Помоги проекту - поделись книгой:
Избранное
БОРЕЦ ЗА ДЕМОКРАТИЮ
Алеко Константинов — один из классиков болгарской литературы. Нередко он подписывал свои произведения псевдонимом «Счастливец», вкладывая в это слово иронический смысл. На то у него было достаточно оснований. Время вернуло псевдониму Алеко Константинова подлинное, прямое значение. Имя и книги писателя пользуются счастливым признанием в народе.
Его небольшое наследие составило одну из лучших страниц прозы Болгарии конца XIX века. Так же, как и творчество известных писателей второй половины столетия — Христо Ботева, Любена Каравелова, Ивана Вазова, Захария Стоянова, Стояна Михайловского и других, — литературно-общественная деятельность Алеко Константинова отмечена чертами, присущими всей национальной демократической литературе, — беспощадной правдивостью, воинствующей публицистичностью, высокой гражданственностью, благородством гуманистических идеалов. Проза писателя — одна из вершин болгарской художественной сатиры.
Алеко Константинов родился в 1863 году в городе Свиштове, расположенном на болгарском берегу Дуная. Отец писателя, Иваница Хаджи Константинов, принадлежал к знатному роду немногочисленных в порабощенной Болгарин состоятельных торговых людей, которые пользовались некоторыми привилегиями в Османской империи. В среде торгового сословия свиштовских болгар он выделялся своей образованностью, знанием европейских языков, независимым характером, чувством собственного достоинства.
Высокий, просторный дом Константиновых с видом на Дунай был обставлен ио тогдашней городской моде. Он стал резиденцией командования русской армии в начале Освободительной русско-турецкой войны 1877—1878 годов. Здесь же некоторое время размещалась канцелярия губернаторства независимой Болгарии, которую возглавлял первый болгарский губернатор — поэт Найден Геров. С балкона отчего дома пятнадцатилетний Алеко наблюдал за движением русских войск по улицам города, вместе с известным уже писателем Иваном Вазовым, вместе с толпами ликующих соотечественников приветствовал прославленных русских генералов Скобелева, Драгомирова.
Чувство любви к русскому народу окрепло и усилилось у юноши в годы обучения в России. Родители направили сына в город Николаев, в известный в ту пору Южнославянский пансион. Там он кончил гимназию. Затем он учился в Новороссийском университете в Одессе, который окончил по юридическому факультету в 1885 году. Алеко Константинов был одним из многих болгарских интеллигентов — «русских воспитанников», выпускников русских учебных заведений, сыгравших большую роль в становлении болгарской науки и культуры.
В России Алеко Константинов стал не только дипломированным юристом. Он основательно познакомился с русской культурой, воспринял высокие гуманистические идеалы прогрессивной русской общественной мысли. Свои прорусские настроения он уже тогда выразил в стихотворном сочинении, герой которого в споре с другим отдает предпочтение «матушке России» перед «тетушкой Австрией». Культурный, духовный багаж, приобретенный в России, определил литературно-общественные интересы и вкусы писателя. Позже он немало переводил с русского, опубликовал свои переводы из Пушкина («Полтава», «Цыгане»), Лермонтова («Демон»), Некрасова («Русские женщины»). Он знал творчество Толстого, Тургенева, Гоголя. В русской литературе он почерпнул социальные и этические идеи, оказавшие влияние на его литературную работу.
На родину он вернулся в 1885 году. Перед ним — высокообразованным юристом — открывалась блестящая служебная карьера. Он верил, что в стране, только что получившей государственную и политическую самостоятельность, будут осуществлены высокие идеалы борцов за национальную независимость, что уже строится новая Болгария — демократическое государство, в котором равенство прав граждан обеспечивается принятой в 1879 году прогрессивной Тырновской конституцией. Ради осуществления этих идеалов он с жаром принялся за работу в судебных органах Софии.
Действительность во многом отрезвила его идеальные представления и порывы. Болгария после освобождения от османского ига стала бурно развиваться как капиталистическая страна. Глубокие и многообразные изменения происходили в экономике, в социальной, политической жизни, в общественном сознании, в нравах, в культуре. Буржуазия, позиции которой в экономике страны все больше укреплялись, рвалась к власти, использовала любые средства для достижения своих корыстных целей. Она фальсифицировала, извратила, растоптала идеалы национально-освободительного движения недавнего прошлого, идеи Тырновской конституции. Князь Фердинанд, окружавшая его клика политических дельцов-демагогов фактически отменили конституцию, установили в стране бюрократически-полицейскую систему управления. Диктаторский режим премьер-министра Стамболова способствовал распространению политической демагогии, спекуляции, насилий, взяточничества, казнокрадства и прочих бесчинств, которые со все большей откровенностью вершились под прикрытием «законности».
Для демократов — общественных деятелей, литераторов — наступила пора разочарований в «обетованной земле» — новой Болгарии. «Розы сажали — взошли тернии», — сказал по этому поводу прозаик Михалаки Георгиев. Писатели-реалисты (И. Вазов, А. Страшимиров, Т. Влайков, С. Михайловский, Х. Максимов и др.) в своих художественных, публицистических сочинениях вставали на защиту попранной стамболовистами демократии, рассказывали правду о бедственном положении народа, оружием сатиры клеймили ростовщиков и полицейских держиморд, политических проходимцев и торгашей, продажных журналистов и чиновников-казнокрадов.
Работая в Софийском окружном, а затем в апелляционном суде, А. Константинов столкнулся с практикой буржуазного судопроизводства, с особой рельефностью отражавшей неприглядные политические нравы эпохи. Безукоризненно честный человек, доблестный гражданин, А. Константинов не мог мириться с наглыми беззакониями. Он не однажды отказывался выполнять противозаконные распоряжения. За это его последовательно увольняли со всех занимаемых им постов. По поводу одного из отказов А. Константинова выполнить незаконное предписание одного из руководителей правящей стамболовистской партии правительственный орган — газета «Свобода» разразилась угрозами: «Неужели ты думаешь, что мы испугались? Как бы не пришлось тебе назавтра топать в свой Свиштов!»
Он стал заниматься частной адвокатской практикой и брался только за те дела, в справедливости которых был убежден. Однако и на этом поприще он нередко оказывался в положении, когда то или иное очевидно беспроигрышное дело он тем не менее проигрывал. «Я до сих пор не могу привыкнуть к своей странной профессии, — сказал он однажды. — Мне легче взобраться на минарет и прокукарекать оттуда, чем ходить на наш гнусный адвокатский базар». Адвокат, не шедший ни на какие компромиссы, бескорыстный защитник обиженных и угнетенных, А. Константинов жил в постоянной бедности.
София в эти годы быстро разрасталась и перестраивалась. Формировались своеобразные нравы, в которых причудливо сочетались сельская патриархальность и беззастенчивая предприимчивость начинающих буржуа. А. Константинов, сторонясь полуобразованного столичного «общества», предпочитал ему тесный круг друзей. Кружок в шутку называл себя «Веселой Болгарией», — однокашники по учебе в России вспоминали годы учения, пели русские и болгарские песни, обсуждали все текущие события, рассказывали забавные случаи из своей жизни и жизни горожан. Для А. Константинова эти собрания имели и особый смысл. Дружеская атмосфера «Веселой Болгарии» помогала ему справляться с ударами судьбы — за короткое время в Свиштове скончались его мать, младшая сестра, затем, в Софии, умерли отец, две другие сестры. А. Константинов остался единственным и последним отпрыском многочисленного некогда рода. В то время он и стал с горечью называть себя «Счастливцем».
Кроме общения с друзьями, отрадой для А. Константинова были путешествия. Он был страстным любителем природы, много ходил и ездил по родной стране, выступал организатором разного рода экскурсий, писал путевые очерки, и в Болгарии по сей день его почитают не только как писателя, но и как основоположника отечественного туризма. Отвечая на вопрос дружеской анкеты — «Ваш любимый запах?», А. Константинов писал: «Запах пароходов и железных дорог». Поездка за океан на Всемирную выставку в Чикаго дала писателю материал для книги путевых очерков «До Чикаго и обратно» (1893).
Очерки вызвали живейший интерес читателей. Непринужденно, с юмором, рассказывает А. Константинов о дорожных происшествиях, о пейзажах и городах Америки, о достижениях науки и техники страны «неограниченных возможностей». Но в книге обращает на себя внимание не только это. Пытливая мысль и острый взгляд А. Константинова сумели за броским фасадом демократических свобод Америки различить характерные, типологические черты буржуазной лжедемократии, облик которой писателю был знаком и по болгарским наблюдениям: те же разительные социальные контрасты, та же «грязная пена» политической спекуляции, та же власть денег, за которые «можно купить и президента». Писатель прозорливо отмечает, что при всей декларированной свободе и при всем юридически объявленном равенстве всех со всеми «капитал в Америке достиг крайней степени своего развития и задушил свою родительницу — личную свободу». Наблюдая за непривычным ему напряженным темпом жизни американских городов, он восклицает: «У-у! Холодно!» — не грустной иронией уподобляет американцев деталям некоей машины для производства долларов. Таким образом, восхитившая его сначала американская демократия не помешала ему прийти к заключению о том, что «и в Америке — то же, что и у нас». И там, и здесь провозглашается лозунг «во имя блага общества», и каждый понимает его как кому выгодно.
Встречи за рубежом, во время путешествия по Америке и других поездок (в Прагу, в Париж), с болгарскими торговцами и промышленниками натолкнули А. Константинова на мысль о создании собирательного образа болгарина — носителя многих характерных черт своей страны и своего времени, которые особенно бросаются в глаза при том взгляде как бы со стороны, когда видишь соотечественника в иноземной, непривычной для него обстановке. При создании этого образа писатель использовал, разумеется, и свои наблюдения над нравами торговцев и политиканов у себя на родине, и сообщения болгарской прессы, и рассказы своих друзей по «Веселой Болгарии».
Книга «Бай Ганю. Невероятные рассказы об одном современном болгарине» вышла в 1895 году. «Бай Ганю» — своеобразное произведение. Оно состоит из серии небольших рассказов — анекдотических эпизодов, которые рассказываются разными лицами. Это напоминает атмосферу кружка «Веселая Болгария». Вот бай Ганю на будапештском вокзале. В венской опере. В бане. В Дрездене. В гостях у чешского ученого. В Швейцарии. В России. Эти и другие фрагменты не связаны сквозным сюжетом. Но цепочка приключений раскрывает образ, характер центрального героя разносторонне и в развитии.
Спутники бай Ганю едут в европейские страны с целью познавательной. Иные цели у бай Ганю. «Зевать по сторонам» для него занятие пустое. Он везет с собой флакончики с розовым маслом — товаром для европейцев редкостным и дорогим. Стремление к наживе движет всеми помыслами и поступками этого человека. Наживаться он готов на чем угодно — на неоплаченной кружке пива, на даровом обеде. Сбереженные копейки, выгодно проданный флакончик розового масла — все полезно, все приращивает новые суммы к «капитальцу» энергичного мелкого предпринимателя, выбравшегося на международную арену. Однако склонность к мелочной экономии — лишь одна и далеко не самая существенная черта характера бай Ганю. Он — начинающий капиталист, и его мечты и намерения беспредельны. Он впервые ощутил свободу частной инициативы, и это ощущение ошеломляет его, толкает на такие поступки, которые ставят его в трагикомические ситуации. Писатель прозорливо уловил именно эту черту болгарских буржуа, еще не вышедших из своей первородной патриархальности (с ее наивной непосредственностью, простотой нравов) и уже пытающихся освоиться с «европейским» образом жизни. Столкновения бай Ганю с «Европой» сатирик описывает с мудрой, язвительной и горькой улыбкой. Надо было обладать немалым гражданским мужеством, убежденностью в своей правоте и в силе реалистического изображения, чтобы именно в таком неприукрашенном виде показать обобщенный образ соотечественника, национальные добродетели которого при встрече с европейской цивилизацией нередко оборачивались пороками. Бай Ганю, например, гордится своей житейской трезвостью, умением быть экономным в расходах и расчетливым в отношениях с другими людьми. Но он не замечает, что эти его качества превращаются в скупердяйство, сквалыжничество, оскорбительную для окружающих подозрительность. Он может «запросто» явиться на квартиру пражского профессора Иречека, считая его «своим человеком» только на том основании, что Иречек несколько лет жил и работал в Болгарии, и «по-свойски» вести себя за обеденным столом, сморкаться и чавкать, нисколько не смущаясь тем, что шокирует хозяев. С наивной непосредственностью он распоясывается (буквально) в оперном зале (жарко!), волочится за чьей-то невестой. Он не лишен патриотических чувств, но его доморощенный патриотизм получает нелепо-наглое выражение (сцена в бане) и т. д.
Рассказы эти не просто анекдотичны. Бай Ганю в них не только смешон. Первые его шаги на торгово-спекулятивном поприще — это и первый опыт политической демагогии. На родине он с бешеной энергией принимается за общественную деятельность — также ради обогащения и приобретения политического капитала. Он дирижирует «свободными» выборами, становится депутатом парламента, издателем газеты, организатором общества трезвенников, проповедником и т. д. Он может стать кем угодно, этот оборотень и хамелеон. Он владеет множеством способов получения «общественного веса». Вовремя пожмет руку «вышестоящему» и вовремя гаркнет «ура». «Надо все делать наверняка. Возгласишь «да здравствует» — и вот уже у тебя в руках предприятьице».
А. Константинов умело использует прием саморазоблачений героя — сам бай Ганю, бахвалясь, рассказывает о своих «подвигах». Вот бай Ганю объясняет, как он «делает» выборы: «Кого хочешь, того и изберу. Осла — так осла, холера его возьми! Дай мне только околийского с жандармами да пару тысяч левов… Что избиратели! Сунул несколько пачек бюллетеней в урну — вот тебе и осел депутат!»
Благодаря свободной форме изложения, постоянной смене ситуаций, рассказы о бай Ганю сливаются в художественно единое повествование. Герой — один, но он непрестанно меняется, словно бы поворачивается к читателю разными сторонами своей натуры. И оттого становится обобщенным сатирическим образом, художественным типом болгарского буржуа времени первоначального накопления капитала.
Вскоре после появления книги болгарская общественность повела оживленные споры о том, какие черты отражены в образе бай Ганю — только ли национальные или присущие балканским народам или общечеловеческие, не нанес ли А. Константинов оскорбление национальному достоинству всего народа и т. д. В эти споры вмешались марксисты. В 1897 году основатель болгарской социал-демократической партии Д. Благоев писал о конкретно-исторической природе образа бай Ганю: «Рассказы г. Алеко Константинова не могли появиться десять и тем более пятнадцать лет тому назад. Бай Ганю — это смесь простоты прежних времен и мещанской наивности с нахальством новых рыцарей, которые путем ростовщичества, грабежей среди бела дня, под защитой закона и властей, с помощью мелких и крупных гешефтов ощутили в своей мошне силу «капитальца».
В образе бай Ганю сказалась важная особенность болгарской литературы критического реализма XIX века — она последовательно вырабатывала средства и способы художественной типизации явлений национальной общественной жизни. Отдельные черты нового героя времени проявлялись в произведениях предшественников и современников А. Константинова (Л. Каравелова, И. Вазова, Т. Влайкова, С. Михайловского и др.). Но именно константиновский бай Ганю стал художественным типом, счастливо синтезировал в себе характерные черты историко-социального явления. Комментируя сетования современников по поводу того, что в литературе стали преобладать «темные личности», сам А. Константинов писал в 1895 году: «…нельзя не признать, что такие герои в наше время придают колорит эпохе, в кипении страстей они всплыли грязной пеной на поверхность общественной жизни, и было бы преступлением воспевать звезды и луну в то время, когда нужно собрать и вышвырнуть эту гнусную накипь…»
К изображению политических нравов своего времени писатель обращался и в фельетонах. В 1894 году, после падения кабинета Стамболова, демократические силы возлагали надежды на изменения в политическом управлении страной и готовились к выборам в Народное собрание. Среди других кандидатов был выдвинут и А. Константинов — в его родном городе Свиштове. Ему казалось, что путем свободного волеизъявления народа законность может быть восстановлена. Однако и предвыборная кампания, и сами выборы в сентябре 1894 года не оправдали надежд. Избирателей запугивали, применяли меры физического насилия, производилась наглая подмена бюллетеней — все это официально именовалось «средствами морального воздействия» в рамках законности. А. Константинов участвовал в митинге протеста, подписал телеграмму протеста на имя нового премьера Стоилова, опубликовал свой первый фельетон, в котором рассказывал, что́ в действительности скрывалось за формулой «морального воздействия».
Оппозиционные газеты в 1894—1897 годах регулярно публиковали фельетоны А. Константинова. Все они написаны по конкретным поводам, посвящены реальным общественным и политическим деятелям и в то же время содержат значительную степень художественного обобщения. Факты — выдержки из распоряжений, писем, корреспонденции, высказываний официальных лиц в сочетании с остроумными язвительными характеристиками закононарушителей увеличивали действенную силу фельетонов. Фельетоны метко били в цель — по господству «разбогатевших при стамболовской диктатуре предпринимателей, земледельцев, купцов, банкиров, ростовщиков, барышников, ожиревшей гражданской и военной бюрократии», — как определил «героя времени» Д. Благоев.
Постоянный объект сатиры А. Константинова — закулисные махинации политических демагогов во время выборов («Выборы в Свиштове», «Смир-рно! Рота-а, пли!», «Избирательный закон», «Преступления против избирательного права» и др.). Писатель показывает целую систему — от министров до деклассированного сброда, нанимаемого для того, чтобы терроризировать избирателей, — систему, занимающуюся фальсификацией воли народа. Правительственный тезис о «моральном воздействии» иллюстрируется, например, так: «Приходилось ли вам, г-н редактор, видеть, как бросается врассыпную толпа после залпа солдат? Не приходилось? Прелюбопытное зрелище, просто от смеха можно лопнуть… Это тебе не шутка, братец! Аррмия! Иначе зачем нам тратить на эту бесполезную прорву тридцать миллионов!» В ряде фельетонов обличаются пороки полицейского управления. «Ужасно веселым заведением», где «задарма можно похохотать» над бесплодными дебатами заседающих, названо Народное собрание («Депутат, путающий местоимения»). Сатирик обличает «сильных мира сего», высмеивает таких политических деятелей, как С. Стамболов («Небольшое сравнение»), К. Стоилов и другие. В серии фельетонов «Разные люди — разные идеалы» он создает галерею сатирических портретов мещан и обывателей, людей ничтожных, но претендующих на почести и богатство. Наиболее часто писатель использует при этом прием речевой самохарактеристики героев. На эту особенность сатиры А. Константинова обратил внимание его современник, крупный поэт Пенчо Славейков, подчеркнувший умение писателя художественно синтезировать политические нравы: фельетоны А. Константинова «суть жестокий обвинительный акт против героев эпохи, заспиртованных, словно редкие экземпляры экзотических животных, которых потомки наши с удивлением будут рассматривать».
Реакционные политические силы не простили А. Константинову ни его фельетонов, ни сатирической книги о бай Ганю. Его запугивали. В 1896 году в одном из писем он сообщал: «Прежде офицерики подстерегали меня, чтобы избить, теперь выслеживают, чтобы убить. Из разных мест меня предупреждали об этом, но я не верю, чтобы они зашли так далеко». Они, однако, пошли на преступление. В мае 1897 года неподалеку от города Пазарджика А. Константинова поразила пуля наемного убийцы. Смерть популярного писателя вызвала негодование прогрессивной общественности. В Пазарджике, в Софии состоялись многолюдные митинги протеста. Студенты Высшего училища (университета) объявили трехдневную стачку. На смерть писателя откликнулись многие общественные деятели. Д. Благоев в те дни писал: «Жертвой беззаконий, чинимых в наших внутренних делах, пал Алеко Константинов, тот Алеко, который мог бы стать литературной гордостью любого образованного народа и от таланта которого так многого ожидала вся честная и интеллигентная Болгария».
А. Константинов разделил судьбу немалого числа болгарских писателей — борцов за свободу и справедливость. Он погиб на тридцать четвертом году жизни, в расцвете творческих сил, в ту пору, когда талант художника, ищущая мысль демократа находились на взлете и обещали дальнейшее развитие его творчества. Д. Благоев, внимательно следивший за эволюцией литературно-общественных воззрений современных писателей, писал: «Его честная и бескорыстная натура, его поэтическая и прекрасная душа и его талант, имевший высокополезное для общества направление — наблюдать его пороки и отрицательные стороны и осмеивать их с неподражаемым юмором, наверное, привели бы его в конце концов к социалистическим убеждениям, к социалистическому идеалу, в котором его поэтическая натура могла найти чистый источник нескончаемого поэтического вдохновения».
А. Константинов не успел прийти к социалистическим убеждениям. Он искренне верил в возможность осуществления буржуазно-демократических свобод. В этом была ограниченность его мышления. Но неограниченной была его преданная любовь к родине и ее трудовому народу, его вера в справедливость. Во имя народных интересов, во имя будущего родины, против врагов народа — «жадной на добычу сволочи» — он мужественно поднял свое оружие сатирика и писателя-гражданина. В одной из статей он писал: «Стой! Руки прочь! Не смей касаться народа! Сними шапку и поклонись этому страдальцу, этому терпеливому мученику — ему, который дает тебе хлеб и жизнь, — поклонись болгарскому народу!»
Народная память хранит благодарную признательность писателю. Нередко в Болгарии его называют просто по имени — Алеко, Алеко — Счастливец.
БАЙ ГАНЮ
Невероятные рассказы об одном современном болгарине{1}
БАЙ ГАНЮ ЕЗДИТ ПО ЕВРОПЕ
Помогли бай Ганю сбросить с плеч турецкую бурку, накинули на него бельгийский плащ{2}, — и все признали, что бай Ганю теперь настоящий европеец.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Пусть каждый из нас расскажет что-нибудь о бай Ганю.
— Давайте, — заговорили все. — Я расскажу… Постойте, я знаю больше… Нет, я: ты ничего не знаешь.
Поднялся спор. Наконец все согласились, чтобы начал Стати{3}. И он начал.
I. Бай Ганю путешествует
Наш поезд вошел под огромный свод Пештского вокзала. Мы с бай Ганю отправились в буфет. Зная, что остановка продлится целый час, я спокойно сел за столик и заказал себе пива с закуской. Народ вокруг так и кишит. И какой красивый! Венгры, правда, мне не очень по душе, но венгерки — это дело другое. Среди всеобщей суеты я не заметил, как бай Ганю испарился из ресторана вместе со своими перекидными сумками. Где бай Ганю? Кружка его стоит пустая. Я посмотрел по сторонам, обыскал глазами весь ресторан — нет нигде. Вышел наружу, на перрон, гляжу туда, сюда — нету! Чудеса, да и только! Видно, пошел в вагон — проверять, не утащил ли кто его коврик.
Я вернулся в ресторан. До отхода поезда — еще больше получаса. Пью пиво, глазею. Швейцар через каждые пять минут бьет в колокол и равнодушно, ленивым голосом сообщает об отправлении поездов:
— Хё-гёш-фё-кё-тё-хе-ги, Киш-кё-рёш, Се-ге-дин, Уй-ве-дек.
Несколько английских туристов глядят ему в рот, а он, видимо привыкший к вниманию, вызываемому его своеобразным языком, осклабившись, дребезжащим голосом еще громче продолжает:
— Уй-ве-дек, Киш-кё-рёш, Хё-гёш-фё-кё-тё-хе-ги, — с особым ударением на каждом слоге.
До отхода нашего поезда осталось десять минут. Я расплатился за себя и за бай Ганю и вышел опять на перрон с намерением отыскать его. Как раз в это время под свод вокзала медленно вползал еще какой-то поезд, и — представьте себе — в одном из вагонов, высунувшись до пояса из окна, красовался бай Ганю. Заметив меня, он стал махать мне шапкой и говорить что-то издали, — я не мог разобрать что из-за шипенья паровоза. Но я понял, в чем дело. Когда поезд остановился, он спрыгнул на землю, подбежал ко мне и, с изрядной примесью крепкой ругани, которой, с вашего разрешения, не буду повторять, сообщил следующее:
— Ох, братец. Я так бежал, так бежал — язык на плечо.
— Куда ж ты бежал, бай Ганю?
— Как куда? Ты-то зазевался в своем трактире…
— Ну и что?
— Что! Там, понимаешь, дядька этот у дверей как зазвонит вдруг в колокол, и слышу — паровик свистит. Выбежал я, — тебе уж не успел сказать, — гляжу: поезд наш тронулся… Батюшки! Коврик мой! Как пустился я за ним, луплю что есть мочи, просто беда… Вдруг вижу, посбавил ходу. Ну, я — хоп в вагон. Закричал тут на меня какой-то — хеке́-меке́, но я, знаешь, шутить не люблю, поглядел на него этак строго, показал ему коврик, — ну, он толковый парень, видать. Засмеялся даже… Кто знал, что мы назад вернемся? Венгерская чепуха какая-то!
Я, грешный, от души смеялся над бай Ганевым приключением. Бедный! Поезд маневрировал, его переводили на другую линию, а бай Ганю, несчастный, целых три километра бежал вдогонку: коврик-то его там!
— Но ты, бай Ганю, впопыхах забыл заплатить за пиво!
— Велика беда! Мало они нас обдирают! — безапелляционно возразил бай Ганю.
— Я заплатил за тебя.
— Деньги некуда девать — ну и заплатил. Садись, садись скорей, а то как бы опять не пришлось вприпрыжку за машиной, — наставительно промолвил бай Ганю.
Мы вошли в вагон. Бай Ганю присел на корточки перед своими сумками, спиной ко мне, достал полкруга овечьего сыра, отрезал себе тоненький кусочек, отрезал огромный ломоть хлеба и давай уписывать за обе щеки, с аппетитом чавкая и время от времени вытягивая шею, чтобы проглотить черствый кусок хлеба. Наевшись и рыгнув разок-другой, он стряхнул крошки в ладонь, проглотил их и проговорил себе под нос:
— Эх, кабы кто поднес стаканчик винца!
Потом сел против меня, добродушно засмеялся и устремил на меня умильный взгляд. Посидев так с минуту, он обратился ко мне с вопросом:
— Путешествовал ли ты когда, уважаемый, ездил ли по свету?
— Да, поездил довольно, бай Ганю.
— И-и-и, а я так, почитай, весь свет исколесил. Це-це-це! Уж не говорю про Эдрене да Царьград, а одну Румынию взять! Веришь ли, Гюргево, Турну-Магурели, Плоешти, Питешти, Браила, Бухарест, Галац — постой, как бы не соврать: в Галаце был я или не был?.. Ну, словом, всюду побывал.
До Вены мы доехали без приключений. Я предложил бай Ганю одну из бывших со мной книжек, но он вежливо отказался, объяснив, что в свое время прочел их достаточно, и нашел более практичным подремать. Зачем зря глаза таращить? Ведь железной дороге деньги заплачены, так хоть выспаться. И он заснул, издавая такой рык, что впору африканскому льву.
В Вене мы остановились, как обычно, в гостинице «Лондон». Служители вынули из пролетки мой чемодан и хотели было взять бай Ганевы торбы, но он — может, из деликатности, кто его знает, — не дал.
— Как же можно, братец? Роза ведь это. Не шутка. Запах какой! Вдруг вздумается кому вытащить пузырек. Пойди ищи потом ветра в поле! Знаю я их. Ты не смотри, что они такие л ь с т и в ы е (бай Ганю хотел сказать — «учтивые», но слово это слишком недавно появилось в нашем лексиконе и не сразу приходит в голову), не смотри, что увиваются вокруг тебя. Нешто они добра тебе хотят? Айнц, цвай, гут морген — а сами все норовят что-нибудь стибрить. А нет, так хоть на чай сорвать! Я почему и стараюсь всегда выбраться из гостиницы втихомолку?.. Попрошайки! Тому крейцер, этому крейцер — конца нету!
Так как розовое масло, которое вез бай Ганю, действительно очень ценный товар, то я посоветовал сдать его в камеру хранения.
— В камеру? — воскликнул бай Ганю, и в голосе его зазвучало сожаление о моей наивности. — Чудной народ вы, ученые! Да откуда ты знаешь, какие там типы — в этих самых камерах хранения? Приберут твое масло к рукам — пиши пропало… и крышка! Что тогда делать? Нет, брось. А вот видишь этот пояс? — Тут бай Ганю приподнял свой широкий пиджак. — Все флаконы туда засуну. Тяжеленько, конечно, зато спокойно.
И бай Ганю, повернувшись ко мне спиной («много разного народу на свете, и этот парень, кто его знает, что за птица»), принялся совать флаконы себе за пояс. Я позвал его обедать.
— Куда?
— Да вниз, в ресторан.
— Спасибо, мне не хочется! А ты ступай закуси. Я тебя здесь подожду.
Уверен, что, оставшись один, бай Ганю тотчас открыл свой погребец. Коли есть провизия, с какой стати тратить деньги на горячую пищу? С голоду так и так не помрешь!
Я отвел бай Ганю в контору к одному болгарскому торговцу, а сам сел в трамвай и поехал в Шенбрунн. Подымался на арку, любовался Веной и ее окрестностями, походил по аллеям, по зоологическому саду, целый час смотрел на обезьян, а к вечеру вернулся в гостиницу. Бай Ганю был в комнате. Он хотел было скрыть свое занятие, да не успел, и я заметил, что он пришивает карман к внутренней стороне своей безрукавки. Человек искушенный, он и в летнее время носил под европейским костюмом безрукавку. «Зимой хлеб запасай, а летом одежу», говорят старики, и бай Ганю руководился этим правилом.
— Вот кое-что починить надо, — сконфуженно промолвил он.
— Ты карман себе пришиваешь? Видно, деньгу зашиб на розовом масле, — пошутил я.
— Кто? Я? Да что ты!.. На что мне здесь карман? Карманов мно-о-го, да класть нечего… Не карман, нет, а распоролась одежонка, ну, заплату поставил… Ты где был? Гулял, верно? Молодец.
— А ты, бай Ганю, не ходил гулять, Вену посмотреть?
— Да чего ее смотреть, Вену-то? Город как город: народ, дома, роскошь всякая. И куда ни пойдешь, всюду гут морген, все денег просят. А с какой стати я буду денежки немцам раздавать? У нас у самих найдутся до них охотники.
II. Бай Ганю в опере
Я уговорил бай Ганю пройтись со мной до театра и взять на вечер билеты. Давали балет «Puppenfee»[1] и, не помню, еще что-то. Миновав греческую кофейню, мы повернули к кофейне Менделя, где собираются болгары, и направились к церкви св. Стефана. Тут, на площади, я предложил своему спутнику зайти в кондитерскую, не ожидая, что под обличьем бай Ганю могла скрываться натура донжуана. Но каких чудес не творит цивилизация! Надо вам сказать, что я тогда учился в Вене и теперь, возвращаясь туда обратно после каникул, в дороге познакомился с бай Ганю, В этой кондитерской я бывал часто и хорошо знал тамошнюю кассиршу, веселую, хорошенькую девушку — веселую, но строгую, не допускавшую вольностей. И представьте себе, господа: входим мы с бай Ганю в кондитерскую, подходим к буфету, девушка весело поздравляет меня с приездом, я отвечаю какой-то любезной шуткой и начинаю выбирать себе пирожное, как вдруг на всю комнату раздается крик негодования.
— Что такое, бай Ганю? Это ты ей что-нибудь сделал? — тревожно и сердито воскликнул я.
— Ничего я не делал, братец, ей-богу, ничего, — дрожащим голосом сбивчиво отвечал бай Ганю.
Девушка, вся красная, вне себя, стала громко объяснять мне, что бай Ганю оскорбил ее действием: стал ее лапать, да не просто лапать, а еще и щипать, стиснув зубы. Она хотела позвать полицейского. Скандал!
— Уходи скорей отсюда, бай Ганю. Если тебя застанет полицейский — плохо твое дело. Ступай, я тебя догоню, — сказал я с притворным возмущением, но в действительности чуть не смеясь при виде трагикомической фигуры бай Ганю.
— Чего она воображает! — храбро промолвил бай Ганю, направляясь к выходу. — Какая честная выискалась. Знаю я здешних баб. Покажи ей кошелек — сейчас же: гут морген. Не на таковского напала!..
Впечатления этого дня должны были завершиться еще одним маленьким эпизодом, героем которого был опять-таки бай Ганю. В театре, как я уже сказал, давали балет «Puppenfee». Мы взяли места в партере. Зал был полон. На общем фоне темных костюмов светло-серое бай Ганево одеяние бросалось в глаза резким контрастом. Занавес поднялся. Мертвая тишина. Все вперили взгляд в фантастические декорации на сцене. Чувствую, справа от меня бай Ганю что-то возится, пыхтит, но не могу оторвать глаза от сцены: там, по взмаху магической палочки, одна картина сменяет другую, отдельные группы балерин появляются и исчезают; то воцаряется полный мрак, то всю сцену заливает одноцветное либо разноцветное освещение — феерия! Вот от общей группы балерин отделяется одна, быстрыми мелкими шажками выбегает на авансцену, останавливается и, подпрыгнув, плывет в воздухе, опираясь на один только носок… В этот самый момент у меня за спиной истерическое «ха-ха-ха!» раскалывает воздух. Поворачиваюсь налево: все сидящие позади хохочут и показывают куда-то вправо от меня. Я почуял недоброе. Поворачиваюсь к бай Ганю… О господи! Что же я вижу?! Бай Ганю снял пиджак, расстегнул жилетку, ставшую ему тесной из-за напиханных за пояс флаконов, а капельдинер держит его двумя пальцами за рукав и делает ему головой совершенно недвусмысленный знак, предлагая выйти из зала. Бай Ганю, выпучив глаза, отвечает ему тоже знаком: «Не больно, мол, испугал!» Именно эта молодецкая сшибка вызвала истерический хохот у одной юной девушки позади нас, а за ней захохотал весь театр. Картина! И представьте себе, господа: поглядел я, сгорая от стыда, словно принуждаемый какой-то силой, на ложи, и взгляд мой встречается с устремленными на меня взглядами одного знакомого немецкого семейства, где я всегда был очень хорошо принят, причем в глазах их я прочел искреннее сочувствие моему отчаянному положению.
А бай Ганю энергично тянет меня за рукав:
— Пойдем, пойдем отсюда. Черт с ними, с этими жидами… Доберусь я до них, погоди!..
III. Бай Ганю в бане
— Давайте теперь я расскажу о своей встрече с бай Ганю, — сказал Стойчо.
— Рассказывай, — отозвались мы, зная, что Стойчо умеет рассказывать о такого рода к о м е д и я х.
— Дело было тоже в Вене. Сижу я как-то утром в кофейне Менделя; спросил чаю и стал смотреть болгарские газеты. Углубился в одну интересную статью, где шла речь о том, каким способом можно конституцию сильно потревожить, а то и вовсе разобрать на части, в то же время оставив ее н е р у ш и м о й… Увлеченный чтением, я не замечал ничего, как вдруг у меня над ухом раздалось громкое: «А-а-а, добрый день!» — и чья-то потная рука схватила мою правую руку. Поднимаю глаза: широкоплечий, скуластый, черноглазый, черноволосый, даже чернокожий какой-то господин, с закрученными усами и небритым подбородком, облаченный — во что бы вы думали? — в сюртук нараспашку, с красным поясом, высовывающимся на два-три пальца из-под жилетки, в белой (по-нашему белой) сорочке, без галстука, в черной шляпе набекрень, в сапогах и с врачанской тростью под мышкой. Молодой: самое большее — лет тридцати на вид.
Поделиться книгой: