Помоги проекту - поделись книгой:
Предуведомление
Текст целиком является авторским вымыслом и не ставит перед собой задачу оскорбить кого бы то ни было по расовому, религиозному, мировоззренческому, литературоведческому и метеорологическому (и всем остальным, какие только можно придумать) признакам.
Все имена, географические названия и всё остальное не имеют никакого совпадения с имеющимися в природе или мыслях кого бы то ни было.
Ни одно животное (в том числе представители homo sapiens) в процессе написания книги не пострадало.
Пролог, в котором читатель знакомится с главным героем и узнает, какой бывает расплата за невнимательность
— Ах, холера тебя забери! Боженьки, да что ж это за день такой не сладится никак? — ругнулся Аким, уворачиваясь от здоровенного копыта.
Лошадь обычно спокойная, нервно переступила, норовя поставить подкованое тяжелой подковой копыто ему на ногу. Он перекрестился, покряхтел, помянул Бога всуе и тут же оглянулся, не слышал ли кто. Завистников и недругов среди дворни хватало, вмиг донесут батюшке, а тот заставит бить поклоны да читать молитвы. А не то чтобы истомленный тяготами да заботами по конюшне Аким мог поспать лишку на сеновале. Хотя сам-то налакается с утра сливовой наливки из барского буфету и дремлет у аналоя, перевирая слова молитвы или вообще мычит, как бык их в свою бороду так, что не разберешь.
А день и вправду не задался, прямо черт ему под ноги кочергу сунул. Что не возьмётся делать Аким, все шиворот навыворот. Вот утром в людской, где вся барская дворня харчевала, запивая ополосками от вчерашнего чая с барского стола пшенную кашу с салом, понесло кофеем с господской кухни. Аким этот запах на дух не переносил, воротило от него хуже, чем от тухлой курицы. Будучи человеком любопытным, он даже набрался смелости и решился спробовать эту гадость. Обошелся ему этот эксперимент в добрый кусок меда в сотах, за меньшее Нюрка — повариха с барской кухни никак не соглашалась дать ему пригубить сие варево из странного господского ковшика с длинной медной ручкой. Он схватил и решительно отодвигая протестующую Нюрку рукой, запрокинул ковшик, прижимая горячий край к губам. Горькая черная жижа вперемешку с каким-то толи песком, толи мелко раздробленным горьким зерном встала в горле горячим комом, даже не удалось глотнуть. Он замычал, беспомощно мотая головой из стороны в сторону и наконец, противный кофий бьющим водяным ключом покинул Акимов рот, вместе с остатками завтрака. Эх, мед пропал задарма. Нюрка шибко отходила мокрой тряпкой, дав понять ему, что с этих пор вход ему на половину кухни, где готовятся барские яства, отныне закрыт. С тех пор Аким испытывал к кофею господскому лютую ненависть.
Из-за кофия стол Аким покинул голодный с урчащим животом — так случилась первая неприятная оказия в наполнившая его несчастный день. А голодный Аким был злой и рассеянный человек, ни о чем другом, как о харчах он думать не мог. Вот и в церкви повторяя слова грамоты и цифиры арифметики за страдающим похмельем батюшкой из их домовой церкви, думал о еде. Аким всегда удивлялся, на кой черт это их барин заставлял Акима вместе со всей другой дворней учиться писать и считать. Блажь это, однако, барская, думал он. Но делал вид, что старается. А как не стараться? Это даже хуже поклонов и молитв, потому что за невыученный урок Митрофан Силантьич, барский управляющий, бил розгами, и били не шутейно, как следует, с оттяжкой, так что шкура вспучивалась от удара и болела несколько дней.
Вторая неприятная оказия случилась сразу за первой неприятностью — пока седлал баринового жеребца, лопнула подпруга, да так, хлестнула в сторону, что пребольно ударила Акима по носу, аж слезы потекли. Он сплюнул от досады.
— Не-е не убудет сегодня день просто так, без большой бесовской оказности. Вот ей Богу не убудет. Эх-ма, жди Акимка, кряпись, будет ноне еще промашка позлее утрешней….
И промашки сыпались одна за другой, будто до сего момента где-то копились, а потом враз высыпались на бедного конюха: то мерин навалил яблок на самом пороге, а Аким, не увидев, вступил в кучу и, поскользнувшись, упал; а опосля в сено упала и затерялась пятикопеечная монета, которую конюх берег, надеясь напиться на престольный праздник в кабаке. Обедал Аким печальный и уставший от неудач, так что даже не заметил, что и ел.
Но вот после обеда удача возвернулась к Акиму лицом и улыбнулась во всю ширь своей улыбки. Барыня, Лизавета Борисовна, зазвала Акима, передвинуть шкаф у её в комнатах. Прибежала сопливая молодая сенная девка Пронька.
— Дядя Аким иди к барыне шкапу ей передвинуть надо. Тока ты быстрее иди, она серчает, говорит, пусть он немедля идет. Что ей утерпежу нет, как шкапу надо передвинуть. И чего она его двигает туды сюды?
Шкаф Акиму приходилось двигать и раньше, никак он не мог найти себе правильное место, так что Аким хорошо знал, что делать дальше: не спеша, вразвалочку прошел к бочке с водой, стоявшей в углу конюшни. Быстро, но очень тщательно умыл лицо, потерев кожу мокрым пучком сломы, потом уши, прополоскал рот, почистил очиненной палочкой между зубов, как однажды научила его барыня. А после, раздевшись до нага, самый главный инструмент для перемещения шкафов. Помывшись, Аким оделся, широко перекрестился на потемневшую от времени и пыли икону святых Флора и Лавра — покровителей конюхов, чтобы, значит, шкаф хорошо передвинулся и тишком пошел к барыне в ее комнаты.
Барыня находилась в той поре возраста, когда молодость уже ушла, а задор к фривольным шалостям, к чувственному флирту еще остался. Она уже не отблистала в светских салонах столицы, сдав в конкурирующей борьбе место более молодым и обворожительным дамам. Понимая, что ей уже уготована роль пожилой дамы в кружевном чепце, сидящих в углу на баллах и вечерах, она решила укатить в свое родовое поместье, что и сделала вскорости, проев в голове своего супруга здоровенную дырищу. Лучше быть первой дамой на селе, чем последней красавицей в столице.
— Лизавета Борисовна, это я, Аким, пришел, значит, как вы приказывали.
— Проходи уже, да дверь хорошо притвори там за собой.
Аким потянул ручку двери, пока новомодный немецкий замок, установленный по требованию барыни, не щелкнул.
— Ну, Акимушка, быстрее уже, заждалась я тебя? — ласково, но очень требовательно зашептала барыня из спальни.
Аким поспешил, нельзя огорчать барыню. Оглянуться бы ему назад, глянуть на новомодный немецкий замок, а он вместо этого скинул одежду, собрал ее ворохом и прошел в барские покои. Конюх стащил портки, представ перед барыней во всем своем великолепии.
А та лежала уже на своей кровати, бесстыдно раскинув в стороны ноги. Барыня надменно посмотрела на него и требовательно поманила указательным пальцем.
— Какой же ты не скорый, — кокетливо произнесла она, — высечь бы тебя олуха за упрямство. Да уж ладно иди сюда, пока я совсем не осерчала на тебя.
Аким больше ждать себя не заставил, прыгнул на барыню.
Шкаф он передвигал не впервой. Барыня Лизавета Борисовна, пребывая в хандре и в чувственной неудовлетворенности, когда душа ее неистово требовала флирта и плотской любви, избрала объектом своего удовлетворения его барского конюха Акима. Ее муж, статский советник Илионор Владимирович, отошел от плотских дел уже давно, заменив их на ежедневное чтение газет Столичного Вестника, где обсуждались скучнейшие проблемы международных отношений, то турок напасть собирался, то агличане противоборствовали российской короне на Дальнем Востоке и Черном море, а то и поговаривали о некой крестьянской реформе. Он часто пропадал на заседаниях местного собрания помещиков Н-ской губернии, оставив свою жену одну со своими мыслями наедине. А когда по каким-то причинам Илионора Владимировича не занимала газета и дела собрания, он любил проводить время в уединенных конных прогулках, вот прямо как сегодня. Лизавета Борисовна же в своих неутомимых поисках как-то пыталась завлечь в свои амурные сети соседского помещика, моложавого отставного майора Федора Петровича Пьянокутилова, но тот предпочел ей молодых дворовых девок. Он в учтивых и насмешливых интонациях отверг ее заигрывания, что она направила ему в своем тайном письме, впрочем, при встречах, которые неизменно случались, оставался вежливым и учтивым, что, впрочем, было весьма плохой заменой отвергнутым чувствам. И вот, пребывая в расстроенных и оскорбленных чувствах, она случайно подслушала разговор дворовых девок о несомненных талантах конюха и выдающихся размерах его инструмента, вскоре зазвала Акима к себе и не пожалела — тот был гораздо выше её самых смелых ожиданий.
Вот и сейчас он потел и натуживался, помогая барыне развеять тоску. Та еще помнила свои шалости ветреной молодости и пикантные картинки из одной очень фривольной французской книжки и решила спробовать все горячие постельные затеи. Забыв про всё на свете, она, оседлав лежащего Акима, скакала вверх и вниз, при этом томно покачивая большой грудью с розовыми сосками, чей вид уже давно позабыл ее муж Илионор Владимирович.
— Ох, Лизавета Борисовна, барынька ты расчудесница, — охал Аким, — сладости я такой никогда не знал в своей жизни.
Лизавета Борисовна потягивалась своим полным, немного обрюзгшим телом, упираясь в мускулистую грудь Акима и улыбалась.
— Ты, Акимушка, и не знаешь всех утех господских, что тебя соблаговолила судьба наградить. Будешь мне верен, и не так награжу. Обласкаю и приближу. Будешь у меня жить припеваючи. Есть сладко, спать в волю. Только меня люби одну. — тут барыня мелко задрожала, прервав немножко бессвязные, хоть не ставшие от этого менее завлекательными речи и начала тихо подвывать. Знакомый с такой реакций барыни Аким не удивился, немного подождал и продолжил утехи.
— Да я, барынька Лизавета Борисовна, и не чаял чуйств таких, ни к девкам каким. А прошлый раз ты как захватила елду мою губами, да давай вот так, как телок сосцы маткиного вымя сосать. Я ажно от этой сласти чуть не помер.
Барыня кокетливо хохотнула и шлепнула его шутливо по губам.
— А ну. мерзавец, что говоришь.
— Ох. прости меня. Лизавета Борисвна, совсем я ошалел от страсти такой к тебе.
Любовники так увлеклись этим делом, что пропустили предательски щелкающий звук открывающейся двери и голос барина, произнесший: “Лизонька, душа моя, а что у тебя дверь настежь…”
Через мгновение раздался дикий вопль.
— Да это что ж творится-то. Ааааааа!!!
Барыня быстро сообразила что конфуз вышел серьезный, вдруг заголосила.
— Что же ты удумал сотворить холоп окаянный?! Снасиловать свою барыню! Помогите кто-нибудь!
И тут все завертелось вокруг растерянного Акима, как на ярмарочной карусели. Визжащая барыня, прикрывающая свои большие трясущееся титьки рукой, слезы, вопли, искривленное злобой и дрожащее от бешенства седые пакли волос барина.
— Пороть мерзавца! На честь барыни покусился нечестивец! Пороть скотину, до самой смерти пороть! Митрофа-а-ан Силантьичь! Пороть его ирода, нещадно! Шкуру с него живьем спусти, голубчик. Спусти-и-и….
Барыня, кое-как прикрывшая телеса, повизгивала где-то сбоку:
— Ой, батюшка родной, спаситель, Илионор Владимирович, убереги от этого супостата!
На что барин прикрикнул, как плюнул:
— Ты, дрянь, молчи, с тобой после разберусь. Митрофааааааан!!!
Ворвался в покои барыни управляющий Митрофан Силантьич, огромный как медведь, размахнулся и не раздумывая огрел со всей силы Акима по затылку дубиной из твердого высушенного дуба.
— Ну, вот она, Акимка, последняя бесовская оказность. Пропал ты тепереча, совсем пропал…. — подумал он, погружаясь в спасительную темноту беспамятства.
Глава 1, в которой достойный всяческого сочувствия конюх получает в свою голову настоящую божью кару
Пока Акима тащили на его же рабочее место сечь, барин передумал сразу же засечь Акима до смерти и решил из экзекуции устроить для себя праздник, а холопам — лишний раз показать их место. Хоть покойный царь-батюшка Петр Алексеевич и отменил именование крестьян холопами, но Илионор Владимирович называл своих крепостных только так, потому как так заведено еще дедами и прадедами, а, значит и менять не надо.
— Митрофан, через два дня гости у меня, будем смотреть, как пороть конюха будут, организуй там всё, чтобы не стыдно показать. Ну ты знаешь, не первый раз, — внушал он переминающемуся с ноги на ногу управляющему.
— Так мы, барин Илионор Владимирович, со всем понятием. А кого ждете?
Считай: доктор Сдохнев будет, Пьянокутилов, Федор Петрович, потом еще Иван Аполлонович, Нижекланевский, приедет. И мы с отцом Варфоломеем.
— Пятеро вас, значит, будет?
— Да, голубчик, пятеро. Давай, ступай с Богом уже, недосуг мне с тобой тут. Мерзавца в погреб, пусть там пока посидит.
Залетев в погреб, Аким головой снес одну из подпорок, после чего долго мучился головной болью и иногда мерещились ему всякие загогулины, похожие на буковы и цифирки, что преподавал им батюшка Варфоломей. Дворовые девки время от времени подходили к погребу, чтобы пожалеть Акима, но Митрофан Силантьич их всякий раз разгонял, покрикивая, что работу лентяям и бездельникам он всегда найдет. Барская стряпуха Нюрка приносила ему поесть и горько вздыхала.
— Запорют оне тебя, Акимушка, до смерти, ох чует мое сердце, запорют. Та чтож тебе не хватало девок дворовых? Чего ты на барыню позарился, тать? Вот теперь не пощадят ведь. Шкуру спустят, я видела, Силантич кнут замочил в молоке, — причитала она и тихонько совала ему кусок мяса пожирнее с барского стола и хлеба с маслом, чтобы посытнее.
— Нако вот, поешь, страдалец, — тихо шептала она, — может и одюжаешь.
Наступил день Че. Барин Илионор Владимирович с самого утра пребывал в хорошем расположении духа. Встал ранехонько, почти с самыми петухами. Сделал несколько упражнений французской гимнастики для здоровья. Выпил чашку горячего кофея и пробежал глазами несколько полос из газеты, что вчера привез нарочный из столицы и пошел проведать жену свою. Она после неприятного конфуза почти не выходила из комнаты и по большей части лежала на кровати в дурном настроении. Погорячился тогда Илионор Владимирович, конечно, не надо было жену стегать подвернувшимся под руку узорным ремешком. Так ведь и осерчал как! Но он знал, как обрадовать свою жену. После того как мерзавца Акима запорют, он продаст чахлую дальнюю деревеньку Отшибово, которая приносила лишь одни растраты на содержание, помещику Пьянокутилову и на эти деньги они поедут лечить ее хандру на воды, как давно уже советовал ему доктор Сдохнев.
Доложили, что прибыл батюшка Варфоломей Опиум-Коноплянский. Поп не стал ходить вокруг да около, занял место «в первых рядах», у конюшни, за столом под навесом из парусины.
— А что, любезный мой Илианор Владе-е-мирович, — сказал он нараспев, при этом, не дожидаясь остальных, налил себе в рюмку водки с верхом, выпил, расплескивая, и продолжил, — готов ваш аспид к заслуженной экзекуции?
— Готов, готов батюшка, куда же ему деться, — хохотнул в ответ помещик.
Поп тут же налил еще и запрокинул рюмку в рот. Крякнул от удовольствия.
— Ах, хороша мерзавка, лягко-о идет, словно сам сатана своей проклятой рукой заливает, — он перекрестился, — прости Господи… Енто хорошо, мой сударь, что готов.
Он перекрестил снедь и угощения, стоявшие на столе, взял в пригоршню добрый сноп квашеной капусты и отправил вслед за водкой. Несколько капустных ниток вплелись в длинную нечесаную бороду, но он лишь откинул ее в сторону и налил вторую рюмку.
— Число два есть ось симметрии, точка равновесия, что обеспечивает состояние покоя нашего внутреннего мира. Так послужи же сей сосуд равновесию моей души, — сказал он и опрокинул в рот третью рюмку.
— Так это третья была!
— А первая не в счет, она для пробы, не для счета.
— Ох, батюшка я в ваших философиях совсем не силен. Я больше по политике, по внешним отношениям государств разбираюсь, но выпью с удовольствием.
Через минуту в щегольской коляске Пьянокутилова приехали доктор Сдохнев и сам Федор Петрович.
— А вот вам и собеседник по вашим наукам и философиям, доктор уездный пожаловали, — встрепенулся Илионор Владимирович, — вы пока тут подискутируйте, а я с Федором Петровичем о дельце небольшом поворкую.
Он радушно принял гостей и, взяв под локоть Пьянокутилова, уединился с ним в своем кабинете.
Последним приехал Иван Аполлонович Нижекланевский. Он вальяжно вышел из коляски, опираясь на подобострастно подставленную руку хозяина сегодняшней встречи.
— Ну, вот все в сборе, — хлопнул в ладоши Илионор Владимирович.
Он позвал управляющего.
— Митрофан, ужо пора зачинать. Давай, веди аспида да задай ему хорошо. Сними с него шкуру, как ты умеешь, по-особому, с оттяжечкой.
Управляющий за несколько лет управления имением набрался опыта и набил руку на порке. Очень Митрофан гордился своим особым кнутом из бычьей кожи — таким и всю кожу со спины снять можно, как хвалился управляющий. Хлестнет Митрофан Силантьич несчастного и тянет неспешно кнут на себя, а хвостики цепляют разрубленную кожу и тащат за собой. После нескольких ударов так и снимает он кожу со спины лоскутами.
— Не соблаговолите сумлеваться, барин. Сделаю все как положено, шкуру с него спущу, с мерзавца, — ответил управляющий.
Господа уже хорошенько набрались водки и коньяку из личных запасов Илионора Владимировича. Его он выставил, чтобы отметить выгодное дельце с помещиком Пьянокутиловым по продаже захудалой деревеньки.
— А что, господа, распустили мы своих людишек. Видишь вона, как выходит, и в покои барские рыскать начинают. Забыли времена, когда наши деды и отцы их в страхе и повиновении держали, — сказал Иван Аполлонович Нижекланевский.
Все одобрительно загоготали. А поп кивнул пьяной головой, опустив ее на бороду в капусте, хлебных крошках и ошметках куриного мяса.
— Это потому что Бога бояться перестали. За-абыли, что всякая власть она от Бога. Вот и бунтуют, конституции им подавай, как в грешной Европе.
— А то правильно святой отец, — пророкотал Пьянокутилов, — к чему все эти вольности привели, мы знаем. Отбивались от Бонопарты, дьявола корсиканского, насилу Русь-матушку уберегли.
— Надо, как встарь, не просто пороть, а вот взять и срамное место, весь блуд ему за такое отсечь без всяких анатомических подготовок, — поддержал доктор Сдохнев.
— А то! Но, господа, осторожность надо проявлять в деле таком, — воскликнул Иван Аполлонович Нижекланевский, — вот рассказывал мне свояк, у них по соседству жил такой помещик Дуркин Никодим Николаевич. У него был заведен запрет на всякие амуры для дворни. А он уж строг был. Ох, строг. Жена его Наталья Алексеевна смазливых девок турку в гаремы ихние продавала на Нижегородской ярмарке. И вот Васька, тоже его конюх, кстати, повадился любовничать с одной сенной девкой. Узнал Никодим Николаевич и думает: ан нет, шельмец, поймаю тебя прямо за делом. Учинил засаду на сеновале и видит, идут голубки, все в страсти так и пылают, гляди, подожгут овин, и ну прямо в сеновал амурничать. А наш брат Дуркин сидит в засаде, выжидает, его так не возьмешь за просто. Налюбовничались они, значит, лежат в неге, бдительность потеряли и тут он — раз! Прямо с поличным и взял. И давай следствие чинить. Я, говорит, тебе, Васька, запретил амуры? Запретил. Ты товар спортил, теперь как ее турку продать? За копейки едва пойдет. Вот ты меня ослушался и теперь, брат, не серчай. Девку сначала сама барыня за волосы оттаскала, а потом догола раздели, медом намазали и к столбу привязали в жаркий день, на поедание пчелам и мухам. Всем для острастки. А девка слаба здоровьем оказалась, взяла, да и отдала Богу душу. А Васька этот под засовом сидел, все видел, выл и ревел, как дикий зверь. Задумал Никодим Николаевич засечь его до смерти, всем урок будет. А вот тут и случись такая неприятнейшая оказия: Васька ночью, как пес, прорыл землю под стеной и сбег, прихватив тело своей полюбовницы, этой самой сенной девки. Потом вернулся через несколько дней, а был здоровый черт, вытащил ночью помещика Дуркина и его жену из постели, связал, утащил и повесил, разбойник, обоих на дубу возле дороги на село Долгое. Так теперь тот дуб и называют все — дуркин дуб. А поместье их энтот негодяй Васька предал огню. Все сжег, ничего не осталось. Вот как бывает, ежели с ними в демократии играть и гуманность проявлять.
— Схватили подлеца? — тихо поинтересовался Илионор Владимирович.
— Куды там! Этого Васьки и след простыл. Говорят, похоронил свою полюбовницу в тайном месте, одев на нее драгоценности, что в барском доме ограбил и подался далеко за Урал в ушкуйнки сибирские. А там разве сыщешь. Но слыхал свояк, что Васька атаманом дерзким там стал.
— Мда-а-а, — протянул Илионор Владимирович, глядя на стоявшего перед ним Акима, из под разорванной рубахи которого виднелось могучее тело.
«Такой свернет шею как куренку, вон какие у него ручищи. Запороть его, запороть до смерти! Издохнуть должен, иначе вот так же придет ночью...» — поежился он от страха.
— Ну, батюшка Варфоломей, благословите нас на дело праведное, — сказал Илионор Владимирович.
Поп уже дремал, разморенный дармовой выпивкой, вскинул голову и как был с закрытыми глазами, так и перекрестил перед собой пространство.
Били Акима долго и больно. Первый удар нанес Митрофан Силантич. Сначала раздался хлесткий удар и вроде, как спина немного онемела и защипало, как от осиного укуса. А уже через секунду, словно кипящее масло вылили на спину. От боли аж в глазах потемнело и только искры и цифиры зеленные побежали перед глазами. Аким не выдержал и застонал. Пару раз Акиму становилось плохо, в глазах темнело и тогда наступала недолгая передышка, которой хватало, чтобы окатить его водой, да подуставший Митрофан поменялся с кузнецом Прокопом местами. Недостаток профессионализма у кузнеца явно компенсировался энтузиазмом исполнителя, испытывающего стимул в виде барского одобрительного повизгивания.
Не то чтобы процедура Акиму была неизвестна, били его, конечно, били часто, иной раз и на неделе раза два, а только вот чтобы барин кричал “До смерти” да еще и сам следил за исполнением и особым кнутом Митрофана — такое с Акимом случилось впервой.
Митрофан подошел к залитой кровью скамье на которой как окровавленный кусок мяса лежал Аким. Взял его за волосы и подняв голову сказал.
— В беспамятстве. А ну, Прокопий, охолони его водой.
После ведра воды, которую плюхнули Акиму прямо в лицо, вдруг узрел он перед глазами чудного бородатого барина, который смотрел прямо на Акима и что-то кричал, вроде, как и по-русски, но совсем непонятное, тыча ему прямо в лицо пальцем.
«Точно, барин какой-то привиделся, они завсегда непонятное говорят….», — успел подумать Аким, но последующий удар кнута снова выключил его.
Но чудной барин опять оказался перед глазами, едва конюх пришел в себя. Теперь он уже не кричал, а озабочено бормотал, виновато поглядывая на кого-то, стоявшему позади Акима, что вышел, дескать, косяк, сеть лагает, пины кривые и что интерфейс поплыл, внедрилось не тому.
«Чего он несет, и откуда он тут? Может Митрофану говорит, или барину?» — успел подумать Аким, и, беспомощно свесив голову, отключился еще раз.
Поделиться книгой: