Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну… постепенно, не сразу… Глаза боятся, как говорится, а руки делают…
– А, ну руками мог бы, да.
Лида хохотала, Иосиф улыбался. Вдруг она погрустнела.
– Как ты мог так долго быть без меня? Ты меня не любишь? Ты совсем не скучал? Тебе не было меня жалко? – Ее голос стал прозрачным от слез.
– Все не так. Просто я уже старый, мне семьдесят лет. – Он долго и внимательно смотрел на нее. – Просто меня уже нет.
– Гете в восемьдесят сватался к Урсуле, и ничего…
– Все по-разному чувствуют себя… – Он опустил глаза.
– Ты не любишь меня и не хочешь, – с детской прямотой констатировала она. – Я расплачусь, мне надо разменять деньги.
Она подозвала официанта и попросила их рассчитать.
Лида вышла первой, ее волосы торжественно и победоносно развевались. Она не верила в то, что говорила.
Когда Лиду забрала «Скорая», я подумала, что надо сообщить ее родным или друзьям. На кухонном столе лежал ее сотовый, я внимательно изучила список контактов, это были имена и фамилии с пометками, не наводившими ни на какие мысли о родстве или близости. Только один контакт был помечен звездочкой избранного. Я даже помнила это имя, оно звучало на том нашем единственном чаепитии. В контакте было два номера, я выбрала домашний и с домашнего же, не откладывая, набрала.
После второго гудка ответил пожилой спокойный голос.
– Здравствуйте, Иосиф, – сказала я, – это вас беспокоит соседка Лиды, Анна Семеновна. Лиду только что по «Скорой» забрали в больницу. Мне показалось правильным сообщить вам об этом.
– Господи… что случилось?
– Боюсь, что все довольно серьезно, она была без сознания, и врач сказала, что хорошо бы ее вообще довезти…
– А в какую больницу? Хотя что я – тут одна… В какое отделение?
Голос был взволнованный.
Я не знала, в какое отделение.
– Думаю, там на месте определят. Возможно, в реанимацию. Вы не знаете, кому можно еще позвонить – родители, подруги?
– Нет, я не знаю. Спасибо!
– Да не за что.
В трубке послышались нервные гудки. Я еще раз придирчиво перечитала список, начиная с «аварийной службы» и заканчивая «я СПб», никем не прельстилась и оставила телефон там, где и взяла. Надо было выпустить Яшу, она забилась куда-то наверх, когда приехала «Скорая». Сначала я просто звала ее, обещая много вкусного. Потом, взгромоздившись на табуретку, я попыталась пошуровать там, но чуть не свалилась. Нет, вызывать «Скорую» еще и себе мне сегодня не особенно хотелось. Ладно, в конце концов, пусть посидит здесь, завтра я ее выпущу, когда приду поливать цветы.
Когда они пришли в больницу, их там долго мурыжили, посылали в разные кабинеты, но потом все-таки приняли Лиду, осмотрели, написали какое-то заключение и отправили с богом.
– Покажи-ка, – протянул Иосиф руку, – что там тебе написали.
Он бережно взял вдвое сложенный листок и пробежал глазами. Аккуратно свернул его и вернул Лиде.
– Иосиф, – сказала Лида, – можно я попрошу тебя о чем-то? Это очень важно для меня, а для тебя не имеет никакого значения.
– Можно.
– Я помню, что ты хотел бы, чтобы после смерти ничего не было, но если там все-таки что-нибудь будет, постарайся подождать там меня.
– Ладно.
Вернувшись домой, я обнаружила, что дверь бросила открытой – не настежь, а так, похлопывающей с небольшой амплитудой и ритмическими перебоями. К старости я совсем перестала бояться, что кто-то может меня ограбить. Нет, когда я уходила, то по привычке запирала дверь, но могла бы и не делать этого. Во-первых, если бы кому-то внезапно пригодилось что-то из моих вещей, меня бы это только порадовало. Во-вторых, во мне крепло ясное осознание того, что ничего просто так не происходит. Осознание это было получено опытным путем на протяжении собственной, уже практически прожитой жизни. И хотя со стороны у малознакомых людей и случались события, выглядящие кощунственно и несправедливо, моя собственная жизнь и жизни тех, кого я знала близко, являли собой пример замысла и воплощения – либо какого-то тотального неповиновения законам физики.
После смерти мужа я переехала в наш маленький городок и жила по внутреннему распорядку. Просыпалась рано, как будто что-то ударяло меня в грудь. Читала утренние молитвы и две главы из Евангелия, съедала кусочек подсушенной просфоры и запивала глотком святой воды. Потом садилась работать. Часам к одиннадцати меня начинало клонить в сон, и я ложилась. Часа через два просыпалась снова, завтракала в обед и совершала всякие хозяйственные подвиги вроде уборки, мытья посуды, разглаживания горы белья, которая не переводилась, потому что стирала я часто. Вечером гуляла и снова садилась работать. Много и с удовольствием ела перед сном, потому что разрешила себе толстеть. И толстела.
Иосиф, сгорбившись, сидел рядом с кушеткой, на которой лежала Лида. Она была подключена к каким-то приборам и капельницам, ее маленькое тело обвивали прозрачные трубочки и проводки. На экране что-то вспыхивало и гасло. Он смотрел на подрагивающие ресницы, на слепо перемещающиеся под веками глазные яблоки и пытался представить, что она сейчас видит. А она в это время усадила его на лавочку в парке, потому что видела, что он устал. Ей не нравилось, что он побледнел, она то и дело пробовала рукой и губами его лоб, но лоб был хороший, тогда она начинала щекотно перебирать тонкими пальцами у основания кисти в поисках пульса, считала, сбивалась, начинала заново. Он покорно терпел.
Рядом прошли бабушка с толстым внуком. Мальчик пялился на Лиду, а потом громко сказал бабушке:
– Смотри, баба, тетя целует лавочку.
Иосиф становился все бледнее и бледнее.
– Господи! – воскликнула Лида громко. – Да помогите же хоть кто-нибудь, не видите – человеку плохо!
К ней подбежала девушка, стала расспрашивать, что с ней, доставать телефон.
– Да не мне же – ему! – закричала в отчаянье Лида, показывая на Иосифа, которому на глазах делалось хуже, он совершенно обмяк и еле-еле, с огромным усилием мог приоткрывать глаза.
– Лида, не надо, – сказал Иосиф. Левая сторона рта у него почти не двигалась. – Перестань, меня уже нет. Разве ты не понимаешь этого?
– Надо вызвать «Скорую», – плакала Лида, – ну что же вы стоите, вызывайте, он умирает!
Лида попыталась выхватить у замешкавшейся девушки телефон, но та вовремя сообразила, что к чему, и стремительно удалилась. Лида стала рыться у себя в сумочке, но у нее так тряслись руки, что она ничего не могла разобрать, вытаскивала и снова засовывала обратно ненужные сейчас предметы, потом стала просто выбрасывать их рядом с собой на землю. Телефона не было. Она плакала, понимая, что теряет драгоценное время, что никто не может помочь ей, что Иосиф умирает. А в это время Иосиф взял лежащую без сознания Лиду за руку, положил голову на свою руку, в которой лежала ее рука, и замер. Если бы кто-то сейчас выглянул из-под кровати и посмотрел на него, то увидел бы, что глаза у него открыты, а изо рта течет слюна. Лида посмотрела на него – он сидел, сильно покосившись влево, приоткрывая свежую надпись, нацарапанную на спинке скамейки. Можно было прекращать поиск телефона. Она медленно опустилась рядом с ним. Сил больше не было. Машинально она достала из сумки листок, сложенный вдвое. Долго не могла понять, что это за листок. Наконец сосредоточилась и прочла о том, что у нее констатировали смерть. Все поплыло у нее перед глазами. Противный писк заглушил все остальные звуки. Она закрыла глаза и на какое-то время отключилась.
Когда она открыла глаза, то увидела белый ровный потолок и солнечные блики, шушукающиеся о чем-то детском. В комнате было прохладно, она поежилась и поняла, что обнажена, нашарила рукой и натянула на себя простынку. Повернула голову – у окна стоял Иосиф, он курил. За окном в сине-зеленом захлебывались чириканьем и свистом. Легкие белые занавески, выдыхаемые проточным сквозняком, были то парусами, то крыльями.
– Где мы? – шепотом спросила Лида.
Иосиф повернулся. Он был совсем молодым. Она никогда не видела его таким, но сразу узнала. Как будто монетка звякнула о дно колодца.
– Мы дома и сейчас идем гулять, – объявил он. – Но сначала… – Иосиф подошел и лег рядом, – сначала я должен кое-что сделать.
Пьяный рапсод перестал дышать и закрыл глаза. Все сидели в тишине. Внезапно он шумно вдохнул, схватился за горло и стал жестами показывать, что ему нужно выпить. Вокруг засуетились и протянули ему небольшую амфору. Он глотнул, сморщился и вернул амфору.
– А есть ли у кого-нибудь козье молоко? – спросил старик. – Или чистая вода?
Какая-то женщина подала ему сосуд. Я только сейчас заметила, что у его ног лежит выщербленный килик – или киликс, как говорила бабка Агапия, – в который уже набросали мелких монет. Я подошла к нему и положила статер с изображением Афины Паллады. Он поднял на меня туманные глаза.
– Привет, – сказал он и ссыпал всю выручку в небольшой мешочек на длинном шнуре. – Не сразу узнал тебя. Ты очень повзрослела.
– Я даже не надеялась, что узнаешь. Что – и даже помнишь мое имя?
– Ксения. Помню. Маленькая любительница историй.
– Уже не такая маленькая, – улыбнулась я. – А давай устроим симпосий на двоих? Я знаю тут одно чудесное тайное место.
Мы сели на берегу небольшой речки, я разложила у себя на коленях козий сыр и свежий ячменный хлеб.
– Ты так ушел тогда, я даже не успела попрощаться… – начала я.
– Упреки, подозрения? – чавкая и показывая пережеванное, пошутил пьяный просод.
– Нет, – засмеялась я, – просто я хочу сказать, что помнила о тебе и рада снова встретить.
– Ха! – сказал пьяный просод. – Ты даже не понимаешь, что говоришь. Мы с тобой обречены встречаться – рады мы этому или нет.
– Что ты имеешь в виду? – смутилась я.
– А то, что мы связаны с тобой. И будем встречаться еще миллион раз.
– Ну, на миллион раз нам не хватит нашей жизни, – возразила я.
– А кто говорит, что я имею в виду одну нашу жизнь?
– О, нет, я не верю в эти россказни про реинкарнацию! Бабка Агапия…
– Не сомневаюсь в мудрости твоей бабки Агапии, но хочу открыть тебе одну тайну.
– Про реинкарнацию?
– Да.
– Не надо. Лучше расскажи мне еще одну свою историю.
– Хорошо, но только после этого я открою тебе тайну. Она явилась мне сегодня утром, когда я спал под оливой.
– Ох, ладно, рассказывай историю, а там посмотрим.
Рассказ четвертый
Зеркало
Когда я, шелестя и похрустывая, сдернула с зеркала вощеную бумагу и водрузила его в ванной на место прежнего, треснувшего около месяца назад и лежащего теперь на помойке – я сразу почувствовала разительную перемену. Зеркала, конечно, все немного разные – одни слегка вытягивают отражение, другие сплющивают, одни отражают четко, другие более размыто, одни светлее – другие темнее… Но это зеркало пронзило меня какой-то особой, я бы даже сказала посмертной, ясностью. Оно как будто собирало и доносило своим отражением каждую мелочь, оно было реальней отражаемой им реальности. Глядя в это зеркало, я вдруг нашла свою потерянную, самую удобную на свете заколку для волос, на которую давно уже плюнула. В общем, вопреки примете мое старое зеркало вышло из строя, не принеся мне особых несчастий. Напротив, даже вот обрадовало совершенством зеркала, приобретенного ему взамен.
Сегодня я пришла домой почти в полночь. Был ужасный день – на работе завал, совпадения какие-то дурацкие, домой шла, завернула в магазин, не заметила стеклянную дверь и в кровь расшибла нос… Да, это было даже смешно, а в довершение всего мой давний, с тех самых, еще университетских, времен, приятель предложил мне выйти за него замуж. Полный бред, мы знакомы почти сорок лет. К чему портить дружбу двум добрым старым хрычам, не понимаю. В общем, не день, а хрен знает что. Слава Богу, он закончился! Жаль только, что при моей затворнической жизни мне даже некому было пересказать все его нелепые дикие перипетии. Да и спать хотелось невыносимо.
Умывшись (расквашенный нос заложило, и дотрагиваться до него было больно), я отняла руки от лица и почувствовала, что ослепла. На секунду. Это не успело стать мыслью, я быстро поняла, что просто эти идиоты опять отключили электричество. Целую неделю одно и то же! Или это все-таки перегорела лампочка?
Нащупывая в темноте влажной рукой ускользающую железную щеколду и открывая дверь, я подумала о том, что внезапная слепота – это такой лейтмотив моих кошмаров. Помню, мне снилось даже, что я пришла в ванную умываться, вытащила, значит, глаза и, ничтоже сумняшеся, сожрала их. Или надкусила просто, не помню, врать не буду. Но факт, что пользоваться ими по назначению стало уже затруднительно. Я пришла в ужас, осознав во сне, как меня подставила внезапно напавшая на меня прожорливость, и, не приходя в себя, проснулась. Вспоминая эту историю и уже практически раскрыв дверь, я задним числом сообразила, что зеркало немного светится.
Я закрыла дверь. Зеркало тихо светилось. Этого света было недостаточно, чтобы что-то освещать, но само оно определенно светилось. Едва заметно, утробно, внутренним светом.
Свет исходил из краев зеркала, как это бывает, когда за плотно закрытой дверью – освещенная комната, и ее свет протекает в щели. Я провела по рамке растерянным пальцем – она была неожиданно теплой и слегка дышала. Кроме того, я почувствовала робкий сквознячок, дующий отсюда туда.
Немного выждав, чтобы привыкнуть к происходящему, я прикоснулась пальцем уже к самой зеркальной поверхности – он моментально был втянут темной теплой водой зеркала, как воронкой, в которую утекает вода из ванной. Без усилия я вернула палец обратно – он оказался сухим и несколько секунд слегка светился, зараженный свечением зеркала. По всей вероятности, в зеркале не водились бешеные волки.
Я просунула в него кисть руки, руку по локоть, затем по плечо. Глупо хмурясь, я пошевелила ей и поразмахивала, чувствуя кожей тепло и движение воздуха, как если бы за зеркалом светило солнце и перебирал свежие листья весенний ветер. Немного поколебавшись, я вернула себе руку – зеркало отпустило ее с легкой неохотой. Приблизив к зеркалу лицо, я стала различать слабые звуки, а в мой страдальческий носовой резонатор чудом просочился смешанный запах каких-то цветов и ягод. Зажмурившись, я всем лицом окунулась в зеркало, пустив по коже расходящиеся круги дрожащей теплоты и упругости. В ту же секунду я задохнулась от свежего воздуха, и яркий свет сделал мои веки полупрозрачными красными витражами.
Когда я, наконец, решилась открыть глаза, то увидела, что моя голова оказалась в комнате, которая была освещена непрямыми солнечными лучами, рассыпавшимися из распахнутого окна. Окно на вдохе то испуганно втягивало в рот белую тонкую ткань занавески, то выдувало из нее бубльгумовский пузырь. Мебели было немного, и вся она была из того же светлого дерева, что стены, пол и потолок. На столе стояла тенистая ваза с желтыми листьями, веточками вербы и яркой рябиной. Одна из стен была полностью обнесена книжными полками. Самого беглого взгляда было достаточно, чтобы я узнала их все – это были мои книги, те произведения тех авторов, вышедшие в тех изданиях, что я когда-либо читала.
Наверное, моя голова на стене выглядела этаким безрогим охотничьим трофеем. Стараясь держать его как можно устойчивей в этом солнечном мире, в мире потухшей лампочки я с изрядным усилием подтянулась на руках, которые не смущала царящая в ванной тьма, встала ногами в скользкую раковину и всем моллюском вылезла из зеркала. То есть, конечно, залезла, но в итоге все равно – вылезла.
Наступив влажными домашними тапочками на прочную тумбочку, которая стояла специально под двероподобным зеркалом, я легко соскочила на пол и осмотрелась. Мне нравилась тотальность восприятия, вдруг открывшаяся во мне. Я стояла посреди комнаты, и все происходящее принадлежало мне, было мной. То ли все предметы обладали здесь какими-то особенно чистыми цветами и линиями, то ли качество моего зрения стало иным от этой перемены мира, но я видела очень четко каждую мелочь, каждая мелочь была важна.
Я обошла комнату по периметру, двигаться было легко, как будто я долго ходила с двухкилограммовыми гирями, навешенными на руки и ноги, а теперь их сняли. Нос, кстати, тоже перестал болеть. Из окна был виден осенний разноцветный лес. Я легла животом на подоконник и свесилась вниз головой – до земли было метра четыре, значит, в доме должен быть еще первый этаж. Выйдя из комнаты, я вприпрыжку спустилась по неширокой заворачивающейся лестнице, намертво задавив в себе внезапное желание съехать вниз по перилам. Здесь было что-то вроде столовой – в центре стоял стол, окруженный послушными стульями, у стены – добродушный посудный шкаф, у стены напротив – оранжевый диван. Плотные шторы, посуда в шкафу, абажур – все было такого же веселого оранжевого цвета. В углу из громадного пупырчатого оранжевого горшка росла пихта. Я подошла к ней и проверила землю – влажная. Открыла буфет и сразу разглядела баночку с мандариновым вареньем. Такое получается, когда длинно и тонко нарезают кожуру, а потом варят недолго вместе с соком, мякотью и сахаром.
Когда я вышла из дома, то оказалась на пляже. Под ногами песок, впереди – бескрайние морские просторы. Солнцепек, соленый гладкий воздух, справа по курсу – оазис с яркими тропическими цветами и чудаковатыми деревьями. Бесшумно припадая на оба крыла, мимо меня провздыхала большая желто-фиолетовая бабочка.
Я сделала несколько шагов, набрав полные тапки обжигающего песка, остановилась и стала вытряхивать его, зажигательно поднимая ноги и аплодируя себе подошвами по пяткам. Солнце светило яростно, с полуденным максимализмом. Так и обгореть недолго. Все-таки тут, выходит, лето… Хотя это странно, потому что из комнаты мне почудилось, что стоит осень. Я решила выйти к тому лесу, который заприметила из окна. Повернула за угол – и моментально оказалась в другом времени года.
Да, здесь была осень, все, как должно быть осенью – температура воздуха, запах, цвета. Ошеломительный покой падающих листьев. Я прошлась вдоль стены дома и завернула за следующий угол – у меня перехватило дыхание от холода. С этой стороны была зима. Вдали виднелась подбеленная кардиограмма гор. Недалеко от меня с когтистой сосновой лапы мягко ухнул припадочно искрящийся снег, в дупло занырнул голубоватый хвост белки. Мороз, однако. Без унт – или как их там? – в тундре, однако, неуютно. Я со всей возможной поспешностью добежала до нового угла, завернула еще раз – и на меня обрушилась весна. Оглушительно щебетали птицы, прямо мне в бай хуэй капала вода с крыши и проникновенно стекала за шиворот. По краям парковых дорожек, выложенных седыми плитами разной геометрической формы, через каждые несколько метров стояли удивленные скамейки.
Я подошла к ближайшей и вкрадчиво села. Событийно все это должно было, конечно же, напоминать мне сновиденье, но по ощущениям, по их ясности и глубине, по степени моего присутствия каждую секунду и осознанности – это никак не могло быть сном. По крайней мере, моим сном. Обычно мне снятся приглушенные сероватые сны, где я – не я или не совсем и не всегда я, в них я не пугаюсь страшного и никогда не смеюсь, двигаться в моих плотных, тягучих снах бывает тяжело, как в воде, а выныриваю я из них сомнительно отдохнувшей. Особенно последние десять лет. Возможно, это просто началась старость…
Пока я размышляла о природе происходящего, в глубине дорожки появилась человеческая фигура. Сначала я не поняла – приближается она или удаляется, потому что она как-то немотивированно меняла свой размер, а может, так просто казалось. Но потом она, уже точно увеличиваясь, стала приближаться. Я теперь видела, что это длинноволосый старик, видела его длинную белую бороду, темная морщинистая рука сжимала посох, он был облачен в длинные светлые одежды. Когда он подошел достаточно близко, я поняла, что он невероятно высокого роста, метра три. Я поднялась ему навстречу.
– Здравствуй, Лиза, – произнес он, присаживаясь на скамейку и жестом приглашая меня сделать то же самое.
– Здравствуйте, – ответила я. Вокруг старика ощущалось сильное тепловое поле, как будто он был огнем в камине.
Меня зовут не Лиза, но мне не хотелось ему возражать. Тем более что с этим именем у меня было кое-что связано. В детстве оно мне не то чтобы нравилось, а я смотрела на себя в зеркало и чувствовала, что оно подходит мне больше, чем что бы то ни было. Я даже обещала родителям, что, когда буду получать паспорт, непременно возьму его взамен придуманного ими. Конечно, я ничего такого не сделала. Но однажды был странный случай – странный по тому впечатлению, которое на меня произвел. Я шла под дождем на урок бальных танцев, было мне лет тринадцать, наверное. И вот, выходя из подземного перехода, я вдруг услышала, что кто-то зовет: «Лиза! Лиза!» Я подняла глаза и увидела старенького дедушку, протягивающего ко мне руки. «Лиза!» – повторил он жалобно. Я растерялась и поспешила пройти мимо, а он все просил меня быть ею вслед – так что я еще долгое время чувствовала себя виноватой в том, что не была той, кого звали – «Лиза».
Поэтому сейчас возражать мне не захотелось. Тем более что и тогда, и сейчас где-то в глубине души, втайне от себя, жила во мне уверенность, что это не ошибка, что обознались совсем другие люди, много других людей, а эти – узнали.
Некоторое время старик сидел молча, распространяя вокруг себя молчание и теплоту. Сначала я просто слушала его молчание и грелась, потом постепенно его молчание передалось мне, я перестала думать, и мы какое-то время – вне времени – сидели в абсолютной тишине. Птицы молчали, как рыбы, эволюция шла вспять. Мне даже показалось, что у меня остановилось дыхание, но старик заговорил.
– Ты очень давно не приходила. – В его голосе не было осуждения. Но он сожалел – обо мне.
– Прости, – сказала я, совершенно естественно перейдя с ним на «ты». После нашего молчания расстояние между нами сделалось исчезающе маленьким, сократилось до нуля. Практически я просила прощения у себя.
Поделиться книгой: