– Береги ноги, Мэри! – крикнул ей один из парней, придерживающий большой ящик, который болтался в сетке, пока лебедка поднимала и перемещала его.
– За своими последи, – ответила женщина с добродушной усмешкой, однако ноги передвинула.
– Тот парень как раз мне рассказывал, что у них женщина на борту и что это необычно, – сказала Клэр. – Но я раньше ее не видела. Это Мэри; она на барже кук.
– Ого, у них собственный кук?
– Видимо, им не поставляют готовую еду, как нам. Или в пути сложно со снабжением, – предположила Клэр. – Они ведь большую часть времени где-то посреди реки…
«Или посреди моря», – подумала она про себя.
– Ну, по ее фартуку точно видно, что работы у нее невпроворот.
Фартук у Мэри действительно был основательно заляпан какими-то брызгами. Это выглядело удивительно, потому что в Инкубатории форма у всех была безупречно чистой: ее ежедневно забирали в стирку.
– Ты бы пошла посмотреть, как все устроено на барже? – спросила Клэр. – Если бы тебя пригласили?
– Типа экскурсии? Как когда к нам волонтеры приходят и мы им про жизненный цикл рыбы рассказываем?
– Вроде того.
– Тогда пошла бы, наверное. Если это не против Правил, – уточнила Хезер. – Хотя мне про судоходство не очень интересно.
Мэри тем временем тяжело поднялась, зашла в рубку и растворилась в темноте. Клэр, в отличие от Хезер, было очень интересно, как устроена жизнь на барже. Где, например, Мэри спит? Каково жить не на месте, а в движении? Каково видеть не только знакомые пейзажи и знакомых людей? Выглядят ли люди везде одинаково? Тот парень, исчезнувший с баржи, был одет и обут совсем непривычно. Сколько бывает разных видов одежды и обуви? И причесок? У одного из мужчин на барже волосы были собраны по-женски, в пучок, а другой был выбрит почти наголо. В коммуне были четкие требования к прическе для каждого возраста. И никто из мальчиков не носил длинных волос.
Светловолосая Мэри поражала по-своему. Она была очень полная, особенно в бедрах, и с двойным подбородком. В коммуне так не выглядел никто. Все граждане были одинаковой комплекции: пища, которой их снабжали, предусматривала баланс полезных веществ и калорий, а также индивидуальное состояние здоровья. Клэр припомнила, как несколько лет назад в еженедельном отчете написали, что ее Мать слегка набрала вес. Та смутилась, а когда со следующего раза начали доставлять диетические блюда – даже рассердилась. Но она их ела, естественно – это было обязательно, да и альтернатив никаких – до тех пор, пока в отчете не появилось отметки, что ее вес опять в пределах допустимой нормы.
– Лучше бы нам вернуться к работе, – сказала Хезер, отводя взгляд от окна.
– Я выйду на минутку. Проверю температуру воды в нижнем пруду.
Хезер понимающе хихикнула:
– Береги ноги. У пруда грязно.
– За своими последи, – смеясь, ответила Клэр.
Нет, она не собиралась подниматься на судно, даже если бы ей сейчас предложили, но нижний пруд был действительно близко к реке, и баржа почти касалась берега железными боками. Желание подойти поближе было почти неодолимым. Клэр осознала, что ее тянет к барже так же сильно, как к Воспитательному Центру и Эйбу. Правда, Эйб вырос у нее внутри, а с баржой не было никакой связи, но в обоих случаях ее –
Стоя на берегу пруда, она проследила взглядом по гладкому боку корабля до низких поручней, окружавших палубу. Огромные ящики, которые грузила команда, были уже составлены и крепко привязаны. Рядом с грузом кое-где не было поручней. Как легко было поскользнуться на мокрой палубе и упасть в реку!
«Береги ноги».
Внезапно громко заработал двигатель. Звук перерос в ровный гул, а из небольшой трубы пошел темный дым. Раздался возглас, и Клэр увидела, как мужчина тянет конец веревки на пристани, а затем перекидывает его другому на палубе и прыгает туда следом. Баржа тронулась к середине реки.
Неподалеку раздался звонок, приглашавший работников к обеду. Клэр повернулась и пошла в сторону корпусов, пока судно за ее спиной набирало скорость и двигалось в сторону моста. Клэр уже знала, что потом в фарватере какое-то время белеет пена, а затем река успокаивается и чернеет себе спокойно, будто и не было никакого судна.
14
В день, когда исполнилось ровно двенадцать месяцев со дня рождения Эйба, Клэр научила его произносить ее имя.
Воспитатель умилился, услышав, как малыш весело зовет ее.
– До чего ж смышленый парнишка, – сказал он. – Еще бы сон ему все-таки наладить. Причем желательно с этим справиться до следующей Церемонии.
– А если не получится? Тогда что? – спросила Клэр. Ей показалось, что мужчина недоговаривает.
– Честно говоря, не знаю. Но в Семейную Ячейку его не передадут, пока он кричит по ночам. Родители не будут высыпаться и не смогут нормально работать. Днем-то с ним проблем нет… При этом здесь его тоже оставить нельзя.
– Даже если ты будешь по-прежнему забирать его на ночь?
Оба, не сговариваясь, посмотрели на мальчика. Тридцать Шестой сидел на полу и увлеченно складывал деревянные кубики в шаткую башню. Почувствовав на себе взгляд взрослых, он повернулся и оттопырил языком щеку, как научила Клэр. Она скорчила в ответ ту же гримасу, и оба рассмеялись.
– Я не могу вечно забирать его к себе, – произнес Воспитатель. – Супруге это уже поднадоело. Детям с ним, правда, хорошо. Он спит в комнате Джонаса, и ему нравится, но…
Он снова не закончил мысль, только пожал плечами, а затем ушел в другую часть комнаты, где требовалось уделить внимание детям помладше.
– Может, я могла бы… – пробормотала Клэр и умолкла.
Разумеется, не могла. Вне брака дети членам коммуны не полагались. И даже если бы для нее сделали исключение, как бы она стала заботиться о ребенке? Она уже убедилась, что у маленьких множество нужд: их необходимо кормить, купать, одевать, учить говорить, постоянно приглядывать… причем с возрастом нужды меняются, но не пропадают, и заниматься этим должны оба родителя.
Клэр отвернулась, стараясь сдержать слезы.
«Да что со мной такое?»
Никто не рассказывал ей, что бывает такая сильная привязанность к другим людям. Она не видела, чтобы кто-либо проявлял такое к детям, или к супругам, или к друзьям. И сама Клэр не испытывала ничего подобного к родителям и к брату. Но с этим нетвердо стоящим на ногах, слюнявым малышом…
– Пока, – шепнула она. Мальчик взглянул на нее и потряс ручкой.
Он никогда не расстраивался, если она уходила: знал, что вернется.
А вот Клэр смахивала слезы, возвращаясь в Инкубаторий на велосипеде. Все больше она презирала свою жизнь: монотонную работу, пустые разговоры с коллегами, бесконечную вереницу одинаковых дней. Она хотела быть только с ребенком, чувствовать тепло и неумелую нежность его ручек, когда он ее обнимает, шептать ему что-нибудь и видеть, с каким удовольствием он слушает ее голос. И это чувство, растущее в ней с каждой неделей, было неправильным. Ненормальным. Незаконным. Она знала! Но избавиться от него была не в силах.
Время от времени она теперь видела Джонаса, сына Воспитателя. Однажды отец при ней помахал ему рукой из окна, когда тот с приятелем ехал мимо на игровую площадку, и с тех пор Клэр его узнавала. Поначалу мальчик казался ей обычным беззаботным ребенком.
Сейчас он уже не выглядел таким беззаботным. Как-то раз Клэр встретила его у реки: он прогуливался один, очень задумчивый. Члены коммуны, как правило, приветствовали друг друга кивком или улыбкой, но Джонас даже не взглянул на нее, проходя мимо. Клэр поняла, что это не было умышленным пренебрежением; просто его мысли витали где-то очень далеко. Он выглядел глубоко погруженным в размышления – редкость среди подростков. Возможно, подумала Клэр, это связано с его избранностью, вызвавшей такой ажиотаж на Церемонии. А может, мальчик просто задумался над школьным заданием. Тем более что в его комнате каждую ночь спит беспокойный Эйб, и учеба, должно быть, дается не так уж легко.
Еще несколько раз она видела Джонаса после уроков. Он ехал куда-то один. Год после Церемонии Двенадцатилетних – самый напряженный, ведь после школы нужно ездить на Обучение Назначению. София, например, ездила в Детский Центр учиться работать с детьми, а Маркус, с ее слов, продолжает Обучение даже сейчас, через несколько лет после Церемонии.
Как-то днем Клэр увидела, что Джонас отъезжает от школьного корпуса, который был виден из окна Инкубатория. Он свернул влево от учебных зданий и, похоже, направился к Дому Старых. Может быть, подумала Клэр, его Назначением был уход за стариками? Но тогда это объявили бы на Церемонии, и едва ли зал стал бы выпевать его имя.
Она свернула со своего маршрута, прошла следом к Дому Старых, огляделась и увидела маленький домик сбоку от главного здания. Дверь, несколько окон – и больше ничего. На большинстве зданий в коммуне висели информационные таблички: «ЛАБОРАТОРИЯ РЫБНОГО ИНКУБАТОРИЯ», «ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР», «РЕМОНТ ВЕЛОСИПЕДОВ». Но на этом домике значилось просто: «ПРИСТРОЙКА».
Что еще за пристройка? Клэр понятия не имела, что может быть внутри, но что-то ей подсказывало, что именно здесь Джонас проходит свое Обучение. И смутно догадывалась, что его серьезность и замкнутость тоже как-то связаны с этим местом.
Для чего же Джонас
15
Тем утром Клэр кое-что заметила за завтраком и принялась внимательнее разглядывать коллег.
Даже через год пребывания в Инкубатории она чувствовала себя чужой, хотя остальные держались дружелюбно и звали погулять. Им всем нравился Дмитрий, который не зазнавался из-за высокой должности и даже позволял над собой подтрунивать: на трапезах то и дело звучали шутки насчет того, как долго ему подбирают супругу.
Работники помладше, как Клэр, вообще часто подтрунивали над старшими коллегами. Разумеется, они все равно были ответственными и трудолюбивыми, и это главное, что от них требовалось, однако молодежи была простительна некоторая беспечность. Стоя у прудов, они давали дурацкие клички молодым рыбам и придумывали им черты характера.
– Смотрите! Прожора Жорж опять позавтракал за пятерых!
– К нему плывет Грозный Губошлеп! Спасайся, Прожора! Как нагонит, как отгубошлепает!
Клэр нравились их дурачества. Роженицы вели себя точно так же в свободное время, и сама она любила пошутить, когда была частью их компании. Но в Инкубатории у нее почему-то не получалось веселиться. Здесь она только наблюдала за весельем других.
И вот, вполуха слушая обычные утренние разговоры, в которых почти не участвовала, Клэр заметила деталь, которая раньше была словно в слепом пятне. Сложив тарелки, выбросив грязные салфетки и расправив форму, все ее коллеги совершили еще одно крошечное рутинное действие.
Приняли таблетку.
Таблетки в коммуне начинали принимать с двенадцати. Некоторым детям их прописывали даже раньше, если родители считали необходимым. Клэр к Церемонии Двенадцатилетних до таблеток еще не доросла. Знала только, что приятельницы, которые их принимали, считали это еще одной скучной обязанностью, которую никогда не обсуждали. А когда на Церемонии Клэр назначили Роженицей, ей выдали инструкцию, где среди прочего значилось:
«Не принимайте утренние таблетки.
Если вы уже принимаете таблетки, немедленно прекратите.
Если вы не принимали таблеток, не начинайте».
Тогда ей это показалось чем-то неважным, хотя родители немного занервничали: сами они, как и Питер, таблетки исправно принимали.
– Надо же, а я приготовила для тебя баночку в ожидании нужного момента, – сказала Мать. – Их что же, теперь выбросить придется?
– Лучше верни в фармацевтический пункт, – сказал Отец.
Переехав в Родильный Дом, Клэр как-то за ужином решила расспросить других Рожениц:
– А вы принимали утренние таблетки до Назначения?
– Да, но перестала после Церемонии, потому что так было сказано в инструкции, – сказала Сюзанна.
– И я, – подхватила Мириам.
– Наверное, те таблетки отменяют, потому что в них витамины, а нам их здесь и так дают, – предположила Надя.
В Центре действительно каждой Роженице с утра выдавали несколько тщательно отмеренных порций таблеток.
– Нет, в утренних таблетках что-то другое, – ответила Сюзанна.
– Это точно не витамины, – сказала Мириам. – От витаминов ощущения не меняются. А вот от тех таблеток… – она замялась. – Когда их пьешь, то вроде бы ничего не происходит. Но когда перестаешь… я даже не знаю, как это описать.
– Лично я стала без них какой-то нервной, – сказала Сюзанна. – А еще… немного стыдно про это говорить, но во мне как будто сразу стала происходить куча всего. Очень объемными стали чувства и… кое-какие ощущения в теле… – на этом она покраснела и, смущенно хихикнув, замолчала.
Разговор действительно получался каким-то неловким. Но девушкам, которые не пили утренних таблеток, было любопытно, и они не дали теме заглохнуть.
– Почему же такой эффект, когда
– Мне кажется, они для того и задуманы, – произнесла Мириам. – Нам нужно чувствовать эти вещи, чтобы тело выносило Плод. А иначе все это не нужно. Мне на самом деле очень нравится! Я раньше ничего по-настоящему не хотела, но сейчас хочу благополучно произвести на свет свой Плод. Он растет внутри меня, и я чувствую себя счастливой, – она с улыбкой погладила живот.
Судя по улыбкам, кивкам и по тому, что некоторые девушки тоже погладили свои животы, все чувствовали что-то подобное.
– После родов снова нужно будет пить таблетки, – сказала Нэнси, родившая троих и теперь ждавшая нового Назначения. – Скажут пить около шести месяцев, а потом тело становится готово выращивать новый Плод.
– Скукотища, конечно, – сказала Сюзанна, переходя на шепот. – На таблетках между родами никаких сильных переживаний. Погружаешься в бесчувственность. Когда пьешь их, правда, кажется, что так и надо.
Только теперь, в столовой Инкубатория, Клэр осознала, что все вокруг нее по утрам принимают таблетки. И стало понятно, почему их разговоры такие поверхностные и почему их ничего не заботит. Они были как Роженицы между родами –
Клэр так и не выписали таблетки. Видимо, неудача при родах так переполошила всех в Родильном Доме, что никто не озаботился протоколом, считая, что таблетки выпишет кто-нибудь другой.
Вот почему она постоянно что-то чувствует.
Единственная из всех!
Вот почему тоскует по сыну; вот почему так радуется, когда видит его лицо.
И тогда же Клэр поняла, что никому не позволит лишить себя этих чувств. Если кто-нибудь из руководства спохватится и выпишет ей таблетки, как остальным, она будет лишь притворяться, что пьет их. Будет врать. Будет рисковать. Но никогда, ни при каких обстоятельствах она не откажется от чувств, которые испытывает к Эйбу.
Она скорее умрет, чем перестанет любить своего сына.
16
И снова баржа причалила к питомнику. Швартовы были обмотаны вокруг кнехтов; трап спущен на берег. Учтя прошлогоднюю проволочку, на этот раз судно прибыло раньше и собиралось уйти до начала двухдневной Церемонии.
Клэр наблюдала за швартовкой и поражалась, что прошло так много времени. Неужели она проработала в Инкубатории больше года?
Время было заметно лишь по Эйбу, который из младенца, требующего бутылочку, на ее глазах превратился в смешливого ребенка, звал ее по имени, корчил рожицы при встрече и махал на прощание.
И теперь, когда на носу была очередная Церемония, Клэр осознала, что в этот раз Эйба все-таки определят в Семейную Ячейку. Он переедет в свое жилище. У него будут Отец и Мать. Может, даже старшая сестра. И это значило, что Клэр предстоит заново искать способ его видеть. У Клэр все внутри переворачивалось, когда она думала, что какая-то другая женщина будет называться его Матерью. Но она, как и все, будет проводить дни за работой, а значит, Эйба можно будет найти в Детском Центре. Поскольку Клэр именно там проводила положенные всем школьникам часы добровольной работы, она знала, что мальчику будет хорошо: Воспитатели занимаются с детьми развивающими играми, кормят сбалансированной пищей, водят на прогулки и учат основам дисциплины: рассказывают, что такое «нет» и «нельзя» и что вместо сосания большого пальца в тихий час лучше обнять своего плюшевого утешителя.
Мысли о тихом часе вызвали у Клэр беспокойство: Эйб по-прежнему плохо спал. Как правило, малыши быстро привыкали к строгим порядкам Детского Центра и, когда выключали свет, вели себя тихо: большинство засыпало, а остальные молча рассматривали потолок, но Эйб… когда он попадет в Детский Центр, это уже официально будет его именем. А до Церемонии осталось всего ничего. При этом Эйб до сих пор визжит и пинается в своей кроватке в Воспитательном Центре, выбрасывая на пол бегемотика и молотя пятками по матрасу. И Клэр не знала, как с таким поведением ему придется в Детском Центре. Пока что он обошелся записью про
С гражданами, которые оказывались неспособны приспособиться, в коммуне обходились сурово. Вероятно, к ребенку будут милосерднее, но какие меры его могут ожидать?
Поделиться книгой: