феодально зависимого населения, поскольку тогда мещане пользовались трудом челяди-рабов.[265]
В это время, как и в древнейший период, прослеживается и коллективная собственность — альменда общины. «Земельная собственность мещан дополнялась общегородской на леса, выпасы и рыбные ловли вокруг города»,[266] и одна из форм этой общегородской собственности — земли св. Софии.[267] Уставная грамота Полоцкой земле сообщает о «местских пущах»,[268] а грамота на магдебургское право — о лесах («за три мили круг места»),[269] которые принадлежали городской общине. Общинную альменду находим и в Смоленске даже в более поздний период.[270] Об общинных выпасах речь идет и в полоцкой грамоте, «где переж добытки свои пасывали, ино и ныне добровольни, без всякого изгабанья, там же паствити будут…».[271] Прав 3.Ю. Копысский, который отмечает, что землевладение выступает здесь «не только частным достоянием отдельных горожан, но и как структурный элемент социально-экономической жизни города в целом».[272] Городское землевладение было явлением старым, уходящим своими корнями в глубь веков.[273]
В северо-западном регионе и в XIV–XV вв. продолжало сохраняться то волостное единство, главенство центрального города над волостью — вся та система отношений, которая сложилась в регионе в XI–XII вв. Здесь долго живет термин «волость» в своем прежнем значении.[274] «Волость Полоцкая», «волость Смоленская», «волость Витебская» — обычное выражение документов того времени.[275] Понятие это ясно расшифровывается грамотой 1387 г. Это Полоцк «со оусемн тыми месты и городы и волостми и людии, оусею тою землею, што коли тягло и тягнет к городу Полоцку».[276] Следовательно, это система пригородов которые стоят во главе волостей, а сами «тянут» к главному городу. Нам понятна постоянная формула дипломатических документов XV в.: «А что городы и волости Смоленские, то бы было к Смоленску».[277] Не случайно и то, что, как и в древнерусский период, термин «полочане», «смольняне», «торопчане» и т. д. обозначает не только жителей этих городов, но и население всей земли. Чего стоят, например, «полочане земли полоцкой».[278]
Это уже замеченное нами единение городов и волостей доподнялось тем, что города-государства по-прежнему имели свои границы, рубежи. Во второй половине XIII в. князь Гинвил «з псковяны и з смоляны воевал ся долго о границы прилеглые».[279] Другой полоцкий князь «мел теж войну для сполных границ з смоленщаны, и с князем витебским, и з с псковяны».[280] Договор Казимира с Новгородом гласит: «А рубеж в Новероде с Литвою по старому рубежу земли и воды, и с полочаны, и с Витбляны, и с Торопчаны».[281] Ситуация мало изменилась и к 1494 г.: «…и с полочаны, и Витбляны, и с Торопчаны по старому рубежу».[282] В XVI в., когда государственные прерогативы городов были утрачены, их единство в ряде мест по-прежнему мыслилось как вполне естественное. Это единство города и волости так укоренилось в сознании людей западнорусских земель, что и в XVI в. они не могли представить, «како городу без уезда быть…».[283]
Тесную связь города с волостью можно наблюдать в экономическом, военно-политическом, административном и культурно-религиозном отношении.
Об экономической связи города с волостью в данный период свидетельствует городское землевладение. Как мы уже видели, большинство горожан являлись землевладельцами. «Землевладение мещан разбросано группами по различным частям Полоцкой земли», — пишет В. Панов.[284] Помимо индивидуального землевладения, связывала город с волостью и общинная альменда, о которой также уже шла речь. В общем, связь города с волостью в области земледелия и землевладения проявляется весьма ярко. Труднее проследить связь в области ремесла и торговли. Так, железоделательное производство в этом регионе было занятием сельского населения.[285] Судя по данным конца XV — начала XVI в., основной ремесленной специальностью городов была обработка кожи и меха.[286] Естественно, что по этой линии выявить связь города с округой — задача весьма трудная. Еще труднее проследить эти связи по линии торговли.[287] Вполне возможно, что города были центрами ремесла и торговли, но в целом восточноевропейский город в ту пору носил земледельческий характер.
Существовала и военно-политическая связь главного города с волостью. Мы уже отмечали, что в войске (подобно тому, как это было в Киевской Руси) участвовали и сельские жители. Для окрестных жителей город по-прежнему служил местом укрытия.[288] В XI–XII вв. города-государства, ведя борьбу друг с другом, стремились опустошить волость противника с тем чтобы ослабить главный город, нанести удар по его престижу и в конечном счете подчинить.[289] Такое же явление мы замечаем и в истории западнорусских общин в период XIII–XV вв. Так, во время осады Мстиславля смоленские князья «пустили воев в землю».[290] Псковский летописец под 1354 г. сообщает что псковичи поехали, «Остафеи князь к Полотскоу воевать и воеваше волость их».[291] В 1403 г. «изгнаша немци Полотскую волость».[292] В данном случае верный прием для истощения сил полоцкого города-государства применили, как видим, орденские братья. Также действовали и литовские рати.[293] Таких примеров множество.[294] Захватив главный город, противник сразу получал власть и над всей полостью. Витовт в 1395 г. взял Смоленск и «тако все смоленское княжение взял на себя».[295] Главный город нес на себе тяжесть обороны пригородов. Так, когда литовцы пришли к «городу их (полочан. —
Проявлялась связь города с волостью и по линии судебной. Суд осуществлялся в главном городе. Об этом сообщают и уставные грамоты, которые говорят о суде наместника или воеводы вместе с боярами и мещанами главного города. Из главного города отправлялись бояре, чтобы при стечении местных «добрых людей» творить суд.
Поделиться книгой: