В годы большой войны

Но все же, когда это было? Неделю, месяц назад или только вчера?.. В бетонном ящике камеры с тусклым окном и железной дверью теряется представление о времени. Лучше считать по допросам… Сначала ее привезли в гестапо. Вечером… В тот же день или на другой?.. Что же было потом?.. Допрашивал молодой вежливый следователь в эсэсовской форме… Нет, это было позже, а сначала уточнили только ее фамилию, адрес и увели в камеру. Тот, вежливый, говорил с ней на другой день. В его кабинете горел свет. Зеленый абажур был разбит. Словно нарочно. Яркий свет резал глаза. А следователь оставался в тени, она не могла разглядеть его лица. Он сказал ей: «Напрасно молчите, мы всё знаем. Послушайте моего совета, говорите!»

Но она молчала. Когда следователь подошел ближе, он заслонил проем в абажуре. Ингрид сидела на стуле и смотрела на него снизу вверх. Он был моложе ее, почти мальчик. На его лицо падала зеленая тень абажура, и оно было очень бледным. Над верхней губой пробивались усики. Тоже зеленоватые. Следователь посмотрел на нее и вкрадчиво спросил:

— Итак, будете говорить?

Она не ответила.

Тогда он ударил ее по щеке ладонью. Ударил, как девку. Ингрид закрыла лицо руками… Следователь подошел к столу, снова сел в кресло.

— А теперь?

Она молчала. Усилием воли остановила слезы. Юнец-следователь стукнул кулаком по столу. Ингрид вздрогнула… Она больше не слышала, что говорил, что спрашивал у нее следователь. Молчала. Горела щека… Потом ее били, били до потери сознания. Следователь, выведенный из себя молчанием женщины, велел бросить ее в карцер. Ингрид провела там страшную ночь. Она вся сжалась и отпрянула в сторону, когда в темноте прикоснулась рукой к липкой холодной стене, боялась пошевелиться, чтобы еще раз не испытать омерзительного чувства. Сидела на полу камеры с затекшими суставами, наклонившись вперед, хотя так мучительно хотелось опереться обо что-то спиной, дать отдых задеревеневшему телу. Так продолжалось до самого утра. Потом ее снова увели в камеру.

За дверью загремели ключи, щелкнул запор, вошла смотрительница.

— Днем на койке лежать запрещено. Иди на допрос, — сказала она буднично, ворчливо, без злости.

Ингрид поднялась. Боже, какая тяжелая голова! Поправила волосы. Она была все в том же сером костюме, в котором ее арестовали. В сочетании с бледно-зеленой блузкой он очень к ней шел. Огорчилась, когда в то воскресенье увидала крохотное пятнышко на юбке. Боже мой, на что она теперь похожа!

Сзади шел коренастый эсэсовец. Он молча шагал по каменным плитам длинного, гулкого коридора, цокал подковами тяжелых ботинок и только изредка говорил отрывисто, нехотя:

— Направо!.. Вниз!.. Прямо!.. Стой здесь!

На притолоке двери эмалевая марка — комната тридцать четыре. Ингрид бывала уже здесь на допросах. Солдат постучал, пропустил ее вперед…

За столом сидел человек в эсэсовской форме. Когда Ингрид вошла, он перевернул текстом вниз лежавшую перед ним бумагу.

— Ингрид Вайсблюм? Садитесь… Мне поручено сообщить вам, что следствие по вашему делу закончено. Оно задержалось по вашей вине. Я должен ознакомить вас с обвинительным заключением.

Чиновник раскрыл плотную серовато-розовую папку с готической надписью «Фольксгерихтхоф» — народная судебная палата, — перелистал первые страницы, начал читать. Читал он медленно, внятно, выделяя отдельные фразы тем, что повышал или понижал голос.

Ингрид слушала этого чужого человека, который врывался в ее судьбу, копошился в событиях ее жизни… Через ее биографию он пытался раскрыть образ ее мыслей, взгляды и настроения. Но зачем все это? За что ее хотят судить? Ведь она же ничего не совершила. Какое право они имеют копаться в ее жизни, трогать самое сокровенное? И как они могли все это узнать? Откуда?

Ингрид слушала рассеянно и равнодушно. Чтение обвинительного заключения не мешало ей думать. Это было канвой, на которой возникал узор далеких воспоминаний.

Да, родилась она в Вупертале, жила в Вене. Сейчас ей двадцать шесть лет… Правильно — отец был музыкантом в оркестре Венской оперы.

Ингрид хорошо помнила отца — в черном сюртуке с крахмальной манишкой и «щекотными» усами, как она говорила. Таким отец сохранился в детской памяти: нарядный, пахнущий дорогим одеколоном, уходящий по вечерам в оперу с неизменной скрипкой в темном блестящем футляре. С годами в усах замелькали седые искорки — их становилось все больше. Тускнел футляр, протирался на сгибах, появилась штопка на сюртуке. Жить становилось труднее…

Из оркестра отца уволили, когда усы у него были совсем белыми. Ингрид помнит разговор о каких-то листовках. Ночью приходили жандармы, перерыли квартиру. Ничего не нашли, но с тех пор жизнь переменилась. Словно никак не удавалось навести порядок в доме после налета.. На стол больше не стелили скатерть, помятая белая манишка валялась в шкафу, отец не ходил больше в оперу…

Человек в сером кителе, сидевший за столом перед Ингрид, прочитал и об этом: отец уволен из оперы за связь с левыми элементами…

Теперь отец уходил из дома только днем. К вечеру он возвращался растерянный, грустный. Он не мог найти работы. Музыканту помогли устроиться в фирме «Братья Шульц» — клерком. Братья Шульц занимались оптовой торговлей брикетами, углем. Обо всем знает этот человек…

Когда вспыхнули уличные бои в Вене, Ингрид была уже взрослой девушкой. Они по-прежнему жили втроем в той же квартирке, выходившей окнами на суетливую набережную Дуная. Тетя Урзула, хлопотливая старушка в белом передничке и крахмальной наколке — родственница отца, занималась хозяйством. О матери отец никогда не говорил. Только при одном упоминании о ней он становился замкнутым, недоступным. Добрые глаза его холодели, и Ингрид казалось, что в них появлялась скрытая боль. Много позже она поняла, что отец никогда не мог ни забыть мать, ни простить ее.

Об этом чиновник не говорил, в розово-серой папке об этом ничего не было…

Во время уличных боев отец целую неделю не ночевал дома. Вернулся усталый, разбитый, когда в городе прекратилась стрельба. Шюцбундовцы были разгромлены. Вскоре Ингрид с отцом эмигрировали в Советский Союз. Она прожила там несколько дольше отца. Отец переехал в Швейцарию, потом в Берлин — ему дали какое-то поручение. Там он и умер, а Ингрид возвратилась в Австрию.

Ингрид знала: у родителей где-то в Берлине был свой домик, но после разрыва отец говорил — его нога никогда не переступит порога этого дома. Он остался верен своему слову, хотя тетя Урзула не раз заводила разговор — хорошо бы всем вернуться под свою крышу. Но это было давно, еще до эмиграции в Советский Союз.

Все произошло, когда отец жил в Швейцарии… Кажется, они не знают о том, что там было. Как это хорошо! Значит, даже они не в силах знать все. Чиновник, сидевший за столом, только прочитал: «Была замужем, имеет ребенка, который родился в Вене». Ингрид обратила внимание: написано это было в конце страницы. Чиновник лизнул палец, перевернул страницу и продолжал читать дальше.

Ингрид сидела напротив с полузакрытыми глазами, положив на колени руки. Как далеко унесли ее воспоминания! По времени и расстоянию… Не знают, не знают… Никто не знает. Это ее сокровенное. Ведь не знает даже Клаус, она ничего ему не сказала, когда он уезжал в Испанию. Клаус так и не вернулся к ней. Ну что ж. У них был договор — всегда поступать так, как подсказывают чувства…

Конечно, она продолжала любить Клауса, хотя все эти годы убеждала себя, что все уже прошло, выветрилось… Ничего не прошло. Как живо все в памяти, будто это было совсем недавно…

Она жила в Крыму, на берегу моря, в санатории, где отдыхали шюцбундовцы и другие эмигранты, нашедшие приют в Советской стране. Отец уже уехал в Швейцарию, часто писал, тосковал. Она тоже скучала. И вот Клаус, немецкий эмигрант, сероглазый, высокий и совсем некрасивый. Что привлекло ее в нем?

Ингрид преклонялась перед страной, ставшей пристанищем многих изгнанников, благоговела перед ее людьми, такими простыми, отзывчивыми, непохожими на тех, с которыми приходилось встречаться на Западе. Они казались ей выходцами из другого мира. Клаус тоже так думал. Но он больше восхищался их самоотверженной смелостью, граничащей с фанатизмом, восхищался упорством, с которым они боролись и строили. Тогда ей казалось, что с этого все началось — они одинаково думали. Но Ингрид просто полюбила Клауса…

В Москву они вернулись вместе, на другой день пошли в загс, а через месяц Клаус уехал в Испанию, в батальон Тельмана…

Но почему человек за столом перестал читать? Почему так на нее смотрит?

Чиновник глядел с удивлением. Странная женщина! Сидит с закрытыми глазами и таким счастливым лицом… Ведь ей же читают обвинительное заключение!

— Вы слушаете?

— Да…

Она приоткрыла глаза. Нет, нет! Они ничего не знают! Ингрид торжествовала, но обаяние наплывших воспоминаний рассеялось. Она стала внимательно слушать. О чем он читает?.. Странно, Ингрид даже не знала таких подробностей.

Чиновник перешел к изложению последних событий.

— «В конце июля 1941 года, — читал он, — обвиняемая Ингрид Вайсблюм, получив сведения о секретном производстве военного завода, старалась передать эти сведения вражеской стране».

…В то воскресенье Ингрид долго гуляла с дочерью. Ингрид любила созерцать Вену с высоты Леопольдсберга. Какой изумительный вид! С вершины город был хорошо виден — с тонкими шпилями старинных соборов, с браслетами парков, ажурными мостами через Дунай. Слева была видна зеленая полоса лугов, дальше, прижимаясь к дамбе, лежал подковой старый Дунай с желтыми песчаными отмелями, словно написанными акварелью. А еще дальше холмы Венского леса зелеными волнами набегали на город. И все это в тонкой прозрачной дымке, еще не успевшей рассеяться с утра…

Ингрид сидела на садовой скамейке в уединенной аллее и любовалась Веной. Она взяла с собой книгу, но читать не хотелось — рассеянно следила за девочкой, игравшей рядом. Как удивительно похожа она на Клауса! Даже ямочка на подбородке и что-то неуловимое в разрезе глаз, особенно когда она вскидывает брови. Говорят, девочки, похожие на отца, — счастливые.

В сквере было пустынно. Только у фонтана бегали дети, гоняясь друг за другом, и сидели несколько женщин. Еще был старик с тростью, зажатой между коленями. На трости висел его котелок, и он подставлял голову солнечным лучам.

Ингрид хорошо помнила, о чем она тогда думала. По радио передавали о новых успехах на фронте. Бои идут за Смоленск. Это, кажется, совсем недалеко от Москвы. Ужасно! Неужели в России будет, как во Франции… Ингрид ошеломила весть, что Гитлер напал на Советский Союз, думала — теперь Гитлер сломает наконец шею. Потом эти сводки. Каждый день, каждый день… И бесконечные победные марши по радио. Можно подумать, что вся страна только и делает, что марширует под барабанную дробь и звуки труб. Ингрид перестала слушать радио.

Внимание Ингрид привлекли негромкие голоса. Сзади, скрытые живой изгородью, разговаривали двое мужчин. Они сидели так близко, что к ней доносился запах табачного дыма. Мужчины курили, и голубоватый дымок просачивался сквозь кустарник. Собеседники неторопливо обменивались новостями.

— Слыхал? Бои идут под Смоленском, — сказал человек с хрипловатым голосом.

— Да, дело теперь пойдет быстрее. Фюрер обещал, что солдаты вернутся домой к рождеству.

— Не торопись. Говорят, русские дерутся как черти.

— Ну и что? — судя по голосу, второй собеседник был моложе. — Все равно скоро будет конец, — сказал он. — Что русские сделают против наших штукасов, против танков. У них ничего не осталось. На месте русских я поступил бы иначе — французы сделали куда умнее.

— И все же война скоро не кончится. Мой Езеф пишет, что каждую деревню приходится брать с боем.

— Подожди, подожди. Недели через две им преподнесут такую пилюлю, что они ахнут, — говоривший понизил голос, но Ингрид отчетливо слышала его слова. — На нашем заводе, на «Герман-Геринг-верке», заканчивают испытания. Я тебе скажу — это стоящие машины! Ходят по земле и под водой. Им не нужно никаких переправ. Машины готовят для Восточного фронта. Там что ни шаг — то речка…

Ингрид насторожилась, замерла, стараясь не пропустить ни одного слова. «Боже мой, неужели это будет!» Она плохо разбиралась в военных делах, но представила вдруг, как множество мокрых железных чудовищ выныривают из воды и рвутся на занятые русскими позиции…

Мужчины продолжали разговор. Ингрид поняла, что речь шла о заводе подъемных сооружений, который потом стал называться «Геринг-верке». Она знает этот завод — на берегу Дуная, немного выше города. Как все это страшно!..

Ингрид ощутила себя одинокой и беспомощной. Случайность позволила ей приобщиться к такой важной и грозной тайне. Но что она может, что? В своей стране, в своем городе она словно в пустыне. С кем ей посоветоваться, кому рассказать, а главное — как предупредить русских? Они истекают кровью и не знают, что им грозит новая опасность.

Грош цена ее любви к Советской России, приютившей ее с отцом в трудное для них время, если сейчас она ничем не может помочь людям, сражающимся против фашизма… Что же делать? Что делать? Решить это нужно сейчас, немедленно. Через две недели будет уже поздно.

Ингрид знала: в Германии, в Австрии есть много недовольных. Гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Вот и этот старик, греющий на солнце лысину, возможно, тоже не поддерживает Гитлера. Думает так же, как она… Как и она! — Ингрид презрительно скривила губы: в своей квартирке брюзжит шепотком, осуждая гитлеровские порядки.

А какой от этого толк? Выходит — пусть русские сами выкручиваются! А мы лишь преклоняемся перед их героизмом, сочувствуем, соболезнуем. Ропщут все в одиночку. Как это унизительно и нечестно! Ингрид вспомнила, как она поймала себя на мысли, которой потом долго стыдилась. Услыхав про войну, она подумала: теперь-то русские помогут немцам избавиться от Гитлера. Так, так! Русские сильнее, мы послабее — пусть они и воюют с фашизмом. И ведь так думали многие! А русские?! Они пришли на помощь республиканцам в Испании, предлагали помощь Чехословакии. Русские ведут себя не так, как мы — тонем и каждый сам себя тянет за волосы или цепляется за другого… Впрочем, Клаус ведь тоже уехал в Испанию. А она бездействует… Что же делать, что делать?..

А что, если пойти в американское посольство, подумала Ингрид, и обо всем рассказать там? Как она сразу не сообразила! Там поймут. Американцы поддерживают англичан, союзников русских. Значит, успех русских им тоже не безразличен. Они помогут. Так и надо сделать.

Те двое, повергшие Ингрид в такое смятение, давно ушли, а она все сидела в сквере и мучительно думала.

Надо немедленно действовать! Ингрид порывисто поднялась со скамьи, подозвала девочку. В смятении чувств она не думала об опасности. Это пришло позже. Охваченная нетерпением, она долго ехала в трамвае, потом торопливо шла по улице, залитой солнечным светом. В конце пути ее начали вдруг одолевать сомнения. Как отнесутся к ней в американском посольстве, что о ней подумают? Ингрид показалось, что все подозрительно на нее поглядывают, будто догадываются о ее мыслях. Чепуха! Надо вести себя спокойно. Хорошо, что с ней Лена. Женщина с ребенком не привлекает внимания.

За углом Ингрид увидела здание посольства с высокими колоннами у входа, с лепными карнизами, затянутыми въевшейся в камень патиной. Когда-то, еще девочкой Ингрид прогуливалась здесь с отцом, разглядывая скульптурные головки детей, венчавшие капители высоких колонн.

Следовало пересечь улицу, но Ингрид решила сначала пройтись по солнечной стороне, чтобы проверить, на наблюдает ли кто за посольством. Так и есть! Как раз против здания с колоннами лениво прогуливался худощавый элегантный мужчина, оглядываясь по сторонам. Он взглянул на Ингрид, осмотрел с головы до ног и с нарочито безразличным видом принялся читать афишу.

Ингрид прошла до перекрестка и повернула обратно. Худощавый шел ей навстречу. Тревожно захолонуло сердце. Конечно, она вызвала подозрение у шпика. Но мужчина вдруг остановился, поздоровался с женщиной, шедшей впереди нее, взял ее под руку, и они, улыбаясь, прошли мимо Ингрид.

Вот глупая: с чего она взяла, что за ней могут следить? Надо уверенно войти в посольство, а в случае чего сказать, что она хочет навести там справку о дальнем родственнике, живущем в Америке. Кто станет проверять?

Без колебаний Ингрид перешла улицу, подошла к массивным дверям с начищенной до блеска медью и позвонила.

— Могу ли я поговорить с кем-нибудь из посольства? — спросила она швейцара.

— Простите, но уважаемая дама, вероятно, забыла, что сегодня воскресный день, посольство закрыто, — швейцар был предельно вежлив.

— Но мне нужно срочно поговорить по важному делу. Доложите! — Ингрид сказала это очень настойчиво. Швейцар смотрел на нее в нерешительном раздумье.

— Как разрешите сказать?

Ингрид об этом и не подумала.

— Скажите, Алиса Ифлянд, — назвала она первое пришедшее на ум имя.

Ждала в холле у окна, прикрытого желтыми шторами. Тишина и прохлада стояли как в храме.

Ленка ныла, тянула домой, ей надоело стоять без дела.

Через несколько минут по мраморной лестнице спустился цветущий, плотно сложенный человек в светлом спортивном костюме. Швейцар почтительно шел сзади.

— Чем могу служить? Прошу вас, — он жестом пригласил Ингрид пройти в приемную. Американец говорил с мягким акцентом.

— Я хотела бы вам сообщить… — Ингрид запнулась, перевела дыхание и заговорила быстро-быстро, как бы опасаясь, что у нее не хватит смелости сказать все до конца. — На заводе «Геринг-верке» закончились испытания подводных танков… Для Восточного фронта. Это очень опасно для русских. Сообщите им… Пожалуйста! Только вы можете это сделать…

Сотрудник посольства испытующе посмотрел на Ингрид — наивность или провокация? Не скрывая усмешки, сказал:

— Вы пришли не по адресу, мадам. Мы не занимаемся шпионажем.

— Да, но вы…

— Я повторяю, мадам, мы нейтральная страна и не занимаемся шпионажем… И вам не советую этого делать…

По улице шла с пунцовыми щеками. Как нелепо и глупо! Конечно, он подумал, что меня подослали… Так нельзя было делать… Принял за шпионку…

Ингрид заметила наконец, что девочка давно теребит ее за сумочку.

— Да, Елена… Хорошо, куплю. Только не сейчас, — слова дочери не доходили до сознания Ингрид. — Что тебе купить?.. Ах, пойти на Дунай. Потом, девочка, в следующий раз.

4

Ингрид пришла в себя только дома. Успокоилась и стала думать. Прежде всего надо сделать так, чтобы ей поверили. Нужна какая-то рекомендация. Если бы найти чьих-нибудь знакомых в посольстве… Но где их найти? Может быть, через Грюнов? Да, да, это самое подходящее. Грюн когда-то был адвокатом, старый приятель отца. Оба жили в Германии и почти одновременно переехали в Вену. Возможно, он и сейчас работает адвокатом. У него большие связи, он посоветует.

Грюны жили за рекой. Ингрид не видела их давным-давно, но смутно помнила адрес. План сложился такой: придет и спросит совета — через кого можно связаться с американским посольством. Конечно, он спросит — зачем? Хочет найти кузена своего отца. Нужно только возможно естественнее выразить удивление, когда Грюны скажут, что ничего о нем не слыхали. Ингрид была уверена, что ее просьба не вызовет подозрений, сейчас так модно искать американских родственников. Даст понять, что ее интересует наследство.

Все получилось, как и предполагала Ингрид. Приятеля отца она застала в саду — возился с яблонями. Узнал не сразу, потом обрадовался. Угощал свежей малиной. Грюн всегда гордился своим садом. Ингрид осторожно перешла к интересующей ее теме.

Грюн одобрил идею Ингрид — надо найти дядю и, если удастся, поехать к нему в Америку. Конечно, сначала надо обеспечить связи в посольстве. Может быть, следует кого-то заинтересовать материально. Для начала Грюн порекомендовал Ингрид обратиться к его знакомой — фрау Шенбрун. Она с мужем держит фотографию, у нее есть приятели в американском посольстве.

Старый адвокат тяжело поднялся с плетеного кресла, принес из дома записную книжку, нашел адрес фотоателье Шенбрун. Поболтав еще немного, Ингрид распрощалась.

В понедельник она не пошла на работу. Позвонила из автомата, сказала, что нездорова.

Фотография Шенбрун находилась в центре. Ингрид поехала туда с утра, рассчитывая, что в это время там будет меньше посетителей. Оказалось, что в этой самой фотографии она фотографировала зимой Елену. Есть отличный повод посетить фотографию. Для начала она попросит сделать еще полдюжины открыток.

Слащаво предупредительная, с какими-то ищущими, прилипчивыми глазами, фрау Шенбрун не понравилась Ингрид. Безвкусное платке с плечами, задранными к самым ушам, в крупных лиловых цветах. На дряблой шее бархотка с зеленым кулоном. Челка, зачесанная в сторону, и подкрашенные, выбритые до синевы брови, намалевана, как дешевая кукла.

Вскоре первое неприятное впечатление улеглось: хозяйка ателье умела подладиться к своим клиентам.

Посетителей действительно почти не было. Фрау Шенбрун вопросительно смотрела на Ингрид.

— Что будет угодно элегантной даме?

Ингрид ответила.

— Жаль, что дама не помнит номера квитанции. Но это не трудно будет восстановить. Одну маленькую минутку! Найдем по книге…

Пухленький палец фрау Шенбрун забегал по строчкам. Совершенно верно, фрау Вайсблюм снималась перед рождеством. Негативы мы храним три года. Еще одну маленькую минутку! Найдем по книге…

Фрау Шенбрун вышла и вернулась с негативами…

— Снимок очень удачный, очень, — тараторила она. — Да, цвет сепии лучше всего. Дама имеет хороший вкус. Я и сама хотела предложить сепию… Платить сейчас ничего не нужно. Фирма доверяет клиентам. Надо вообще доверять людям, не так ли?.. Фотографии будут готовы дня через два, но лучше придите в четверг.