О пользе вреда

Жизнь полна разочарований!

Праведность в кубе

Марусе доплачивали за то, чтобы она изображала эстонский акцент. Но изводило ее вовсе не это. Ее жизненные силы таяли от обязанности продавать мороженое в кубиках и пирамидках. Дети постоянно резались, но мужественно лизали. А все из-за аввы Киндина, который объявил войну соблазнам.

Известно, верующему положено постоянно соблазняться и впадать в искушение, но в последние времена люди отступят от благочестия, вот и взялся Киндин за округлости. И так ревностно взялся, что в тот же год детей обязали лепить снежных баб в тетраэдрах и играть в кубические снежки, и даже в росписях собора нимбы у святых поменяли на квадратные, потому что богомольными книгами доказано, сколько в окружностях соблазна. Есть разрешалось только квадратными ложками, а форму яблок и помидоров взялись исправить благочестивые мичуринцы.

Введены были треугольные колеса. Бильярд стал более продолжительным, а футбол более нервным. Особо ревностные требовали солнце объявить соблазнительным, но богословы из физиков доказали его неполную округлость, а потому внесли в список условно-соблазнительных вместе с дынями и кабачками.

И процвело благочестие, и можно бы и почить от трудов, но не такой был авва Киндин, чтобы бросать все на полдороге. Округлости победили, взялись за выпуклости – ведь в них самый соблазн коренится! Конечно, верующему положено возгревать дар соблазна, но тут авва многим дорогу перешел, потому что любовь к пирогам выходит не только боком!

Потому и был учрежден КОТТ – катакомбное общество тайных толстяков, куда Марусю приняли по факту присутствия наличия. Собирались тайно в подвале Большого театра, потому что главные заговорщики были из балерин, которые умело скрывали свою полноту, научившись все держать при себе. Первое время листовки сочиняли, а потом все больше чтобы тортов поесть и выпуклости расправить.

А Киндин в благовестии так разошелся, что обнародовал учение о спасительной плоскости, и особо ревностные в стяжании плоскости даже под каток ложились, стремясь сразу спасению приобщиться, а чтобы они потом по ветру не разлетались, их было решено трепетно собирать и переплетать в книги. Вот они все в библиотеке и оказались, а тут и Киндин усоп, подавившись коническим крыжовником.

Так и появилась традиция сорок дней танцевать по покойнику. Авва Аргамедонт находил ее крайне полезной и все приговаривал: «Отделяй мух от плевел!»

Троя в лодке

Покойный Аристотель в своей «Метафизике» убедительно доказывает, что наука есть плод безделья. Так и написано: «Где праздность, там следом жди науку» (Метафизика. 981b24). Хотя Гекатей Милетский говорил о том же куда ярче: «Досуг и наука – что труп и стервятник» (Фрагменты. 14:22). Идею эту твердо усвоил некто Наполеон, большой поборник просвещения. Ради прогресса знания вывез лучших французов в Африку, чтобы они покрепче заскучали и принялись двигать науку, однако не учел того, что от безделья открытия делают только интеллигенты, а рядовой француз разве что на дуэлях стреляется. Так и в Египте тогда немало народу от скуки полегло, один только маркиз Шампольон от нечего делать откопал Розеттский камень и неожиданно обогатил египтологию. Ему бы радоваться и почет принимать, а он давай на новые объекты рваться.

Раз собралась компания Помпеи откапывать, и пришло кому-то в голову позвать мусье Шампольона. Взялся он за лопату и в тот же день на свет Божий вытащил – что бы вы думали? – Розеттский камень. Еще один! И подлинный! Даже немного подлиннее первого! Скандал, конечно, недоумение. Учредили комиссию: куда нам два камня – чистая головная боль. Думай теперь, где припрятать! А маркиза всем миром усовещивали: хватит уже камни из земли таскать! Шампольон тогда в родовом замке закрылся и полгода сидел в оцепенении в вольтеровском кресле. То есть опять впал в праздность – а тут и ошибка!

Ему бы потолок побелить или помидоры закатывать, а он за старое – в Новгород из-под надзора улизнул за берестяными грамотами. Выдал себя за пленного немца и копался в холмах плечом к плечу с аспирантами. Через неделю в слое XII века откопал такое, что два академика заиками стали. Розеттский камень! Что ты будешь делать! Третий артефакт, да еще и свежее первых двух. Вот куда их теперь девать? Стыдили его всей Академией наук и взяли честное благородное слово на раскопки больше не ездить.

Пару лет потерпел, а потом один любитель увлек его Тунгусский метеорит искать. Шампольон тогда в такой праздности изнемогал, что по первому зову в Сибири очутился. Безделье в нем научную страсть распаляло! Много они лишений вынесли, с местными племенами сражались, от плотоядных грибов прятались – все записи в тайный архив сданы… вместе с Розеттским камнем, который маркиз по старой привычке в тайге обнаружил. А потому что – археолог! К тому же – лингвист, что куда страшнее! А был бы философом, давно бы задумался: как это выходит, что, где ни копай, везде Розеттских камней битком понапихано?

Спрашивают: о чем молчит наука? Многого мы еще не знаем, но этот феномен – самый таинственный, потому что колеблет основы. Получается, не то ученый находит, что там древние закопали, а что ему судьбой положено найти. Вот эту последнюю истину от нас тщательно скрывают! И пусть бы Шампольон один такой. Сегодня уже не секрет, что подобное и со Шлиманом было: что ни откопает – все Троя. А ведь он даже под Урюпинском на раскопках был, чтобы отвлечься! Сначала думал: это потому, что у меня жена – русская, от них чего не бывает. Ради науки супруг менял, строго по методу – ничего. Под Берлином в земле копается – снова Троя! На Мадагаскаре тестю колодец рыл – опять сплошные агамемноны! Он из-за этого на дачу боялся ездить: вдруг жена огород попросит перекопать!

Что и говорить! Даже рядовые деятели науки перед этой загадкой в трепете замирают. Вот, например, профессор Колобков. На какой конференции ни заснет, все ему поля снятся, укропом и хреном густо поросшие. И космическая музыка! Из научного азарта пробовал в разных местах садиться. И тут шарада: куда ни сядет – хоть в президиум, хоть на «камчатку», – один и тот же хрен в умозрительных мелодиях во сне является. Такое его академическое уныние одолело, что, когда спрашивали, на какую, Петрович, конференцию поедем, восклицал с метафизической тоской:

– Однохренственно!

Ибо все в мире загадка!

Опасность живого

Старец Парменид спал в лыжах на случай внезапной зимы. А авва Вазон всегда в кровать ложился в спасательном жилете, потому что были случаи наводнения в разных странах. Отец Борисий защитил диссертации по всем дисциплинам, чтобы потом спокойно наукой заниматься. А авва Бермудий в поте лица пятьдесят томов накатал – сразу отстрелялся, чтобы уже писать просто так, для души и о том, что хочется. И каждый был охвачен горячим желанием жить заранее.

Жизнь прожить заранее – самая сложная добродетель. Это искусство из искусств. Чем раньше расправишься с жизнью, тем больше времени на спасение остается. Великий мудрец Авек Плезирский, родоначальник нравственного многословия, даже ввел специальный термин «спасалово» для описания этого тонкого делания. Хотя сама идея подсказана «Книгой тайн и запретов»: «Да не дерзнет никтоже удовольствие в сей жизни испытати, аще же кто вкусит от радостей жизни сия, то [нрзб.] чтоб он сдох» (56:1). Проще говоря, если хорошо тебе, значит, гибнешь ты в адских топях, спасать тебя надо.

Сначала это делание было очень популярно, потому что обещался выход на пенсию сразу по окончании школы, а работа только после шестидесяти, но с увеличением пенсионного возраста ряды дрогнули, и остались только самые стойкие.

А начинать надо с малого. Идешь, например, на танцы – ладно, пляши, не запрещено, но воздерживайся от удовольствия, не смей радости от этого испытать, танцуй не с желанием, а с понуждением.

Зовут пирог богоспасаемый вкусить – не отказывайся, кушай с усердием и неленостно, но без наслаждения и вкуса, во всем показывая муку и безразличие. Особо усердные даже умеют кислые зраки на лице являть, когда соблазн удовольствия особенно опасно нависает. Кислозракость лика – первый признак преуспеяния и вернейший путь к беспробудному спасению.

Путь этот все отцы восхваляют. Кроме аввы Аргамедонта. Он один сей добродетели не приемлет, зраки благообразные посторылостью называет и все ворчит:

– Вот поэтому инопланетяне с нами и не общаются!

Тутанхамон

Все началось, когда авва Еглон спрятал у себя двух бабаев от расправы. Страсти поутихли, а тут первый снег, заморозки – не выгонять же их на улицу! Да сколько там бабай съест! В основном на молоко налегают и обожают блины.

Из-за блинов чуть не погорели. На Масленицу налопались, молоком очи залили и давай языческие песни орать. А утром только покаянное бормотание:

– Ой, чё было!

Так сокрушались, что от стыда решили уйти. В дверях стоят – лапти рваные, один в бабкин платок увязался, второй в шапке дырявой – сердце кровью обливается! Авва давай их обнимать:

– Ну, зачем это? Оставайтесь! Всем молока хватит.

И хватило бы, если бы не мумия. Вернее, полмумии. Вызвали дом освящать от нечисти, а все колдовство от старой мумии шло, которую хозяин на Айвазовского выменял. Она внутри добрая, просто тосковала по второй половине, которую еще в прошлую эру оторвали. Не бросать же ее! Тем более что она тут у нас никого и не знает, родственников попробуй найди, а бабаи с ней быстро сошлись и даже тулуп подарили. Правда, от фантомных болей в полнолуние стонала. Ну, так и у меня на полную луну давление скачет!

Сложнее было с привидениями. Как ни позовут дом святить, непременно бесхозный дух проявится. Изгнать можно, чему в семинариях и учат! Но жалко. На мороз, да еще и страдальца – рука не подымается! Поэтому авва вздыхал сокрушенно и отводил к себе.

– Понимаете, батюшка, он всех больных перепугал! А у нас тут есть и тяжелые.

– Вредный?

– Да не сказать чтобы очень, а так, садится на койку и все плачет, причитает. Конечно, жалко, но и страшно – ведь у него ног нет. Привидение без ног!

Пришлось всю больницу освящать, чтобы дух безногого солдата из госпиталя выкурить. А он там с Первой мировой, и близких не осталось. Пришлось к себе звать.

– Как же я пойду? У меня ног нет! Это ведь ужас! Мои но-о-оги! Но-о-оженьки!

– Слушай, кто из нас привидение? Залазь на плечи, не шуми только.

Так на себе и приволок. Бабаи к нему долго привыкали. Уж больно ранимый призрак попался, даром что солдат! Все ноет и ноет. То ноги, то руки, то пуля в голове. Он в уборную, а бабаи нарочно свет вырубят.

– О нет! Мои глаза!

– Ладно орать! Щас свет включим!

Такой народ неспокойный.

Это еще что! У одного владыки целый кентавр на пятом этаже живет, и ничего. Конь тонкого воспитания! Пишет для аввы диссертации и доклады для научных конференций. А кому сейчас легко?

Цыган Абрамович

Есть в сутках такой час, в который если проснешься, весь день кувырком – и в лужу носком наступишь, и штаны порвешь, и горячим окатишься. Выход один: побыстрее опять ложись и перепросыпайся, а лучше воздержись в этот день от всяких активностей. Не беда, коли не в свой час встал, беда, коли не в свой час родился. А ведь и такое бывает!

Вот цыган Абрамович додумался родиться не в свой год. На вид – старый дед из табора, а на самом деле восемнадцать лет и из хорошей еврейской семьи. Сейчас от армии скрывается. А из-за чего муки? Из-за безвременного рождения! Не в свой срок на свет пошел, не к своим родителям!

Но за это страдание дано ему людям судьбу предсказывать. Гадает на кофейной гуще. Приходишь, садишься и молча вопрошаешь, а он пьет и пронзительно так вглядывается, будто глазом судьбу сверлит. И ни разу не ошибся! Кроме того, работа уютная: платят за то, чтоб ты кофе дорогой пил! Но мудрый человек всегда в развитии, поэтому цыган Абрамович скоро научился гадать на континентальных завтраках, а потом и бизнес-ланчи освоил. Сейчас день заканчивает ворожбой над безуглеводным ужином, а для поздних посетителей всегда есть созерцание кефира.

– Вы бы заглянули в «Изумрудную скрижаль», может, там известно, кто стащил мои чудесные сапожки.

– Все указывает на одно конкретное лицо, но оно принадлежит совершенно другому человеку.

– Ой, как вы мне помогли!

Или войдешь, оглядываясь:

– Знаете, Абрамович, иду я себе тихонько на службу. Красота повсюду, покой, первый снег выпал. Гляжу – под балконом сидит восемь кошек! Подумайте: не семь, не шесть, а ровно восемь, и один такой кот в белом галстуке. К чему бы это? Что об этом говорит таинственная книга «Альмагест»?

– Восемь – число бесконечности. Вот вам и ответ!

– Значит, это никогда не кончится?

И в крик!

Схватишь шапку и бежишь в ночь!

Такими гаданиями, конечно, человека не утешишь, но и правду не утаишь.

А если за утешением, то только к авве Аргамедонту. Он – единственный!

Послушает, помолчит и воздохнет смиренно:

– Однажды мы придем, а нас нет!

Вавилон

А вот в церкви Флора и Фавна случай был. Разве не читали в газетах? Отец настоятель решил в алтаре росписи освежить. Художник Обомленский в реставрации – первый человек. Взялся за дело жарко и к вечеру открыл слой XVI века в отличной сохранности. Краски только от времени слегка поблекли, а ученые просто руками разводят от такой находки – редчайшая сохранность!

Решили посмотреть, а что там под ней. И вот же – византийская мозаика – типичный образец палеологовского Возрождения! С Рима специалисты приехали, подтвердили подлинность и внесли в каталог.

А Обомленский чувствует – надо глубже копнуть. И копнул, а там – энкаустика I века! Академики руками разводят, профессора за диссертации уселись, даже владыка приехал обозреть и восковый состав на зуб пробовал:

– И правда. энкаустика!

Удивительное дело! Сейчас же фильм документальный сняли и начали водить студентов для просвещения. А Обомленскому все не сидится – что же там под энкаустикой, ведь что-то же там есть. И не ошибся – роскошный растительный орнамент эпохи Эхнатона! В мире всего несколько образцов сохранилось! Все египтологи съехались на это чудо посмотреть. Сомнений нет – Эхнатона ни с чем не спутаешь.

– И как такой шедевр сохранился? Ведь храм только в прошлом году построили?

А Обомленский все рвется продолжать:

– Вот, чувствую, что там Вавилон, что хотите со мной делайте!

Но мудрый владыка запретил:

– У этих художников вечно все Вавилоном заканчивается!

Благорастворение

Когда философия оказалась в ситуации постмодерна, авва Мерлон покупал баклажаны. Нет, готовить он не умел, а брал просто из глубокого уважения – знатный овощ, представительный! А дома ему сообщили, что, раз уж мы теперь обязаны быть в оппозиции к современности, всем богословам велено вместо диссертаций писать романы и к ученому совету – отчет.

Авва так растерялся, что часа два просидел у себя в прихожей, не снимая пальто, – соображал, о чем там в романах пишут. Про любовь сразу отсек – опасно! Про судьбу и разлуку – сам расстроишься и читателя изведешь! Вот убийства хорошо идут. И тут вспомнил историю про одного студента, который старуху-процентщицу топором отходил, – еще в детстве ему, кажется, кто-то рассказывал.

– Всё-то ее пересказывают, а надо бы давно в романе изложить!

Академическая жизнь приучила авву к дисциплине, поэтому за работу он взялся с бухгалтерским азартом кабинетного ученого. Но порыв быстро остыл от сознания, что ему придется причинить боль существу живому и мыслящему. От самой мысли о грязном холодном топоре в голове пенсионерки у него холодели руки. И он долго откладывал описание убийства, хоть пришлось себя убеждать и взывать к чувству долга. А испуганная соседка в ужасе примерзла у розетки, услышав: «Вот сегодня я тебя точно зарублю!»

Однако сердце его дрогнуло, и топор был удален. Из пистолетов, ножей и удавок остановился на одноразовом скальпеле, но и его отверг:

– Это ведь так больно и унизительно! И потом – шрам останется!

Пробовал удушение подушкой (варварство!), голыми руками (грязно!), скакалкой (извращение!), побивание кирпичом (деревня!), выбрасывание в окно (сквозняки!), укладывание под трамвай (дети увидят!), отравление ядами (стыдные пятна!) – никак старуха не убивалась. Сама мысль о неизбежности убийства ввергала старца в отчаяние.

– Ведь убьет же этот студент старуху, непременно убьет! И племянницу ее тоже придется порешить! Убитые – ладно, Бог с ними. А юноше как потом с этим жить? Я ведь ему всю жизнь поломаю!

И отказался от кровопролития. Так вместо тяжелого и гнетущего описания злодейства в романе появилась полная напряжения сцена объяснения нищего студента с одичалой, но начитанной старухой.

Перечитал. Исправил описки. Оживил диалоги. И стало стыдно. Очень стыдно. Просто сгорал от стыда.

– Да что это у меня старуха такая мрачная, злобная? Грязь кругом, какие-то тряпки, хлебные корки! Зачем же я человека так мучаю, это ведь все на моей совести будет!

И вместо старухи появилась веселая полноватая женщина с ямочками на щеках. Она подбадривала одинокого студента, бескорыстно помогала ему, и длинные холодные петербургские вечера они проводили у самовара с вишневым вареньем. Студент недурно играл на клавикордах, а хозяйка с племянницей славно пели дуэты из Мендельсона. С каким утешением покидал бедный студент эту обитель доброты и милосердия, возвращаясь в свою мрачную каморку!

– Да почему же каморку? Разве я зверь какой? Зачем ему быть нищим, да еще из университета выгнали? И откуда только берется во мне эта страсть к истязаниям?

Так у студента Раскольникова появилась чистая и уютная квартирка с кружевными занавесками и геранью. Он не только успевал в университете, но и готовил диссертацию под руководством одного известного профессора, который уже выхлопотал ему стажировку за рубежом, а потому совершенно естественно автор поменял фамилию героя на более благозвучную – Розенблюм.

В следующей редакции жилплощадь студента приросла еще четырьмя комнатами, в которых любили отдыхать добродушная мама и миловидная сестра, а в большой зале каждый вечер устраивались небольшие концерты с декламацией из классиков на языке оригинала. Частым гостем этих вечеров было семейство одного веселого и влиятельного чиновника, с дочерью которого Соней, талантливой и успешной аспиранткой, молодого человека связывали самые нежные и целомудренные чувства.

«Он вдыхал полной грудью пьянящий морозный воздух Петербурга, поглаживая новый казинетовый сюртук. Шампанское в хрустальном бокале уже выдохлось, как и сам чудесный вечер, нежно звавший к заслуженному покою.

– Родион, вы простудитесь! Пересядьте поближе к камину, я хочу вам рассказать о последней воле вашей прабабушки, прожившей сто двадцать пять лет в полном здравии и счастливой памяти. Она завещала вам свое рязанское имение и павильон в пригороде Парижа.

– Ах, матушка! Столько хлопот с этими поместьями, экипажами, мануфактурами и акциями нефтяных компаний! А хочется простого и скромного человеческого счастья!»

Перечитывая последние страницы своего творения, авва Мерлон не удержался и всплакнул. Он создал вселенную, полную покоя и благополучия, космос, не знающий боли! Редкий писатель удержится от возможности нанести своему герою хоть небольшое телесное повреждение. А вот авва устоял. Никому, ни одному живому существу во всем произведении он не нанес рану, не причинил боль! Лошади не ломали ног, крестьяне хорошо кушали и регулярно проходили амбулаторное обследование, никто не топил собачек, не умирал от холеры, не изменял жене, не бросал детей, не мучился в кресле дантиста – все было прилично, удобно и благообразно.

Поскольку преступление вместе с наказанием оказались излишними, огромным и назидательным тиражом был издан благочестивый роман с простым и безобидным названием «И».

– Вот и после меня что-то да останется! – утешал себя добрейший из романистов. И слеза умиления падала на обреченный баклажан.

Об авторе

Архимандрит Савва (Мажуко) (род. 1976) – богослов, педагог и религиозный публицист.