Скиф-Эллин

Александр Чернобровкин

Скиф-Эллин

1

* * *

Иногда я задумываюсь над вопросами, в чем причина и цель моих скитаний по эпохам и странам, это наказания или награда и за что, почему выбрали именно меня — обычного капитана дальнего плавания, каких в начале двадцать первого века было пруд пруди? Ответов на каждый вопрос у меня много, но даже самые простые не тянут на то, чтобы быть самыми вероятными. Обычно заканчиваю ломать голову незамысловатым выводом, что я должен передать предкам знания, которые дошли от них до меня в будущем, что круг истории мореплавания должен замкнуться. Тогда возникает другой вопрос: в двадцать первом веке что-то случится и начнется новый круг, с самого низа, и я успел выскочить перед самым апокалипсисом? Впрочем, этот вопрос будем меня интересовать, если вдруг вернусь в двадцать первый век.

Сейчас я гребу веслами, приближая лодку к большому острову. Увидел его еще вчера вечером, но до темноты не успел добраться, переночевал в море. В момент моего покидания судна мы были уже далеко от Крита и еще далеко до Родоса. Скорее всего, это Карпатос. Я запомнил его название потому, что созвучно с Карпатами. Остров сравнительно невысок. В будущем у берега, рядом с пляжами, будут располагаться городки, деревеньки и отели. Сейчас, если не считать несколько домов, разбросанных там и сям, жители острова обосновались на вершине, прилегающей к бухте, в которой будет порт Карпатос, принимающий паромы из Афин. Нынешнее поселение обнесено каменной стеной высотой метра четыре с шестью прямоугольными угловыми башнями и двумя по бокам от ворот, выходящих к бухте. Здесь один из немногих на греческих островах песчаный пляж. Точнее, из чего-то мелкого, что с натяжкой можно обозвать песком.

Никогда не понимал любителей отдыха на греческих островах. Пляжи на них по большей части галечные. Лежать на гальке, даже нагретой солнцем — не самое приятное удовольствие. Разве что радикулит лечить. До воды надо добираться в обуви, если, конечно, не ходишь с детства босиком и имеешь дубленые подошвы. Под водой у берега, кроме крупной гальки, еще и большие камни, между которыми надо лавировать. В итоге каждое купание превращается в приключение, маленькое или не очень. Отдых для тех, кто не ищет в жизни легких путей даже во время отпуска.

Сейчас на пляже нет курортников, если не считать стайку голой детворы, которая плещется на мелководье рядом с двумя вытянутыми на берег галерами. Суда не такие, какие были в предыдущую эпоху, хотя похожи, особенно нарисованными на скулах у форштевня глазами, очень большими, несоразмерными с длиной корпуса. Будь у меня такие же несоразмерные, уместились бы на лице только в вертикальном положении, а между ними с трудом втиснулся бы тонкий нос. Всё остальное пришлось бы перемещать на затылок. Одна галера разгружалась, а вторая грузилась. Привезли что-то в больших темно-красных с черными рисунком амфорах, а увозить собирались шкуры, козьи и овечьи, связанные в рулоны. Все грузчики были голыми, с загорелыми до черноты, мускулистыми телами. Египетская мода, видимо, добралась и сюда. Те, кто покрикивал на них — в коротких, до колена, красноватых шерстяных туниках без рукавов и с примитивным орнаментом черными крестиками по подшитому подолу. Головной убор — соломенную шляпу с узкими полями — был только на одном человеке, как догадываюсь, капитане и/или хозяине разгружающейся галеры. Это был низкорослый толстяк с красным потным лицом, который часто вытирал его, лоб и, приподняв шляпу, обширную лысину куском мятой, льняной материи — то ли большим носовым платком, то ли маленьким полотенцем. Выше галер по берегу на шестах в несколько рядов были растянуты на просушку рыбацкие сети. Одну чинил старик в экзомисе — куске грубой ткани, пропущенном под правой рукой, скрепленном на левом плече и подпоясанном замусоленной бечевкой с растрепанными концами.

Я вытянул лодку на берег, упаковал свои вещи, чтобы удобно было нести. Спасательный жилет опять пропал вместе с нажитым непосильным грабежом. Я уже успел смириться с этим, поэтому даже обрадовался, что меньше надо нести. Жилет был очень неудобной поклажей. Подумал, брать весла или нет? Решил, что, если захотят, украдут лодку и без весел. Мне она по большому счету не нужна. И так руки растер, пока догреб до острова. Добираться таким же способом до расположенного по соседству Родоса или любого другого острова у меня не было желания. Попробую продать лодку и на вырученные деньги купить место на одной из галер.

Я подошел к толстяку в соломенной шляпе, спросил на том греческом, на котором говорили в предыдущую эпоху:

— Куда поплывете?

— В Афины! — ответил он таким тоном, будто я спросил о несусветной глупости.

— Вторая галера тоже? — поинтересовался я, чтобы раззадорить его еще больше.

— Она с Родоса! Разве не видно?! — воскликнул толстяк.

Как по мне, галеры были похожи. Разве что у ближней зрачки нарисованных глаз были синие, а у дальней — красные, как у запойного алкаша. Насколько я помню по шестому веку новой эры, вино на Родосе, особенно красное, было лучше, чем на других греческих островах, за исключением Хиоса, так что не удивительно было приобрести такие зрачки.

— Сколько возьмешь за провоз до Афин? — спросил я.

— Это твоя лодка? — задал он встречный вопрос.

— Моя, — ответил я и упредил следующий его вопрос: — Продаю ее.

— Я возьму ее в оплату за проезд, — предложил толстяк.

— А личико не треснет?! — поинтересовался я, подобрав греческий аналог, который звучал мягче и без юмора.

Кстати, греческий язык за время моего перемещения немного изменился, но я не мог угадать, как именно. Я легко понимал, что говорит собеседник, и он без труда вникал в смысл сказанного мной, но при этом у меня возникало чувство небольшого дискомфорта, как в двадцать первом веке при общении с поляками или сербами.

— Тогда сиди здесь и жди следующую галеру! — возмущенно молвил толстяк.

— Вырученного от продажи лодки хватит, чтобы оплатить проезд и прождать здесь до холодов, — сказал я, приврав, конечно, но не больше, чем мой собеседник.

Он вдруг улыбнулся, будто услышал комплимент, и произнес восхищенно:

— Ты такой же хитрый, как я!

В Одессе эта фраза предвещала попытку кидка, бессмысленного и беспощадного.

— Мне далеко до тебя! — польстил я в ответ, что в Одессе обозначало крайнюю степень пренебрежения к намерениям собеседника.

Грек понятия не имел об одесском этикете (или я не врубался в нынешний греческий), поэтому заявил самодовольно:

— Так и быть, отвезу тебя в Пирей и дам за эту лодку пять драхм.

— Пятнадцать драхм, — потребовал я, вспомнив, что на восточном базаре первую озвученную цифру надо умножать или делить на три, в зависимости от того, продаешь или покупаешь.

Видимо, умножать надо было на десять, потому что толстяк сразу согласился.

— Когда отплываешь? — спросил я.

— Сегодня к вечеру разгрузимся, завтра погрузимся и, если Посейдон будет не против, послезавтра утром отправимся в путь, — подробно объяснил он.

— Ты — капитан или владелец галеры? — задал я вопрос.

— Хозяин! — торжественно оповестил он и представился: — Меня зовут Хариад. А тебя, чужеземец?

— Александр, — ответил я.

— У тебя греческое имя. Твои родители греки? — поинтересовался он.

— Нет, но мой народ торгует с греками. Один из них по имени Александр оказал услугу моему отцу, и тот дал мне его имя. Наверное, боги шепнули моему отцу, что мне придется побывать у вас, — придумал я наскоро.

— Откуда ты родом? — продолжил допрос Хариад.

— Из Гипербореи, — ответил я.

— Это где скифы живут? — уточнил он.

— Севернее их на пару месяцев пути, — сообщил я.

— Где всегда очень холодно? — задал Хариад еще один уточняющий вопрос.

— Не всегда, но дольше, чем здесь, — ответил я.

— Далековато тебя занесло! — сделал вывод хозяин галеры.

— Люблю путешествовать. Собирался побывать в стране Людей Большой Реки, но галера наша, нагруженная мрамором, попала в шторм и быстро затонула, я один успел спрыгнуть в лодку, — рассказал ему.

Хариад, как догадываюсь, не поверил моему объяснению, но, поскольку утонувшее судно было не его и даже не греческое, решил не выводить меня на чистую воду. Тем более, что ему по дешевке досталась лодка.

— Гони оплату, — потребовал я.

То, что судовладелец оценил мою лодку в драхмах, говорило о том, что у греков появились монеты. Это облегчало мою жизнь. Привык к деньгам. В предыдущие две эпохи мне было напряжно в этом плане.

— Пойдем на галеру, там рассчитаемся, — предложил Хариад.

— Можно оставить у тебя свои вещи? Не украдут? — спросил я.

— Положишь на корме. Там мой слуга будет приглядывать, — предложил судовладелец.

По шаткой сходне он поднялся довольно ловко. У меня получилось хуже, хотя телу было больше девятнадцати (пяточная кость сломана), но меньше двадцати четырех (послеоперационного шрама пока нет). По диаметральной плоскости галеры проходила куршея, по которой мы добрались от носовой палубы до кормовой, где был невысокий шатер из сшитых, бычьих шкур. Хариад занырнул в шатер, предложив мне подождать снаружи.

Пока он доставал и отсчитывал монеты, я осмотрел судно. Длиной метров тридцать пять, шириной шесть, осадка полтора или немного больше. Грузоподъемность я бы оценил тонн в сорок-пятьдесят. Метра на два вперед от миделя стояла в степсе мачта-однодеревка высотой метров десять, выкрашенная в красный цвет. Два просмоленных ванта шли от верхушки мачты к бортам позади нее. Руль — два весла, соединенные перекладиной. Корпус отличный от тех, которые были у ахейцев и дорийцев в предыдущую эпоху. Раньше (и в будущем) сначала делался остов из киля, штевней, шпангоутов, а у палубного судна еще и бимсов и пиллерсов. Затем остов обшивался длинными досками. Эта галера была сделана по обратному способу. Сначала были изготовлены борта из сравнительно коротких толстых досок, в которых в боковых гранях выдолбили по несколько отверстий. В эти отверстия вставлялись деревянные шпонки с двумя дырками. Через эти дырки и совпадающие с ними дырки в досках загонялись деревянные нагеля, прочно скрепляющие соседние доски обшивки. Работа очень трудоемкая, требующая точной подгонки досок. Зато никакого конопаченья швов, лишь просмолили корпус снаружи. Шпангоутов в полном смысле этого слова не было. Вместо них имелись не соединенные с килем и расположенные в шахматном порядке короткие бруски, соединяющие по вертикали несколько досок обшивки. В результате получился относительно легкий и прочный корпус. Я видел галеру, собранную таким способом в будущем, в сухом доке в пригороде Афин, где стоял корабль военно-морского флота Греции, превращенный в музей — триера «Олимпия», новострой, созданный по образу и подобию древнегреческой. По крайней мере, таковой древнегреческую триеру представляли себе кораблестроители конца двадцатого века, потому что ни одной не сохранилось, морские археологи находили только небольшие фрагменты. Торговая галера имела всего один ярус весел, по двадцать четыре с каждого борта. Над местами гребцов был натянут тент из бычьих шкур, создавая тень. Посередине располагался груз — пшеница-двузернянка в амфорах, вставленных в специальные деревянные ячейки.

Хариад вышел из шатра с потертым кожаным кошелем. Доставал по одной монете и отдавал мне. Они были серебряными. Как догадываюсь, делали круглую отливку, а потом вставляли между двумя железными формами и сильным ударом отчеканивали с одной стороны женскую голову в шлеме, а с другой — какую-то птицу, судя по большим глазам, сову. В итоге монеты получались разной формы, скорее, овальной, чем круглой, но весили примерно одинаково — грамма четыре.

Хитрый грек дал мне двенадцатую монету и произнес торжественно:

— Пятнадцать драхм, как договорились!

— Еще три монеты, — потребовал я. — И, если будешь обращаться со мной, как с необразованным варваром, я могу обидеться и наказать.

— Разве я дал тебе не пятнадцать?! — почти искренне удивился Хариад. — Дай пересчитаю!

— Ты на галеру заработал актером в комедиях? — задал я вопрос жестким голосом.

— Почему сразу актером?! — искренне возмутился грек, отдавая еще три монеты. — Ошибся немного — с кем не бывает?!

— Постарайся быть со мной точным. Поверь, это выгоднее, — посоветовал я.

— Учту на будущее, — с нотками огорчения молвил он и поинтересовался: — Твои родители были богатыми людьми, раз дали тебе такое хорошее образование?

Видимо, уровень образования сейчас не намного выше, чем в мою предыдущую эпоху, раз умение считать до пятнадцати считается хорошим.

— Мой отец — тиран, — соврал я.

С другой стороны горный мастер вентиляции явно превосходил древнегреческих тиранов по образованности. Советский горный техникум — это вам не хухры-мухры!

— Извини, не знал этого! — подобострастно произнес Хариад и предложил: — Можешь оставить свои вещи в моем шатре.

Я хотел прогуляться по городу, а туда вряд ли пустят с оружием, которое и составляло большую часть моего имущества. При себе оставил только кинжал и торбу с пустой серебряной флягой, которую собирался наполнить вином.

2

Дорога на вершину холма делала два изгиба, что удлиняло ее, но уменьшало угол наклона. Поддерживали ее в хорошем состоянии: колдобины были засыпаны и утрамбованы, мне не попалось ни одного крупного камня. От первого изгиба к воротам вела напрямую тропинка, по которой я и поднялся к ним.

В тени у крепостной стены сидели на длинной узкой каменной плите пять стражников. Шестой стоял в арке ворот и усиленно ковырялся в носу, отдаваясь этому процессу полностью, будто занимался любовью в самим собой. Вооружены стражники короткими, метра полтора, копьями и мечами длиной сантиметров пятьдесят в деревянных ножнах. Щиты овальные, окованные по краю железом, без умбона, с нарисованной почти во все поле синей головой со ставшими дыбом синими волосами. Все шестеро смотрели на меня, как на рекламную заставку во время просмотра футбольного матча по телевизору.

— Добрый день! — поприветствовал я.

— Добрый день! — ответили они дружно и радостно, словно знанием греческого языка я развеял все их опасения.

— Я из Гипербореи. Зовут Александр. Хочу купить на рынке еды и вина в дорогу. Может быть, проведу две ночи на постоялом дворе, пока галера Хариада загрузится, — проинформировал я стражников, удовлетворяя их здоровое любопытство.

Греки не любят замкнутых людей. Молчун вызывает у них подозрение самим фактом своего существования. Моя открытость развеяла их настороженность. Они дружно объяснили мне, как пройти на рынок (прямо по улице) и какое вино (белое) лучше купить, а вот по поводу постоялого двора мнения разделились. Как я понял, таких заведений в городе всего два, и их хозяева приходятся родственниками разным стражникам из присутствующих, а у греков принято помогать родне, особенно, если это не требует материальных затрат. Спор утих только после того, как я заявил, что, скорее всего, переночую на берегу рядом с галерой. Как ни странно, это решение все стражники сочли благоразумным. Наверное, не проиграть в споре было для них важнее, чем помочь родственнику заработать.

Дома в городе были одноэтажные, с внутренним прямоугольным двором. Разница была только в размере домов и дворов — чем ближе к центру, тем больше. По пути мне попалась пекарня. Аромат хлеба был настолько силен, что не перепутаешь. Возле пекарни судачили женщины, уделив насмешливо-подзадоривающее внимание и мое скромной особе. Видимо, пекарня общественная.

На центральной площади располагался рынок, а с юга ее ограничивал храм семиметровой высоты на фундаменте из больших камней высотой метра три. На фундамент вела лестница из семи каменных степеней. Четыре ряда каменных колонн поддерживали деревянную крышу. Стена была только в дальней его части, возле которой сидел на троне покрашенный в синий цвет, мраморный, длиннобородый старик со вздыбленными на голове волосами, который держал в руке золотой трезубец, укрепленный на черном древке. Это, видимо, покровитель города Посейдон. Между колоннами в тени спало несколько собак. На ступенях храма стояли и сидели горожане, обсуждая самые разные вопросы, начиная от цен на продукты и заканчивая прогнозом погоды. И то, и другое не радовало собеседников.

Торговцы расположились у фундамента, в тени храма. Продавали, в основном, свежую рыбу — ночной улов. Торговец вином был всего один. Он быстро наполнил мою флягу белым кисловатым вином, главным достоинством которого была дешевизна — два литра обошлись мне в треть драхмы (два обола) — и его дезинфицирующая способность. Пить сырую воду без вина в жарком климате не рекомендуется, разве что из проверенного родника.

За то время, пока торговец неспешно наливал мне вино, я успел выслушать от него все последние городские новости. Их было мало и никакой ценности для меня не представляли. Взамен я в очередной раз пересказал свою легенду и несколько баек о невероятно холодном климате Гипербореи. Слушали меня все, кто находился на площади. После чего разделились на небольшие группы и принялись, отчаянно жестикулируя, обсуждать новейшую информацию. Греки, что нынешние, что будущие, живут на улице. Сейчас они собираются на торговых площадях, а в будущем — на террасах небольших кафешек, которых в каждом населенном пункте будет больше, чем жителей, включая туристов. Каждый грек считает своим долгом за вечер посетить несколько таких заведений. Чем больше посетил, тем удачнее прошел день. Подозреваю, что греки будут последним народом, который запутается в социальных сетях интернета. Домой приходят только ночевать. Так что любой греческий городской квартал можно назвать «спальным».

В рыбном ряду я купил морских ежей, кальмаров и жирную скумбрию. Все это торговцы отнесли в ближайшую таверну, где и было приготовлено под моим чутким руководством упитанным поваром с руками, так густо покрытыми волосами, что казались черными, и его женой с круглым лукавым лицом и тонким орлиным носом. Из внутренностей морских ежей, заправленных оливковым маслом и лимоном, приготовили ахиносалат, как это блюдо назовут в будущем. В двадцатом веке оно обошлось мне в пятнадцать евро, а сейчас всего в один обол (шестая часть драхмы). Кстати, оболы медные. На острове ходят афинские монеты с богиней на аверсе и совой на реверсе и родосские — с головой бога Гелиоса, покровителя Родоса, и оленем, символом острова. Пока я ел ахиносалат, трактирщица, следуя моим указаниям, поджарила до хруста кальмаров в оливковом масле. Это блюдо будет называться каламаракья. Иногда я в гневе обзывал так матросов с Филиппин и Индонезии. Реагировали, как на жуткое проклятье. Может быть, ахиносалат и каламаракья появится в греческой кухне с моей подачи. По крайней мере, аборигены тут же раскупили оставшихся кальмаров и морских ежей и потребовали, чтобы трактирщица приготовила и им диковинные блюда, оценили их восхищенными криками, после чего разбежались в разные стороны, чтобы поведать эту важнейшую новость остальным жителям города. Трактирщик занимался привычным делом — запекал на углях скумбрию, выпотрошенную, нафаршированную какими-то травами и политую лимонным соком. К рыбе подал салат, заправленный оливковым маслом и лимонным соком, из латука, огурцов, зеленого лука и крупных белых кусков феты — мягкого сыра из овечьего молока с добавлением козьего, который держат в морской воде, а перед подачей на стол отмачивает в молоке, чтобы смягчить соленость. Ел я рыбу с местным пресным хлебом, похожим на тот, что будет называться лагана, он так же был посыпан кунжутовыми семенами. В предыдущую эпоху кунжут в этих краях был редкостью, в основном завозной из Вавилона или Египта. Сейчас, видимо, стали выращивать и здесь, иначе бы содрали за хлеб немыслимые деньги. Вино в трактире было свое, но такое же плохое, как купленное мной у торговца. Отличалось только легким смоляным послевкусием, которое удивило, потому что вино сейчас хранят в амфорах, а не бочках.

Наевшись до отвала, я добрел до ближнего постоялого двора. Само собой, я не собирался ночевать на берегу моря, потому что можно проснуться рабом. Доверия к Хариаду у меня не было. Предыдущие две эпохи приучили относиться к доверию с недоверием. К тому же, в закрытом помещении меньше комаров, которые ночью, когда стихает ветер, начинают работу с поставщиками крови. Постоялый двор был одноэтажным. От обычного дома отличался только большим размером. В правом крыле жил хозяин с женой и пятью детьми, а центральное и левое были разделены на комнаты разного размера. Мне предложили самую маленькую за обол за две ночи. В ней было только ложе из камней, покрытое слоем соломы, а сверху положены две овечьи шкуры. Одна из шкур была наполовину свернута, изображая подушку. Дверь плотно прилегала к косяку и запиралась на засов изнутри, гарантируя отсутствие непрошенных ночных визитеров, как двукрылых, так и двуногих. Владел постоялым двором Агис — сорокалетний коротышка с буйной черной шевелюрой, темно-карими глазами и крючковатым носом, сильно отличающийся от местных жителей, в большинстве своем голубоглазых блондинов. Его жена тоже была блондинкой, а дети все черненькие. Мне выпало наблюдать, как греки принимают тот внешний вид, который станут считать истинно греческим. К шестому веку новой эры это уже произойдет. Какой сейчас век, пока не знаю, так что не смогу вычислить скорость естественного отбора в истинные греки.

Пока добирался до постоялого двора, думал, что лягу — и сразу вырублюсь. Гребля — не то занятие, которое доставляет мне удовольствие. Да и не склонен я к тяжелому физическому труду, особенно монотонному и продолжительному. К тому же, мешали вопросы, толпившиеся в моей голове: как устроиться получше? чем заняться? где обосноваться? не махнуть ли в Этрурию, Египет или Финикию? или посмотреть, как живут скифы? Решил, что буду искать ответы на них в Афинах. При таких ценах золотишка, что у меня припрятано в ремне, хватит на несколько лет безбедной жизни или на постройку одномачтового суденышка, на котором можно будет бороздить Средиземное море с самыми неожиданными намерениями. Для начала надо выяснить хотя бы приблизительно, в какой век я попал, и вспомнить, что читал о нем в учебниках по истории. Может, скоро начнется война с персами, которые захватят Афины, или припрутся римляне и покорят весь Балканский полуостров и не только его. Исходя из этого, и будем строить планы на будущее.

3

С середины мая и до середины сентября в Эгейском море дуют мельтеми или, как их называют сейчас, этесии — сильные сухие ветры северных румбов, поднимающие высокую волну. Обычно они задувают утром, набирая силу к полудню, а к ночи стихают, но могут дуть и сутками напролет. Баран, принесенный Хариадом в жертву богу Посейдону, видимо, сыграл свою роль, потому что ветер за все время пятидневного перехода в Пирей не мешал нам, даже у Карпатоса, где он дует практически постоянно, из-за чего на остров будут съезжаться виндсерфингисты и яхтсмены со всей Европы.

Афины были видны за много миль. Точнее, храмовый комплекс Акрополь на вершине скалы. Я привык видеть доминанту комплекса — Парфенон — да и остальные сооружения однотонными, а сейчас всё разноцветное и довольно яркое. В какой-то момент, когда мы подходили к порту Пирей, совпало так, так стала видна богиня Афина, стоящая в Парфеноне в шлеме и длинном хитоне, держа богиню победы Нику в одной руке и копье — в другой. По заверению Хариада, богиня изготовлена из чистого золота и слоновой кости. Золота ушло целых сорок таланов — больше тонны. И кто-то тиснет это золотишко до того, как я побываю в Афинах в шестом веке в статусе гражданина Византии. На статую как раз упали лучи солнца — и богиня полыхнула в буквальном смысле слова. Хариад, стоявший рядом со мной на кормовой палубе, начал бормотать себе под нос слова благодарности в адрес могущественной богини, которая помогла ему вернуться домой целым и невредимым.

Кстати, судовладелец рассказал мне, что у каждого греческого полиса свои боги. Они имеют одинаковые имена и решают одинаковый круг вопросов, но не равнозначны. Для Хариада Посейдон с Карпатоса — жалкое подобие афинского Посейдона, разруливающее дела только на местном уровне, в то время, как афинский отвечает за все моря в мире. Обитатели Карпатоса или любого другого греческого полиса думают с точностью до наоборот. К двадцать первому веку количество богов сократится до одного, но у разных религиозных конфессий он будет свой собственный, «правильный», в отличие от других, ничтожных, не достойных даже упоминания.

Порт Пирей состоит из трех защищенных бухт. Входы в бухты сузили насыпями из камней и по обе стороны каждого построили по каменной башне высотой метров двенадцать, чтобы запирать на ночь натянутой между ними железной цепью. Две бухты военные, в них по несколько триер на плаву, а остальные в сухих доках. Центральная бухта — торговая, но и в ней стояли у каменного мола лагом по три штуки девять военных триер. В первые две бухты вход иностранцам запрещен. Торговая гавань была заполнена самыми разными судами, как гребными, так и парусными, «круглыми». Точнее, чистых парусников я не увидел. Это были парусно-гребные суда, построенные по всем будущим правилам, с прочным «скелетом» — предки тартан, шебек, баркалон… Как мне рассказал Хариад, все суда сейчас делятся на военные, торговые, для перевозки лошадей, рыбацкие и пиратские, причем в роли последних может быть любые из предыдущих. Галеры выгружали/грузили, вытащив носом на берег, а торговые — у молов и каменно-деревянного пирса или на рейде с помощью лодок. Мне показалось, что порт даже более загружен, чем в будущем. Все флаги нынче в гости в Пирей.

От Афин к бухтам идут параллельно две стены, защищающие дорогу, которая соединяет город с портом. Стены длиной километров пять или больше, высотой метров девять и шириной около пяти сложены из камня-песчаника и повторяют складки местности. Они мне напомнили Великую Китайскую стену, хотя гораздо меньше и сделаны из более прочного материала. Может быть, потому, что защищали не город, а пространство. Еще одна семикилометровая стена соединяла город с Фалерской гаванью, в которой раньше был главный торговый порт. На пространстве между тремя этими стенами находились склады, мастерские, дома бедноты и иностранцев, которых греки называют метеками. Последним, особенно богатым, разрешено жить и в самих Афинах, но за дополнительную плату. Метеки предпочитают экономить и ждать, когда станут полноправными гражданами, что время от времени случается, если у тебя много денег или ты отважный воин, проявивший себя в боях за город-государство. Дома богатых иностранцев расположены выше по склону, ближе к стенам Афин.

Поскольку я тоже стану метеком, если обоснуюсь здесь, расспросил Хариада с пристрастием. Владелец галеры за время перехода наладил со мной почти дружеские отношения и даже пригласил в младшие компаньоны. Может быть, сыграло свою роль то, что я — сын тирана и умею считать, но, скорее, мои воинские достоинства.

В первый день перехода мы заметили галеру, которая шла наперерез. В эту эпоху купеческие суда стараются держаться подальше от любого другого, поэтому встречное сочли пиратским и начали готовиться к сражению. Оружие и доспехи у экипажа были дешевые во всех смыслах слова: короткие копья и мечи из железа низкого качества; шлемы с железным каркасом и кожаным верхом или высокие кожаные шапки, набитые шерстью; доспехи из кожи или материи в несколько слоев, переложенной овечьей шерстью; деревянные щиты без усиления железными полосами. Только у Хариада имелись бронзовый шлем и нагрудник.

Я тоже начал облачаться в доспехи с помощью Мениппа, тринадцатилетнего слуги Хариада, вечно сонного, будто не спал ночью. Глядя на движения Мениппа, я понял, как появится замедленная съемка.

— Ты будешь сражаться вместе с нами?! — удивленно спросил судовладелец.

— Конечно! — заверил я и не постеснялся похвастаться, зная, что греки считают скромность недостатком: — В бою я один стою пяти твоих воинов.

Само собой, судьба Хариада и его галеры меня волновали постольку-поскольку. Я собирался посмотреть, сколько будет пиратов и как будет сражаться с ними экипаж. Если пойму, что с моей помощью экипаж победит, окажу ее, если нет, продержусь ровно столько, чтобы пираты зауважали меня, после чего перейду на их сторону. Если сдамся без боя, наверняка стану рабом. К счастью или сожалению, галера оказалась не пиратской. Просто она была быстрее нашей узла на полтора и, наверное, знала, что мы мирные купцы, поэтому не побоялась сблизиться, проскочив у нас по носу на дистанции кабельтова три-четыре.

По совету Хариада я остановился на постоялом дворе Гермотима — вальяжного типа лет сорока, у которого темно-русые, вьющиеся волосы на голове и бороде были уложены волнами одинаковой высоты и длины. Понятия не имею, как Гермотиму удавалось добиваться такой укладки. Наверное, и он сам не мог понять и поверить в такое чудо, потому что за пару часов, что я провел на постоялом дворе, Гермотим раз пять, не считая пропущенные мной, посмотрелся в ручное бронзовое зеркало с таким видом, будто узрел свое отображение впервые и очень восхитился. Зеркало носил за ним раб — мальчишка лет десяти, который смотрелся в зеркало даже чаще хозяина и с таким же видом, хотя голова была выбрита, а борода еще не росла. Постоялый двор был двухэтажным. На первом этаже находились склады для товаров. Мне предоставили на втором этаже жилую длинную узкую комнату, в которой у одной стены стояли впритык три узкие деревянные кровати, застеленные соломой и накрытые овчинами, а вдоль противоположной стены можно было протиснуться боком от двери до конца помещения. Я мог спать на любой из трех кроватей, потому что снял всю комнату за обол в сутки. О чем не пожалел, потому что по длине кровати были рассчитаны на человека от силы полутораметрового роста, так что мне придется спать сразу на двух. Оставив в комнате свои вещи под бдительным присмотром двух охранников, сидящих в тени во дворе, я отправился в город, чтобы сравнить то, что видел в свои предыдущие визиты в этот город, с тем, что сейчас.