Тайные страсти. Книга 2

Продолжение популярного телесериала и новая встреча с полюбившимися героями. Мария Алехандра и Себастьян уезжают в Париж. Они счастливы, они наконец-то обрели друг друга. Но… Возвращаясь в родную Колумбию, они узнают, какие беды обрушились на их дочь Алехандру. Подозрения в измене, схватка с дельцами наркомафии, разлуки, ревность, испытания верности - многое приходится им преодолеть, пока любовь и нежность не станут им наградой за мужество и преданность.

Тайные страсти. Книга 2

Глава первая

– Изо всех великих французов, которых я знаю, мне приходят на ум только Наполеон и Дюма, – произнесла Мария Алехандра, когда самолёт уже шёл на посадку, проносясь над низкими двухэтажными домиками предместья Бурже. – Я прочитала все его романы, которые только были в нашей тюремной библиотеке.

– Не вспоминай о грустном, дорогая, – улыбнулся Себастьян, беря её за руку. – Тем более, что скоро я покажу тебе гробницу императора и памятник этому изумительному писателю.

– А ты уже был в Париже? – поинтересовалась она, невольно вздрагивая в тот момент, когда самолёт коснулся колёсами бетонной полосы.

– Да, но только, очень давно. Я тогда ещё был подростком и моя мать, как-то раз, во время моих школьных каникул, взяла меня с собой. Именно от неё я и услышал ту, знаменитую фразу, которая, как оказалось впоследствии, принадлежала американскому писателю Хемингуэю. Он жил в Париже со своей молодой женой и мечтал прославиться…

– И что же это за фраза? – сразу заинтересовалась Мария Алехандра.

– «Париж – это праздник, который всегда с тобой», – ответил Себастьян и, услышав объявление стюардессы, стал отстёгивать ремни безопасности. – Ну, вот мы и прибыли, дорогая. Надеюсь, и для нас этот город станет таким же праздником, тем более, что мы его заслужили.

Пройдя таможенный контроль и получив багаж, они взяли такси и отправились на улицу Ренн.

– Мы будем жить в гостинице? – поинтересовалась Мария Алехандра, которая ещё прямо в аэропорту, пока Себастьян был занят оформлением документов, успела обменять валюту и купить кучу путеводителей по Парижу и испано-французский разговорник.

– Нет, если приезжаешь сюда на срок больше месяца, то выгоднее снимать комнаты в частном пансионе. Париж – это едва ли не самый дорогая изо всех европейских столиц, а нам предстоит провести здесь не меньше двух месяцев.

– Двух? – удивилась Мария Алехандра, широко раскрывая глаза. – Но мы с Алехандрой, собирались жить здесь целый год!

– Я прожил бы с тобой здесь всю жизнь, – и Себастьян, обняв её за плечи, поцеловал в смуглую, нежную щёку. – Но, перед самым отъездом мне было разрешено вернуться к медицинской практике, и я просто не могу терять квалификацию, бездельничая столько времени. А чтобы практиковать во Франции, мне потребуется получить лицензию, что займёт массу времени. Но ты не расстраивайся, – поспешно добавил он, заметив лёгкую тень разочарования, пробежавшую по лицу Марии Алехандры, – в конце концов, меня сможет заменить Алехандра, и ты будешь жить здесь столько, сколько захочешь.

– Но я хочу жить рядом с тобой! – томно сказала Мария Алехандра, и тут же смущённо отстранилась, когда Себастьян попытался поцеловать её в губы, кивком головы указав ему на пожилого таксиста, который с улыбкой следил за ними через зеркало заднего обзора.

– Париж – город влюблённых, а потому целоваться здесь разрешено везде и всюду, – притормозив на перекрёстке и полуоборачиваясь к ним, сказал он, и Себастьян тут же перевёл его слова слегка порозовевшей Марии Алехандре.

– А, кстати, обрати внимание! – спохватился муж, когда они уже ехали по парижским улицам и Мария Алехандра с любопытством вертела головой во все стороны. – Сейчас мы будем проезжать бульвар Малезерб, где находятся памятники сразу трём Дюма – отцу, сыну и внуку.

– А мы не могли бы там остановиться? – сразу загорелась Мария Алехандра и жалобно перевела взгляд с Себастьяна на таксиста. Последний понял её и без перевода и тут же лихо притормозил у бровки тротуара. Себастьян вышел первым и открыл перед ней дверцу. С каким волнением Мария Алехандра первый раз ступила на парижскую мостовую! Ей сразу вспомнилось то волнение, с которым она впервые увидела море – там, на Сан-Андресе. Но если тогда всё было каким-то узнаваемым и родным, то здесь, в небе Парижа, даже солнце казалось ей незнакомым и странным. Она взволнованно провела рукой по глазам и Себастьян, с лёгкой улыбкой, наблюдавшей за ней, поймал её руку и, обняв за талию, повёл туда, где на фоне зелёной листвы, казавшихся вековыми деревьев, сидел в своём кресле бронзовый Александр Дюма. Он задумчиво склонил голову с пышной африканской шевелюрой; а внизу, на постаменте, свесив ноги, сидели над его романом бронзовые фигуры рабочего, девушки и студента. Мария Алехандра, как зачарованная, обошла вокруг памятника, стараясь разобрать названия самых знаменитых произведений писателя, высеченные на цоколе; и, зайдя с обратной стороны, вдруг звонко и радостно воскликнула:

– Д’Артаньян, смотри скорее, д’Артаньян!

Себастьян приблизился к ней и тоже взглянул на бронзовую фигуру знаменитого мушкетёра, одиноко сидевшего по другую сторону памятника.

– Как это замечательно! – сияя от радости, заговорила Мария Алехандра, обращаясь к мужу. – Ведь именно таким я его себе и представляла – тот же плащ, шпага, усы! Боже мой, Себастьян, лишь теперь я поверила, что нахожусь в Париже!

– Вот и прекрасно, – заметил Себастьян, обнимая её за талию, – а завтра мы сходим с тобой в Лувр или Нотр-Дам, и ты окончательно в этом убедишься. Ну а теперь, давай, наконец, доедем до пансиона и снимем квартиру.

– Но почему завтра, Себастьян? – воскликнула Мария Алехандра, когда они уже возвращались к поджидавшему их таксисту. – Ведь сейчас только полдень, что мы будем делать сегодня?

– Отдыхать, устраиваться и… любить друг друга! Ведь мы так давно уже этим не занимались, что я забыл запах твоей великолепной кожи. Сам воздух Парижа придаст нашей любви неповторимое очарование, о котором мы уже никогда не забудем! Скажи, ведь ты и сама этого хочешь, правда?

Мария Алехандра покраснела и смущённо опустила голову, а Себастьян радостно пожал ей руку и открыл перед ней дверцу такси.

Пансион мадам Буве на улице Ренн, представлял собой старинный пятиэтажный особняк девятнадцатого века с красной, черепичной крышей; широкой, застланной красным ковром, мраморной лестницей, и, стилизованным под конец прошлого века, лифтом. Хозяйка пансиона, энергичная сорокалетняя француженка с миловидным, азиатского типа, лицом; с видимым удовольствием приняла новых постояльцев и тут же вступила в оживлённую беседу с Себастьяном, из которой Мария Алехандра могла понять лишь отдельные слова.

– А что такое мансарда? – выбрав момент, когда мадам Буве отлучилась к телефону, тут же поинтересовалась Мария Алехандра.

– Строго говоря, это комната на чердаке, под самой крышей, – охотно объяснил Себастьян. – В семнадцатом веке, в Париже было запрещено возводить здания выше определённого количества этажей, и тогда архитектор Франсуа Мансар стал делать окна в самих крышах.

– Хочу жить в мансарде! – выслушав его объяснение, тут же заявила Мария Алехандра.

– Но, дорогая, – попытался урезонить её слегка удивлённый Себастьян, – это же самые дешёвые и неудобные комнаты! Их занимают только представители богемы – молодые художники, писатели, музыканты, которые ещё только надеются добиться славы…

– Всё равно, хочу в мансарду! – вспомнив о Фернандо, а, попутно с ним, и о дочери, с шутливым упрямством повторила Мария Алехандра.

– Ну, смотри, сама потом пожалеешь, – пожал плечами Себастьян и вновь заговорил с появившейся в гостиной, мадам Буве. Хозяйка пансиона с явным удивлением выслушала просьбу Себастьяна и тут же что-то ответила.

– Вот видишь, – с явным облегчением перевёл Себастьян, – она говорит, что все её мансарды заняты студентами, но зато она может предоставить нам замечательные комнаты на третьем этаже с видом на Эйфелеву башню и Дом инвалидов, кстати, тот самый, в котором находится гробница Наполеона.

– Ну что ж, – со вздохом отозвалась Мария Алехандра, – пойдём, посмотрим.

Квартира оказалась замечательной – с высокими, лепными потолками, зеркалами над настоящими каминами и огромными окнами, одно из которых выводило на просторный балкон. С него открывалась настолько великолепная, хотя и подёрнутая лёгкой и прозрачной дымкой, панорама Парижа, что у Марии Алехандры перехватило дыхание. В обеденной зале находился круглый, массивный стол, а на стене, напротив окна, висело большое, старинной работы полотно, изображавшее, как с гордостью объяснила мадам Буве, въезд Генриха IV в Париж в 1589 году. Но ещё больше понравилась Марии Алехандре спальня, где стояла огромная кровать, занимавшая едва ли не большую часть комнаты и великолепное зеркальное трюмо.

Себастьян перекинулся несколькими словами с хозяйкой и она, улыбнувшись и кивнув Марии Алехандре, тут же ушла.

– Что ты ей сказал, и почему она так ехидно улыбалась? – поинтересовалась Мария Алехандра, расчёсывая волосы перед зеркалом.

– Я сказал, что мы будем обедать у себя, и попросил принести бутылку самого дорого шампанского, объяснив, что мы – молодожёны и хотим отпраздновать первый день своего пребывания в Париже.

– Но ведь мы женаты уже почти год!

– Я это помню и, тем не менее, чувствую себя так же, как в наш самый первый вечер на острове Провидения; в той самой хижине, увитой цветами, где ты лежала в гамаке, и я целовал твои изумительные груди… – Себастьян уже приблизился к ней вплотную и, крепко обняв за талию, притянул к себе.

Однако Мария Алехандра освободилась из его объятий.

– Пока нам ещё не принесли шампанское, я хочу принять душ и переодеться. Проводи меня в ванную.

Он привёл её туда, где всё блестело никелем и кафелем, и где находилась большая ванна, сделанная из тёмно-зелёного мрамора. Невзирая на слабые протесты Марии Алехандры, Себастьян не ушёл, а стал проворно раздевать её, попутно раздеваясь и сам.

– Ну что ты делаешь, – смущённо бормотала она, отводя его руки, пытавшиеся расстегнуть её платье. – Что подумает хозяйка…

– Ты забываешь, что тебе сказал таксист, – отвечал Себастьян, покрывая страстными поцелуями её горячие, смуглые плечи. – Мы находимся в городе влюблённых, где все понимают, что такое страсть и желание, а потому снисходительны и учтивы. А хозяйка, или её горничная, увидев, что мы находимся в ванной, накроет на стол и скромно удалится, не желая нам мешать… Подожди, я включу воду.

Обнажённые, они стали под душ и мгновенно слились губами в жадном поцелуе, упоённо прижимаясь друг к другу загорелыми и сильными телами… Весь это день и большую часть ночи они ласкали друг друга так страстно и неутомимо, как будто встретились вновь после тяжёлой и долгой разлуки.

– Тебе хорошо? – содрогаясь всем телом и с трудом переводя дыхание, часто спрашивал Себастьян, и Мария Алехандра, между двумя мучительно-сладострастными стонами, успевала отвечать, облизывая языком пересохшие губы:

– Я счастлива, Боже мой, как же я счастлива!

– Ну, куда мы направимся в первую очередь? – бодро поинтересовался Себастьян на следующий день, когда, позавтракав, они вышли из дома. – До Дома инвалидов здесь рукой подать, а, чтобы добраться до острова Ситэ, где находится Собор Парижской Богоматери, нам придётся взять такси.

– Пойдём пешком, – не задумываясь, отвечала Мария Алехандра, – что может быть лучше прогулки по парижским улицам.

– Хорошо, пойдём, – согласился Себастьян и тут же отошёл в сторону, купил у уличной торговки изящный букет фиалок. – Это – тебе.

– Спасибо. А поцеловать?

– С удовольствием. Видишь, ты уже ведёшь себя как настоящая парижанка!

Они засмеялись и, взявшись за руки, двинулись в сторону высокого купола, увенчанного тонким шпилем, видневшегося по ту сторону Сены. Но, не пройдя и ста метров, Мария Алехандра вдруг ахнула, и чуть было не повернула назад.

– Я забыла все свои путеводители!

– Ничего, – утешил её Себастьян, – у меня в школе любимым предметом была история, так что я смогу быть твоим гидом.

– Хвастунишка!

– А вот проверь меня и сама убедишься!

– Ну, хорошо, – и Мария Алехандра наморщила лоб. – Скажи мне, где в Париже находится памятник Наполеону?

– А, это совсем просто, – беззаботно отвечал Себастьян. – Это же знаменитая Вандомская колонна! – и, видя, что Мария Алехандра не слишком поняла, пустился в более подробные объяснения. – В 1806 году, ещё при жизни великого императора, на Вандомской площади была воздвигнута бронзовая колонна, отлитая из тысячи двухсот пушек, захваченных в сражениях у русских и австрийцев. Фрагменты этих битв и составили барельеф по всей высоте колонны, а на самом её верху стояла статуя Наполеона в римской тоге и с лавровым венком на голове. Однако, в 1814 году, после его отречения от престола, статую заменили громадным цветком лилии…

– А почему именно лилии?

– Это древний герб французских королей, – мгновенно пояснил Себастьян и продолжил. – Однако, когда к власти пришёл Луи-Филипп, он вновь восстановил статую на прежнем месте, только теперь, Наполеон был изображён в своём знаменитом сюртуке и треуголке, поскольку из первой статуи был сделан памятник Генриху IV. Но один из его преемников, вновь заменил статую на ту, которая имела первоначальный вид.

– То есть на такую, где он был в тоге и венке? – заинтересованно спросила Мария Алехандра и, когда Себастьян кивнул, добавила: – Никогда не думала, что статуи могут переодеваться!

Себастьян только улыбнулся в ответ.

– Но и это ещё не всё. Во времена Парижской коммуны, то есть в 1871 году, колонна была просто разрушена, однако, через четыре года восстановлена. Но, кстати, мы уже подошли к мосту Александра III, так что нам осталось лишь перейти на ту сторону реки.

Впрочем, Мария Алехандра не смогла удержаться от того, чтобы не постоять на середине моста и не полюбоваться на проплывшие внизу теплоходы, украшенные гирляндами разноцветных фонариков. Пассажиры сидели за столиками на палубах, а из динамиков доносились тягучие звуки аккордеонов.

– Если хочешь, мы тоже можем совершить такую прогулку, – заметил Себастьян, становясь рядом с ней и облокачиваясь на чугунные перила.

– Конечно, совершим, – отозвалась Мария Алехандра, – но, знаешь, я почему-то подумала: как хорошо было бы нам за таким столиком вчетвером, с Алехандрой и Фернандо.

– В таком случае, мы просто дождёмся их приезда. Не надо грустить, любимая, ведь не прошло и двух дней, как они провожали нас в аэропорту.

– Правда? – искренне удивилась Мария Алехандра. – А мне казалось, что это было уже давно… наверное, потому, что всё это было так далеко отсюда!

– Ты собираешься загрустить о Колумбии, вместо того, чтобы отправиться к гробнице Наполеона? – насмешливо спросил Себастьян, и она сразу встряхнулась и весело ответила:

– Совсем нет. Ведите меня туда, мой повелитель!

В середине этого храма, носящего такое необычное для храмов название – Дом инвалидов – на высоте примерно третьего этажа находилась балюстрада, перегнувшись через перила которой они увидели, находившийся в самом низу, склеп. Посредине него, на сером постаменте, стоял большой саркофаг, сделанный из какого-то тёмно-красного камня. Верхняя поверхность его была изогнута в виде гигантского каменного свитка, мерцая зловещими бордовыми бликами в свете неярких светильников; а по стенам самого склепа, среди покорно свесивших старинную бахрому трофейных знамён, находились двенадцать аллегорических фигур, обозначающих самые знаменитые победы полководца.

– Здесь похоронен не только он, – приглушённо сказал Себастьян, – но и его сын, два брата и два маршала.

Мария Алехандра лишь кивнула и чуть не на цыпочках покинула это торжественно-строгое здание, под чьими сводами таким легкомысленным казался звонкий перестук каблуков её модных туфель. После самого храма они осмотрели Триумфальную батарею из голландских, австрийских, прусских, арабских и китайских старинных пушек, из которых и до сих пор производились праздничные залпы в особо торжественных случаях – национальных праздников Франции. Впрочем, после церкви Святого Людовика, где находилось самое большое хранилище трофейных знамён, Мария Алехандра буквально бегом провела Себастьяна по Музею армии и наотрез отказалась от Артиллерийского музея.

– Хватит с меня этих пушек, – решительно заявила она. – Хочу в Собор Парижской Богоматери!

– А я думал в твоём характере больше воинственности, – флегматично заметил муж, однако, пожал плечами и повиновался. Когда они переезжали на такси через Новый мост, на середине которого находился памятник самому популярному королю Франции Генриху IV, Себастьян рассказал жене о том, почему в старинном гербе Парижа изображён корабль и сделана надпись: «Его качает, а он не тонет».

– … Именно потому, что форму корабля имеет остров Ситэ, на котором, как уверяют историки, самое древнее поселение кельтского племени паризиев. Нет, ну ты посмотри, как красиво! – последнее его восклицание относилось уже к самому Нотр-Даму, точнее, к его серовато-чёрному фасаду с двумя четырехугольными башнями и острому готическому шпилю. Вдоль всего фасада, в нишах, стояли статуи многочисленных королей, а сверху свешивали свои уродливые головы химеры, бросая вниз хищные взгляды каменных глаз.

– В каком году построили это чудо? – затаив дыхание, спросила Мария Алехандра, вступая под тёмные своды собора.

– Не помню точно, – ответил Себастьян, придерживая её за локоть, – но, кажется, то ли в тринадцатом, а то ли в четырнадцатом веке…, короче, ещё задолго до того, как европейцы узнали о существовании нашего с тобой континента…

– Начат в 1163 году, закончен в 1250, месье, – с явным акцентом выговаривая испанские слова, произнёс какой-то старик, по виду местный сторож. – Если мадам желает купить полную коллекцию всех химер, водружённых сверху, то я могу проводить её в одну лавку…

– Благодарю вас, – поспешно произнесла Мария Алехандра, – я обязательно сделаю это на обратном пути, но сейчас мне хочется взобраться на самый верх.

– О, конечно, конечно, мадам, – с чисто французской галантностью произнёс старик и слегка поклонился. – Честь имею, месье.

– А ведь верно, – пробормотал Себастьян, вслед за женой погружаясь в таинственный полумрак собора, с которым безуспешно боролись голубые лучи витражей и жёлтые лампы кольцеобразной люстры, – двенадцатый век! Я ещё помню, что здесь, в ризнице, хранятся реликвии, привезённые Людовиком IX из одного крестового похода, а от бронзовой плиты у порога, которую мы уже прошли, начинается отсчёт километров всех дорог Франции…

Они долго взбирались по полутёмной винтовой лестнице, шагая по древним, полу стёртым, каменным ступеням и подбадривая друг друга запыхавшимися голосами. Навстречу им спускалась группа японских туристов и, чтобы разминуться с ними, Себастьяну и Марии Алехандре пришлось прижаться спинами к толстым, шероховатым стенам. Наконец, они взобрались наверх и остановились возле ближайшей химеры, чтобы отдышаться и осмотреться вокруг.

– Вон, смотри, отсюда видна та самая Ван-домская колонна, о которой я тебе рассказывал, – и Себастьян ткнул рукой куда-то вдаль. Мария Алехандра рассмеялась, ткнула рукой в противоположном направлении и, поддразнивая его, произнесла:

– А вон там, смотри, та самая Эйфелева башня, о которой я тебя столько расспрашивала!

– Шутки шутками, – заметил Себастьян, доставая из наплечной сумки небольшой японский фотоаппарат, умещавшийся буквально на ладони, – а справа от тебя находится тюрьма Консьержери, в которой, дожидаясь казни, сидела несчастная Мария Антуанетта, жена, впрочем, к тому времени уже вдова, Людовика XVI. А ты знаешь, что в неё был безумно влюблён один шведский офицер, который отчаянно пытался спасти свою возлюбленную королеву и даже организовал бегство всей королевской семьи из Франции, которое не удалось лишь благодаря роковому стечению обстоятельств?

– Нет, не знаю, – сразу заинтересовалась Мария Алехандра, которую всегда увлекали истории любви, имевшие роковой конец. – А почему не удалось бегство?

– Короля, по портрету на банкноте, опознал сын какого-то почтмейстера.

– А что стало с тем шведским офицером? Он действительно был возлюбленным королевы?

– Ох, сколько вопросов, – покачала головой Себастьян, – видно тебя всерьёз заинтересовала твоя полутёзка. Подожди, я куплю тебе целый роман на эту тему, оттуда ты обо всём и узнаешь.

– Ух, какой противный, противный, противный, – дразня мужа, закружилась вокруг него Мария Алехандра, – а ну, отвечай немедленно, иначе я просто брошусь вниз головой, и ты останешься вдовцом, противным-препротивным.

– А вот и не бросишься, – счастливо засмеялся Себастьян, следя за тем, как жена, сопротивляясь внезапному порыву ветра, прижала юбку к своим стройным, шоколадного цвета, ногам.