История Реймсской церкви

16. О соборе, на котором он обратил еретика.

Епископы Галлии, собравшись на собор ради веры, просили прийти на этот собор также блаженного Ремигия, как мужа весьма учёного в божественных изречениях и весьма опытного в церковном учении. На этом собрании присутствовал и некий арианский епископ, яростный спорщик, полагавшийся на диалектические силлогизмы и заключения и оттого весьма гордый. Когда святой Ремигий явился на собор и был встречен множеством братьев, все почтительно перед ним встали, и только этот гордый еретик не соизволил перед ним встать. Но, как только блаженный Ремигий прошёл мимо него, у того перехватило горло, и он утратил способность говорить. Когда все ждали, что он заговорит после речи святого Ремигия, тот ни слова не мог произнести и, наконец, бросился к ногам блаженного мужа, знаками прося о прощении. И святой Ремигий сказал ему: «Говори во имя Господа нашего Иисуса Христа, истинного сына живого Бога, если только ты верно мыслишь о Нём таким образом! Веруй в Него и исповедуй так, как верует католическая церковь». При его словах еретик, прежде гордый, а теперь ставший смиренным и католиком, заявил о католическом исповедании православной веры в божественную и неделимую Троицу и в воплощение Христово, и обещал оставаться в этом вероисповедании; и таким образом достопочтенный епископ силой Божьей возвратил ему, погибшему душой из-за неверия и по праву наказанному лишением голоса из-за гордыни, и спасение души, и телесной здравие, открыто показав на нём, превратно мыслившем о Христе, который через вочеловечивание соизволил стать для нас ближним и братом, всем священникам, которые там были и которые захотят это узнать, как они должны поступать с погрешившими против Него и восставшими против церкви, а также с теми, кто потом образумится и покается.

17. Об укрощении огня, а также о его смерти и погребении.

Когда святой Ремигий уже состарился и дух Божий открыл ему, что вслед за изобилием, которое тогда было, придёт голод, он приказал сделать из собранных в виллах епископии плодов несколько стогов, чтобы они впоследствии принесли пользу народу, когда тот будет страдать от голода. Большинство их было сделано в вилле, которая зовётся Кельт. Но люди этой виллы были строптивы и мятежны и, напившись однажды, стали говорить между собой, что, мол, этот юбиляр, – так они называли святого мужа за его преклонный возраст, – хочет сделать из этих стогов, которые нагромоздил? Не думает ли он создать из них город? Ибо эти стога, расставленные вокруг двора, выглядели, как башни по стенам города. Наконец, побуждая друг друга по наущению дьявола, они подожгли их. Когда блаженному епископу, который тогда случайно находился поблизости – в вилле под названием Базанкур[133], сообщили об этом, он тут же вскочил на коня и спешно прибыл в Кельт для обуздания такой дерзости. Когда он прибыл туда и обнаружил горящие плоды, то стал греться у этого огня и сказал: «Огонь – всегда хорош, если не слишком силён. Однако, все, кто это сделал и кто родится от их семени, будут наказаны: мужчины – грыжей, женщины – болезнью зоба». И это, как известно, так и происходило вплоть до времён Карла Великого, который изгнал из Кельта такого рода людей за то, что они убили в этой вилле видама Реймсской церкви; казнив виновников убийства и разослав по разным провинциям и приговорив к вечной ссылке тех, кто был с ними заодно, он велел вновь заселить эту виллу из прочих вилл этого епископства. И мужчины, и женщины этого рода остались наказанными так, как провозгласил своим решением святой муж. И, поскольку муж Божий предвидел, что и потомки их будут мятежны и строптивы, он весьма кстати решил покарать такого рода наказанием не только самих виновников, но и их потомство.

Итак, после этих и многих других славных чудес, которые Господь соизволил совершить через этого своего верного слугу, Он внял его стонам и вздохам, посреди которых тот обычно говорил: «Когда приду и явлюсь пред лице Божье?[134] И буду насыщаться, когда откроется слава Его»[135], и в добром утешении открыл ему, что близится день его смерти. Полагаясь на это откровение, он составил завещание по поводу своего имущества, торопясь достигнуть того наследия, о котором пророк говорит: «Когда Он возлюбленным своим даёт сон, это и есть наследие от Господа»[136]. Итак, этот святой муж Божий, оставив земное наследие, получил вечное следующим образом.

Составив завещание и как подобает приведя в порядок все свои дела, он, поскольку истинный виноградарь очищает всякую ветвь, приносящую плод, чтобы более принесла плода[137], на время был лишён телесного зрения, чтобы иметь возможность с большим вниманием созерцать очами души небесные сферы, к которым он всей душой стремился. Сам он при всяком испытании всегда старался воздавать хвалу Богу, дни и ночи предаваться Его восхвалению и гимнам, соображая в честной душе, что те, кто терпеливо и смиренно принимают удары, будут после ударов высоко приняты на покой. Желая явить в нём залог вечной славы, Господь, прежде чем тот отошёл, вернул ему зрение. За это он, как и при потере [зрения], благословил имя Господне.

Спустя малый период времени он, зная, что настал день его кончины, во время служения мессы и раздачи святого причастия попрощался и даровал мир своим сынам, после того как 74 года весьма благочестиво служил Господу в должности епископа как верный и умный слуга; на 96-м году своей жизни, 13 января[138], завершив течение доброго подвига, сохранив веру[139], он с многообразным плодом добрых дел и прибылью в виде душ устремился душой на небо, как давно желал, а тело оставил земле. Он получил белоснежную столу, а именно, вечное блаженство души, дабы получить при воскресении ещё одну, а именно, блаженное бессмертие для славы воскрешённого тела, и иметь часть и общение с выдающимися членами Христовыми в царствии небесном, как то подтверждает дарованная ему апостольская благодать: франкский народ, обращённый им в веру Христову, венец мученичества, долготерпение в страдании в долгие годы его жизни, слава исповедничества, проповедь православной веры и славное совершение чудес как при жизни во плоти, так и после смерти.

Когда его святейшее тело несли к гробнице, приготовленной в церкви святых мучеников Тимофея и Аполлинария, погребальные носилки прямо посреди селения налились такой тяжестью, что люди, несмотря на все усилия, никак не могли сдвинуть их с места. Когда все изумились и просили милосердие Божье соизволить указать, в каком месте по Его воле следует похоронить тело Его святого, то отметили, что к базилике названных мучеников нести носилки не могут. Предложили церковь святого Никасия, но и тогда гроб невозможно было поднять. Решили [везти тело] в храм святых Сикста и Синиция, но и тут его не удалось сдвинуть с места. Наконец, поскольку оставалась лишь малая церковь в честь блаженного мученика Христофора, в которой не содержалось тела ни одного известного святого, а на лежавших вокруг атриях этой церкви издавна возникло реймсское кладбище, они вынужденно просили, чтобы Господь явил, угодно ли Ему, чтобы эти святейшие мощи были положены в этой церквушке. При этом молитвенном воззвании они подняли гроб с такой лёгкостью, что носильщики вообще не ощущали никакой тяжести. По воле промысла Божьего тело этого почтеннейшего отца было положено в этой церквушке, в том месте, где ныне находится алтарь святой девы Женевьевы. А там, где его носилки налились тяжестью, впоследствии, как говорят, произошло много чудес. Там же поставлен и стоит с тех пор крест, прикреплённый к столбу, украшенному такими памятными строками:

Когда великий епископ … блаженный Ремигий Перешёл из этого мира в небесное отечество, Народ подобающим образом принёс сюда его святое тело, Чтобы похоронить его в церкви мученика Тимофея. В этом месте он сделал тогда остановку, и его не могли сдвинуть С места, пока Господь не открыл, где его следует положить. Там ныне он по милости Христовой блистает чудесами, Оказывая тем, кто предан Богу, подобающие благодеяния и возвращая Слепым – зрение, хромым – способность ходить, недужным – исцеление. Итак, мы со слезами молим Господа сподобиться Обрести благодаря его добрым молитвам Прощение грехов и небесные радости. О святой Ремигий, дорогой исповедник Господень, Сжалься также над твоим слугой Аделоальдом.

18. Составленное им завещание.

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа хвала Богу. Аминь. Я, Ремигий, епископ города Реймса, пребывая в священном сане, составил по преторскому праву своё завещание и велел рассматривать его в качестве грамоты, если окажется, что в нём не хватает какой-то правовой нормы. Когда я, епископ Ремигий, уйду из этого мира, то наследником мне будешь ты, святая, досточтимая и католическая церковь города Реймса, и ты, сын моего брата, епископ Луп, которого я всегда любил сильной любовью, и ты, мой племянник, пресвитер Агрикола, который с детства нравился мне своей покорностью, а именно, наследниками всего моего имущества, которое достанется на мою долю, прежде чем я умру, кроме того, что я подарю тому или иному лицу, завещаю или прикажу подарить, либо захочу оказать преимущество кому-либо из вас.

Ты, святая моя наследница, Реймсская церковь, получишь во владение колонов, которых я имею на территории Порсьена либо из достояния отца и матери, либо которых я выменял вместе с моим братом, святой памяти епископом Принципием, либо которых я получил в дар: Дагареда, Профутура, Пруденция, Темнаика, Маврилиона, Баудолейфа, Провинциола, Навиатену, Лауту, Суффронию; ты возьмёшь под свою власть также раба Аморина вместе со всеми, кого я оставлю не включёнными в завещание, а также виллы и поля, которыми я владею на земле Порсьена, а именно, Тюньи (Tudiniacum)[140], Балан (Balatomum)[141], Парньи (Plerinacum)[142] и Ваккулиат (Vacculiatum), и всё, чем я на том или ином основании владею на этой земле Порсьена, целиком со всеми полями, лугами, пастбищами, лесами ты потребуешь себе на основании этого завещания. Точно так же и всё, что пожаловано тебе, о моя святейшая наследница, моими близкими и друзьями на той или иной земли и территории, как я распоряжусь в отношении приютов, монастырей, храмов мучеников, дьяконий, странноприимных домов и всех богаделен, находящихся под твоей властью, и мои будущие преемники, помня о своём чине, будут так же нерушимо и без всяких возражений соблюдать моё распоряжение, как я – моих предшественников. Из них Кельт, который моя двоюродная сестра Цельса передала тебе моей рукой, и вилла Ётреживиль (Huldriciaca)[143], которую [передал] граф Хульдерик, пусть обслуживают в плане покрывал то место, где святые братья и соепископы твоего диоцеза решат положить мои кости. Пусть это место станет для моих преемников, епископов Реймсских, личной собственностью, и пусть деревня (vicus)[144] из моей собственности в Порсьенском [округе] и …, а также Вилер (Villaris)[145] из собственности епископии в Реймсском [округе] обслуживают в плане пропитания служащих там Богу. Бломбе (Blandibactius)[146], вилла в Порсьенском [округе], которую я купил у моих сонаследников Бенедикта и Илария, уплатив стоимость из церковных сокровищ, и Обиньи (Albiniacus) из собственности епископии пусть будут предназначены для пропитания клириков Реймсской церкви в целом. Также Берна (Berna) из собственности епископии, которая обычно была личной собственностью моих предшественников, вместе с двумя виллами, которые Хлодвиг, воспринятый мною из святой купели крещения, передал мне, назвав из любви к моему титулу на своём языке Бишофсхайм (Piscofesheim)[147], и вместе с Кузелем (Coslo)[148], Альтенгланом (Gleni)[149] и всеми лесами, лугами и пастбищами, где бы я ни приобрёл их в Вогезах, уплатив стоимость через разных слуг, внутри, вокруг и снаружи, как по ту, так и по эту сторону Рейна, пусть ежегодно поставляют смолу им и всем монашеским общинам, установленным как мною, так и моими предшественниками, и тем, которые будут в будущем установлены моими преемниками епископами, и ежегодно распределяют её по мере надобности в ней со стороны тех мест при изготовлении винных бочек. Крюньи (Crucinatum)[150] и Фер (Faram)[151], виллы, которые святейшая дева Христова Женевьева заслужила получить от христианнейшего короля Хлодвига ради возмещения путевых расходов (так как имела обыкновение неоднократно посещать Реймсскую церковь) и назначила для пропитания служащих там Богу, я утверждаю так, как было ею установлено, чтобы Крюньи был предназначен для служения будущему епископу, моему преемнику, и для починки крыши кафедральной церкви. Феру же я приказываю вечно служить тому же епископу и чинить крышу той церкви, где я буду лежать. Вилла Эперне (Spernacus), которую я, дав 5000 фунтов серебра, приобрёл у Евлогия, является, как известно, твоей, о моя святейшая наследница, а не каких-то иных моих наследников, потому что, когда тот был обвинён в преступлении против королевского величества и не смог оправдаться, то я, уплатив уже названную цену из твоих сокровищ, добился вместе с тобой, чтобы не только не был казнён он сам, но и деньги его не были взяты в казну, и поэтому я свободным решением утвердил, чтобы названный Эперне вечно служил тебе для возмещения сокровищ и ради жалования твоему епископу. Дузи (Duodeciacus)[152] же, как это было установлено Хлодоальдом[153], юношей славнейшего дарования, пусть вечно служит тебе, моя наследница. Виллы, которые господин светлой памяти король Хлодвиг, коего я восприял от святой купели крещения, передал мне в собственность, ещё будучи язычником и не зная Бога, я приписал более бедным местам, дабы он, будучи неверным, не подумал вдруг, что я жаден до земных вещей и добиваюсь от него скорее не спасения его души, но преходящих благ. И он, удивляясь, что я ходатайствую за некоторых, терпящих нужду, любезно и щедро жаловал мне и уверовав, и до того, как уверовал. И, поскольку Бог знал, что из всех епископов Галлии я больше всего потрудился ради веры и обращения франков, Он и сила Божья, которая через Святого Духа позволила мне, грешному, совершить много чудес для спасения названного народа франков, даровали мне такую милость в его глазах, что он не только вернул отнятое всем церквям королевства франков, но и от собственных щедрот безвозмездно наделил многие церкви. И я не желал присоединять от его королевства к Реймсской церкви всё то, что смогу обойти[154], пока не добился, чтобы он исполнил это в отношении всех церквей. Но не после его крещения, если не считать Куси и Лёйи, по поводу которых меня заставили просить уже названный святейший и близкий мне по духу отрок Хлодоальд и жители того места, отягощённые разнообразными поборами и настойчиво умолявшие о разрешении платить моей церкви то, что они должны были королю. И предобрейший король, охотно это восприняв, с величайшей готовностью пожаловал их на твои потребности, о моя святейшая наследница, и я, согласно грамоте этого добрейшего дарителя, утвердил это епископской властью. Я повелеваю также, чтобы имущества, которые часто называемый король и предобрейший государь пожаловал тебе в Септимании и Аквитании, и те, которые пожаловал в Провансе некий Бенедикт, чью дочь, отправленную ко мне Аларихом, я по милости Святого Духа возложением моей грешной руки избавил не только от уз дьявольского коварства, но и от преисподней, постоянно служили для нужд освещения твоего и того места, где будет лежать моё тело, а равно и виллы в Австразии и Тюрингии. Будущему епископу, моему преемнику, я оставляю белый пасхальный амфибал, два сизых покрывала и три коврика, которые в праздничные дни стелют для входа в парадный зал, келью и кухню. Тридцатифунтовый серебряный сосуд и ещё один – восемнадцатифунтовый – я с согласия Божьего разделил между тобой, моя наследница, и Ланской[155] церковью, входящей в твой диоцез, как пожелал, сделав патены и чаши для богослужения. А из того десятифунтового золотого сосуда, который часто упоминаемый государь и светлой памяти король Хлодвиг, коего я, как говорил выше, восприял из святой купели крещения, соизволил мне подарить, чтобы я сделал из него всё, что захочу, я приказываю тебе, моей наследнице, вышеупомянутой церкви, изготовить дароносицу и фигурную чашу, и хочу записать на ней также эпиграмму, которую я лично надиктовал на серебряной [чаше] в Лане. Я сделаю это и сам, если у меня будет ещё время пожить; если же я окончу свои дни, то ты, сын моего брата, епископ Луп, помня о своём чине, сделай то, о чём сказано выше. Моим сопресвитерам и дьяконам, которые живут в Реймсе, я оставляю 25 солидов, чтобы их поровну разделили между ними. Пусть они точно так же сообща владеют виноградной рассадой, расположенной выше моего виноградника в Сюипе (Subnem)[156], вместе с виноградарем Меланием, которого я ставлю вместо церковного слуги Альбовика, дабы этот Альбовик мог пользоваться полной свободой. Иподьяконам я приказываю дать 12 солидов, чтецам, привратникам и младшим чинам – 8 солидов. Двенадцати нищим, живущим в богадельне и ожидающим подаяния перед воротами церкви, которым я недавно поручил оказывать услуги вилле Курсель (Corcellum), пусть передадут два солида, за счёт чего те смогут подкрепиться. Другим трём нищим, которым я там, где братья должны ежедневно мыть ноги, выделил для этой службы Балатофор (Balatoforum), что зовётся странноприимным домом, пусть дадут один солид. Сорока вдовам, ожидающим милостыни в портике церкви, которым давали подаяние от десятины с вилл Шомюзи (Colmisciaco), Тайси (Tessiaco)[157] и Нёвиля (Novavilla), я, кроме этого, приказываю ещё постоянно давать подаяние с вышеупомянутой виллы Ётреживиль и велю дать им три солида и четыре денария. Церкви святого Виктора у Суассонских ворот – два солида; церкви святого Мартина у Коллатициевых (Collaticiam) ворот – два солида; церкви святого Илария у Марсовых ворот – два солида; церкви святых Криспина и Криспиниана у Трирских ворот – два солида; церкви святого Петра, что зовётся двором Господним, в самом городе – два солида; церкви, которую я построил в честь всех мучеников над реймсской криптой, когда при содействии силы Божьей спас от дьявольского пожара почти уже полностью сгоревший город, – два солида; церкви, которую я построил ради этого знамения силы Божьей в честь святого Мартина и всех исповедников в самом городе, – два солида; дьяконии в городе, которая зовётся «У апостолов», – два солида; титулу святого Маврикия на Цезаревой дороге – два солида; церкви Иовина титула блаженного Агриколы, где покоятся и сам христианнейший муж Иовин, и святой мученик Никасий со многими мучениками Христовыми их общины, и где были погребены также пять исповедников, ближайших предшественников господина Никасия вместе со святейшей девой и мученицей Евтропией, – три солида; этой же церкви я придал к прежним владениям ещё и собственность, которая принадлежала Иовину в Суассонской (Sessinico) земле, вместе с церковью блаженного Михаила. Церкви святых мучеников Тимофея и Аполлинария, где я распорядился положить мои кости, если позволит Господь и если будет угодно моим братьям и сынам, епископам нашего диоцеза, – четыре солида; церкви святого Иоанна, где сила Христова воскресила моими молитвами дочь Бенедикта, – два солида; церкви святого Сикста, где он сам покоится вместе с тремя своими преемниками, – три солида; я также придал ей из моих владений Пливо (Plebeias)[158] на Марне; церкви святого Мартина, расположенной на той же земле святой Реймсской церкви, – два солида; церкви святого Христофора – два солида; церкви святого Германа, которую я построил на реймсской земли, – два солида; церкви святых мучеников Козьмы и Дамиана, расположенной на земле названной матери, – два солида; богадельне Пресвятой Марии, что зовётся странноприимным домом, где ожидают подаяния двенадцать нищих, пусть дадут солид. Я повелеваю, чтобы эта богадельня всегда была прикреплена к тому месту, где моим братьям и сынам будет угодно положить мои кости, и, чтобы они день и ночь молили Господа за мои грехи и преступления, я по праву прибавляю из собственности моего наследия к имуществам, которые мои предшественники пожаловали Господу на их содержание, ещё и виллу Экларон (Scladronam), и виллу святого Стефана[159], и всё, что перешло ко мне по наследству в Эрмонвиле[160]. А то, что я приобрёл там за деньги, я уже давно передал церкви святого мученика Квентина. Фрунимия, Дагалерфа, Дагареда, Дуктио, Баудовинка, Удульфа и Виносейфу из уже названного Ваккулиата я приказываю освободить. Теннаред, который родился от свободнорожденной матери, пусть также пользуется свободой.

Ты же, сын моего брата, епископ Луп, возьмёшь под свою власть Нифаста и его мать Муту, а также виноградник, который возделывает Эней. Энея и Монульфа, его младшего сына, я приказываю освободить. Свинопаса Меллофика и его жену Паскасиду, Верниниана с его сыновьями, за исключением Видрагазия, которому я даровал свободу, ты возьмёшь под свою власть. Моему рабу в Серни (Cesurnico)[161] я велю быть твоим. Ты возьмёшь себе часть полей, которыми владел мой брат, епископ Принципий, вместе с лесами, лугами и пастбищами. Витереда, моего раба, которого держал Мелловик, я оставляю тебе. Тенеурсола, Капалина и его жену Теодорозену я переписываю на тебя и под твою власть. Теодонивия также пусть будет свободна от моих предписаний. Эдоверсу, которая была замужем за твоим слугой, и её потомство ты оставишь себе. Жену Аригилла и её потомство я приказываю отпустить на волю. Мою часть луга, расположенного у подножия гор, которой я владею в Лане наряду с вами, и лужайку Иовию, которую я держал, ты возьмёшь себе. Лаверньи (Labrinacum), где я положил кости моей матери, я передал вместе с названными пределами.

Тебе же, мой племянник, пресвитер Агрикола, который провёл своё детство в моих родных стенах, я передаю раба Мерумваста, его жену Мератену и их сына, по имени Марковик, переписав их на тебя. Его брата Медовика я приказываю освободить. Амантия и его жену я оставляю тебе. Их дочь Дазоунду я приказываю освободить. Раба Аларика я передаю в твою долю; и поручаю защищать свободу его жены, которую я выкупил и отпустил на свободу. Бебримода и его жену Морию ты возьмёшь под свою власть. Их сын Монахарий пусть наслаждается даром свободы. Мелларика и его жену Плацидию ты возьмёшь под свою власть. Медарид, их сын, пусть будет свободен. Виноградник, который Мелларик разбил в Лане, я дарю тебе. Бритобауда, моего раба, а также Гиберика и виноградник, который разбил Бебримод, я оставляю тебе с условием, чтобы в праздничные и все воскресные дни оттуда производилось моё пожертвование святым алтарям и устраивалось ежегодное пиршество для реймсских пресвитеров и дьяконов. Я завещаю моему племяннику Претекстату Модерата, Тоттицио, Марковика, раба Иннокентия, которого я получил от Профутура, моего оригинария[162], четыре фамильных ложки, уксусницу, светильник, который мне подарил трибун Фриаред, и серебряный фигурный жезл. А его малолетнему сыну Парвулу – уксусницу, три ложки и ризу, бахрому которой я заменил. Ремигии я передаю три ложки, которые отмечены моим именем, и полотенце, которым я пользуюсь по праздникам; и дарю ей также hiclinaculum, о котором я говорил Гондебоду. Я завещаю благословенной моей дочке, дьякониссе Иларии, служанку, по имени Нока, и виноградную рассаду, которая примыкает к её винограднику и которую насадил Катузио; и переписываю также на неё мою долю в Тези (Talpusciaco)[163] ради услуг, которые она постоянно мне оказывает. Аэцию, моему племяннику, я передаю и ставлю под его власть долю в Серни, которая досталась мне при разделе, со всеми правами, которые я имел и держал, а также отрока Амвросия. Колона Виталия я приказываю освободить, а семья его пусть принадлежит моему племяннику Агатимеру; ему же я дарю виноградник, который устроил в Вандресе (Vindonisse)[164] и разбил моими трудами, с условием, чтобы во все праздничные и воскресные дни от всего этого производилось пожертвование святым алтарям ради поминовения меня и с позволения Господа устраивалось ежегодное пиршество для ланских пресвитеров и дьяконов. Из тех вилл, которые мне пожаловал святой памяти король Хлодвиг, две я дарю Ланской церкви, в том числе Анизи (Anisiacum)[165] и 18 солидов, которые пусть поровну разделят между собой пресвитеры и дьяконы. Мою часть в Саси (Secia)[166] пусть полностью возьмёт себе Ланская церковь, в том числе и Лаусциту (Lauscitam), которую моя дорогая дочь, сестра и, как я полагаю, дева Христова, святейшая Женевьева, поручила мне целиком отдать на нужды бедных Христовых.

Я поручаю твоей святости, сын моего брата, епископ Луп, тех из названных вилл, кого я приказываю освободить: Катузио и его жену Аулиатену, Ноннио, который разбил мой виноградник, Сунновейфу, рождённую от добрых родителей, которую я выкупил из плена, и её сына Леутибереда, Мелларида и Меллатену, повара Васанта, Цезария, Дагаразеву и Баудорозеву, племянницу Льва, и Марколейфа, сын Тотно; и ты, сын моего брата, епископ Луп, защищай священнической властью всех этих свободных людей.

Тебе же, моей наследнице церкви, я дарю Флавиана и его жену Спарагильду; их маленькую дочку Флаваразеву я постановил освободить. Федамией, женой Мелана, и их малолетней дочкой пусть владеют реймсские пресвитеры и дьяконы. Колона Циспициола я приказываю освободить, его семья пусть принадлежит моему племяннику Аэцию, а имение с колонами в Песси (Passiacum)[167] пусть перейдёт к обоим, то есть к Аэцию и Агатимеру. Племяннику моему Претекстату я дарю Одорозеву. Профутуру я передаю отрока Леутекария. Профутуру же я приказываю дать Леудоверу. Ланским иподьяконам, чтецам, привратникам и младшим чинам я оставляю четыре солида. Нищим, живущим в богадельне, пусть дадут солид для подкрепления их сил. Суассонской церкви я ради поминовения моего имени завещаю из дара названного государя Саблоньер (Salvanarias) на Петит-Морине и десять солидов, тогда как Саблоньер (Sablonarias) на Марне я завещал моим наследникам; Шалонской церкви – Жалон (Gellonos)[168] на Марне – из дара моего часто называемого сына[169] – и десять солидов; церкви святого Меммия – Фаньер (Fascinarias)[170] – из дара того же государя – и восемь солидов; Музонской церкви – пять солидов; Вонкской – поле у мельничной службы, которая там поставлена; Мезьерской церкви – четыре солида; столько же пусть передадут Порсьенской церкви ради поминовения моего имени; Аррасской церкви, в которой я с согласия Господа посвятил епископом моего дорогого брата Ведаста, я выделил из дара уже названного государя на жалованье клириков две виллы, а именно, Орк (Orcos)[171] и Сабуцет (Sabucetum)[172]. И приказываю дать им в память о моём имени двадцать солидов. Пользуясь дружескими услугами архидьякона Урса, я дарю ему одну тонкую домотканную ризу и другую – потолще, два изысканных плаща, покрывало, которое лежит у меня на постели, и лучшую тунику, какую я оставлю на момент своей кончины. Мои наследники, епископ Луп и пресвитер Агрикола, пусть разделят между собой поровну моих свиней. Фриаред, которого я приобрёл за 14 солидов, чтобы его не убили, пусть два оставит себе в дар, а двенадцать даст на постройку помещения в базилике господ мучеников Тимофея и Аполлинария. Всё это я таким образом дарю, завещаю, подтверждаю. Всех прочих я исключаю из числа наследников.

В этом моём завещании нет и не будет никакого злого умысла; и если окажется в нём какое-то исправление или подчистка, то они сделаны в моём присутствии, в то время как я перечитывал его и исправлял. И ему не смогут ни помешать, ни воспрепятствовать, ни каким-то образом повредить два предыдущих завещания: первое, которое я составил четырнадцать лет назад, и второе, составленное семь лет назад, потому что всё, что в них содержалось, было и сюда включено в присутствии моих братьев, и добавлено, сверх того, то, чего там не было, а затем, как известно, присовокуплено ещё и то, что Господь соизволил пожаловать мне впоследствии. Но пусть настоящее завещание, которое я составил, сохраняется нерушимым и незапятнанным моими братьями, преемниками, то есть епископами Реймса, а также защищается и оберегается всюду и против всех королями франков, то есть моими дорогими сынами, которых я посредством крещения, при содействии дара Иисуса Христа и благодати Святого Духа, посвятил Господу, и пусть оно имеет всегда и во всех отношениях нерушимую и постоянную силу. И если кто-то в духовном звании – от пресвитера до монаха – посмеет противиться ему или возражать и, будучи отчитан моим преемником, с презрением откажется принести извинения, пусть три епископа, вызванные из ближайших мест Реймсского диоцеза, отрешат его от сана. Если же (чего я не хочу, и не желаю, и о чём даже не мыслю) какой-либо мой преемник на этом престоле, епископ Реймсский, движимый гнусной алчностью, посмеет рассеять в разные стороны и изменить названные имущества, как они распределены мною по внушению Господа моего Иисуса Христа для Его чести и для утешения бедных, выменять их или передать под каким-то предлогом в пользование мирянам в качестве бенефиция, или согласиться и поддержать их передачу кем-либо ещё, то пусть созванными со всего Реймсского диоцеза епископами, пресвитерами и дьяконами, а также множеством благочестивых мужей из числа моих дорогих сынов франков он будет наказан за свою вину лишением должности епископа и никогда более на этом свете не заслужит восстановления в утраченном чине. Если же кто-либо из мирского звания, сочтя маловажным то, что нами установлено, и думая о собственном благе, посмеет злоупотребить или под каким-то предлогом присвоить то, что передано бедным церкви, то да будет он по справедливому и вечному приговору [связан] узами анафемы и отлучён от католической церкви как продающий, искатель, податель, получатель и похититель, пока не сможет по милости Божьей заслужить прощение посредством исправления и достойного удовлетворения. Если же кто-то решится упорствовать в этом по случаю какого-либо дарения, то да лишит такого мой преемник, то есть епископ Реймса, всякой надежды на настоящее и будущее возвращение [в лоно церкви]. Проявляя снисхождение лишь к королевскому роду, который я возвёл вместе со всеми моими братьями и соепископами Германии, Галлии и Нейстрии на вершину королевского величия для славы святой церкви и защиты бедных, чтобы он вечно царствовал, и избрал, крестил, восприял его от святой купели, отметил семью дарами Святого Духа и помазал святым миро на царство, я постановляю, что если этот королевский род, столько раз освящённый Господом через моё благословение, захочет когда-нибудь, воздавая злом за добро, стать жестоким и враждебным захватчиком, разрушителем и разорителем церквей Божьих, то пусть его сперва увещевают созванные епископы Реймсского диоцеза; затем пусть церковь этого города призовёт к себе сестру, то есть Трирскую церковь, и они вновь к нему обратятся; в третий раз пусть этого государя, кем бы он ни был, увещевают одни только созванные архиепископы Галлии – трое или четверо, так чтобы они с долготерпением отеческой доброты томили его вплоть до седьмого увещевания, если он прежде не захочет принести извинения; наконец, если он, презрев все названные благословения, не оставит дух неисправимого непокорства и, отказываясь подчиниться во всём Богу, не захочет приобщиться к церковным благословениям, ему должен быть вынесен всеми приговор об отлучении от тела Христова, который задолго до того был провозглашён под диктовку Святого Духа, который есть в епископах, пророком и царём Давидом, сказавшим, что: «Преследовал человека бедного и нищего и сокрушённого сердцем, и не думал оказывать милость, и возлюбил проклятие, – оно и придёт на него; не восхотел благословения, – оно и удалится от него»[173]; и всё, что церковь обычно провозглашает в отношении Иуды, предателя Господа Иисуса Христа, и дурных епископов, пусть будет провозглашено ему по всем церквям, ибо Господь говорит: «Так как вы сделали это одному из [сих братьев] Моих меньших, то сделали и Мне; и так как вы не сделали этого им, то не сделали и Мне»[174]. И потому не надо сомневаться, что то, что принято в голове, должно быть понято и в членах. Только одно слово следует там изменить посредством вставки: «Да будут дни его кратки, и престол его да возьмёт другой»[175]; во всяком случае, если мои преемники, то есть архиепископы Реймсские, пренебрегут сделать то, что установлено мною, они, подавленные проклятиями, обнаружат в себе всё то, что следовало устранить в государях: «Что дни их да будут кратки, и епископство их да возьмёт другой». Если же Господь мой Иисус Христос соизволит услышать голос моей молитвы, которую я ежедневно специально за этот род совершаю на глазах у Божьего величия, дабы он, как принял от меня, так и упорствовал в управлении королевством и распоряжении святой церковью Божьей, то к тем благословениям, которые Святой Дух излил на его голову моей грешной рукой, тем же Святым Духом будут добавлены и возложены на его голову ещё большие, и произойдут от него короли и императоры, которые смогут в настоящем и будущем получить царство, согласно воле Господней, ради преумножения Его святой церкви и, утверждённые и укреплённые Его силой в справедливости и правосудии, будут ежедневно расширять его, и заслужат возвыситься в доме Давида, то есть в небесном Иерусалиме, чтобы вечно царствовать вместе с Господом. Аминь.

Сделано в Реймсе в указанные выше день и консульство, при участии и посредстве приложивших печать свидетелей: + Я, епископ Ремигий, перечитал, скрепил, подписал и при содействии Божьем исполнил во имя Отца и Сына и Святого Духа моё завещание. + Я, епископ Ведаст. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, епископ Генебауд. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, епископ Медард. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, … Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, … Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, епископ Луп. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, епископ Бенедикт. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, епископ Евлогий. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, пресвитер Агрикола. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, пресвитер Теодорих. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. + Я, пресвитер Цельсин. Кого проклял отец мой Ремигий, того и я проклял, а кого он благословил, того и я благословил. Я также принял участие и подписал. Я, светлейший муж Паппол, принял участие и подписал. Я, светлейший муж Евлодий, принял участие и подписал. Я, светлейший муж Евсевий, принял участие и подписал. Я, светлейший муж Рустикол, принял участие и подписал. Я, светлейший муж Евтропий, принял участие и подписал. Я, светлейший муж Даувей, принял участие и подписал.

После того, как завещание было составлено, более того, запечатано, мне пришло на ум передать базилике господ мучеников Тимофея и Аполлинария шестифунтовый серебряный миссорий, чтобы тем самым приготовить будущее место для моих останков».

19. Об избавлении от паховой чумы и прочем, что было им совершено.

*Когда после смерти этого блаженнейшего отца паховая чума, как рассказывает Григорий Турский, стала уничтожать народ Первой Германии, и все были устрашены приходом этой заразы, реймсский народ сбежался к гробнице святого и стал молить о подобающем избавлении от этой напасти. Были зажжены свечи и немало светильников, и они всю ночь провели в пении гимнов и небесных псалмов. Когда же настало утро, они поискали в процессе обсуждения, чего ещё не достаёт в молитве. И благодаря откровению Божьему они нашли, как им благодаря предпосланной молитве укрепить городскую оборону ещё более сильным оплотом. Итак, взяв из гробницы святого плат, они разложили его наподобие погребальных носилок и, распевая псалмы, с зажжёнными на крестах и подсвечниках свечами обошли вокруг города и предместий, не оставив без внимания ни одного постоялого двора и включив в этот обход их все. А спустя несколько дней к пределам этого города подошла упомянутая зараза. Но, дойдя до того места, до которого были донесены мощи святого, она не осмелилась проникнуть дальше, как если бы увидела поставленную там преграду, и, отражённая его силой, оставила даже тех, кого поразила в начале*[176]. У его гробницы впоследствии было явлено по Божьей воле много чудес, которые из-за небрежения не были записаны.

20. О перенесении его тела и некоторых вновь совершённых им чудесах.

Итак, когда после погребения в упомянутой выше базилике тела блаженнейшего Ремигия в ней по милости Господа стали происходить многочисленные и удивительные чудеса, церковь эта была расширена и возвышена, и позади алтаря была сделана крипта, в которую должны были перенести досточтимые мощи. Гроб вырыли из земли, чтобы положить в приготовленную пещеру, но не никак не могли сдвинуть его с места. Когда же настала ночь, и было зажжено множество светильников, то около полуночи всех, кто стоял на страже, охватил сон. А когда они проснулись, оказалось, что саркофаг со святым сокровищем был перемещён и отнесён в приготовленное обиталище не иначе, как ангельскими руками. И все ощутили такое приятное благоухание, какого человеческий язык не в состоянии выразить. И эта восхитительная прелесть оставалась в этой церкви в течение всего того дня, а также и на следующий день. Итак, в этот день его перенесения, то есть 1 октября[177], с похвалами Божьими были взяты мощи от его волос, его риза и туника, а тело его, закутанное в красный покров, хотя и высохло, но, как известно, осталось нетленным.

Итак, этот досточтимый отец и при жизни, и после смерти как оказывал милость недужным, возвращая им здоровье, так и неоднократно карал захватчиков и похитителей. Названный епископ Григорий постарался рассказать об этом, что и [я] решил привести здесь с его слов: «Неподалёку от базилики было имение с плодородной землёй, – местные жители называют такие [имения] «olca», – и оно было подарено базилике святого. Один из горожан захватил его, презрев человека, который пожертвовал его святому месту. Когда епископ и местный аббат часто обращались к нему, убеждая вернуть то, что он незаконно захватил, тот не обращал внимания на слова, которые слышал, и с ревностным упорством защищал захваченное. Наконец, несчастье, а не набожность стало причиной того, что, придя в город, он поспешил к базилике святого. Аббат вновь укорял его за захват поля, но он не дал по сути никакого ответа. Закончив дела, он вскочил на коня и собирался вернуться домой, но обида, нанесённая священнослужителю, помешала его усилиям, поскольку его хватил удар, и он рухнул на землю. Умолк язык, которым он говорил, отнимая поле, закрылись глаза, которые [на него] зарились, отнялись руки, которые [его] захватывали. Тогда он, запинаясь, с трудом смог выговорить слова: «Отнесите меня к базилике святого и всё золото, которое на мне есть, сложите у его гробницы. Ибо я погрешил, отняв его собственность». Но даритель того поля, видя, что его принесли с дарами, сказал: «О святой Божий, не принимай, пожалуйста, его даров, которые ты никогда не имел обыкновения с жадностью принимать. Не будь, умоляю, помощником того, кто, пылая вожделением, стал беззаконным владельцем твоего имущества!». И святой не преминул внять голосу своего бедного. Ибо хотя тот человек и принёс дары, святой Господень показал, что он их не принял, так как захватчик, возвратившись домой, испустил дух, и церковь вернула своё добро»[178].

Жил, говорят, во времена Хильперика[179], короля франков, Модерамн, епископ Реннской церкви[180], происходивший из знатного рода муж. Решив с позволения названного короля пойти к гробнице святого Петра, он завернул в монастырь блаженного Ремигия, расположенный в предместье города Реймса. Радушно принятый там братьями этого места, он выпросил у Бернгарда, сторожа реликвий, часть мощей – столу, власяницу и плат святого Ремигия. С благодарностью получив их, он радостно отправился в начатый путь; проезжая по Италии, он, расположившись однажды ночью лагерем на горе Бардоне[181], повесил упомянутые реликвии на ветку дуба. Когда, встав на рассвете, он тронулся в путь, забыв о них, то эти мощи остались там, как мы полагаем, по Божьей воле. Пройдя немного дальше, епископ вспомнил об оставленных там мощах и тут же отправил забрать их своего клирика по имени Вульфад. Когда тот добрался до них, то никак не мог до них дотянуться, так как удивительным образом, как только он хотел их коснуться, они поднимались выше. Названный епископ, услышав об этом чуде, вернулся туда и разбил в этом месте палатку. Но и он не смог забрать той ночью оставленные мощи, пока не отслужил утром мессу в монастыре Берчето (Bercetum)[182], построенном там в честь святого мученика Абундия, дав обет оставить там часть названных мощей. Таким образом вернув себе утерянное, он, почтительно исполнив обет, продолжил начатый путь. Навстречу ему вышел Лиутпранд[183], славный король Италии, который уже знал по слухам о силе этих мощей и, движимый любовью к блаженному Ремигию, передал названному епископу Модерамну этот монастырь, то есть Берчето, со всем, что к нему прилегало, и с аббатством, имевшим, как сообщают, 800 мансов, и, законным образом введя его в должность в присутствии своих верных, составил грамоту. Вернувшись же из города Рима, упомянутый епископ пришёл к досточтимой гробнице блаженного Ремигия и, как тот король передал ему эту землю, так он сам пожаловал её святому Ремигию. Таким образом, благополучно возвратившись в своё епископство, он велел рукоположить вместо себя преемника и, попрощавшись со своими сынами, вновь отправился в монастырь Берчето и, как раб Божий, умеренно и достойно жил в этом месте до самого дня своей смерти. И с тех пор это место славилось, возвеличенное некоторыми чудесами.

Затем, по прошествии времени король Пипин[184], отец Карла Великого, пытаясь взять Анизи, виллу Ланской епископии, в казну, как он поступил и с некоторыми другими виллами, пришёл туда. Когда он заснул там, ему явился святой Ремигий и сказал: «Что ты здесь делаешь? Зачем ты пришёл в эту виллу, которую дал мне более набожный, чем ты, человек и которую я сам подарил церкви госпожи моей Богородицы?». И он весьма жёстко избил его, так что на его теле потом показались синяки. Когда блаженный Ремигий исчез, Пипин встал и, поражённый сильной лихорадкой, как можно скорее ушёл из этой виллы. Он страдал от этой лихорадки немалое время. Впредь правитель королевства вплоть до нынешних времён никогда не оставался там, а равно в Куси и Лёйи, кроме Людовика[185], короля Германии, который, когда напал на королевство своего брата Карла[186], остановился в Лёйи, но на следующий день постыдно бежал оттуда перед этим своим братом и едва спасся.

Этот блаженный отец приобрёл также значительную часть леса в лесном массиве Вогезах, уплатив его стоимость. Он, как говорят, построил там несколько небольших вилл, которые носят название Кузель и Альтенглан, и, переселив в них жителей из соседней виллы епископии под названием Берна, недавно переданной ему франками, решил там пожить и велел им ежегодно поставлять смолу монашеским общинам Реймсской церкви. И он навязал им оброк, который и сегодня получают от их преемников, и вместе с ним они платят также свои подати. Пределы этой его купли так очерчены по кругу, что границы её ясно видны всем, и эти очерченные им пределы до сих пор зовутся и обозначаются по его имени. В этих пределах он, как говорят, своей рукой вставил в дупло одного дерева камень, и каждый, кто хочет до него дотронуться, может всунуть руку в это дупло, покатать камень, но вытащить его из этой выемки никоим образом не может. Спустя какое-то время некто, завидуя славе блаженного мужа, пытался рукой вынуть из дерева этот камень. Не сумев это сделать, он пытался топором расширить отверстие, но, как только он поднял орудие, чтобы поразить дерево, у него тут же отсохла правая рука, которую он дерзко поднял; он также лишился зрения и, желая отнять славу у святого отца, поневоле умножил почтение к этой его славе.

Часть этого леса, купленную стараниями нашего благого покровителя, захватили два брата, стражи королевского леса, заявив, что она относится скорее к казне, чем к владениям святого Ремигия. Случилось же, что когда они спорили как-то из-за этого с местными жителями, подчинёнными власти Реймсской церкви, то один из них, пойдя к своим свиньям, которых он отправил пастись в этот лес, застал среди них волка. Вскочив на коня, он быстро погнался за ним, рассчитывая его убить, но, поскольку конь испугался, он ударился головой о дерево, мозг его вытек на землю, и он умер. А его брат, отправившись в другую сторону, добрался до некой скале и сказал: «Да будет всем известно, что вплоть до этой скалы простирается лес императора». И, когда он таким образом ударил по камню обоюдоострой секирой, которую держал в руке, частицы скалы отскочили от неё прямо ему в глаза, и он ослеп, и оба таким образом получили награду за свою дерзость и свою ложь.

Некий благородный муж из области Ниверне, добыв мощи святого Ремигия, построил в своём владении молельню в его честь. Там Господь ради распространения заслуг этого своего любимца соизволил явить некоторые чудеса. Так, когда умер император Людовик[187], аквитанцы, оказавшись без власти государя, движимые свойственным этому племени непостоянством, начали превозноситься, кто как мог, нападать друг на друга и неистовствовать по соседним округам, и бедняки старались помещать своё добро в церквях. Поэтому, полагаясь на слухи о тех чудесах, которые происходили в этой молельне, многие стали наперебой класть в ней свои вещи на хранение. Разбойники же, услышав, что молельня полна многими богатствами, решили силой их разграбить. Один из них попытался сломать замок, на который была заперта дверь, но, как только он ударил пяткой в дверь, его нога тут же застряла в этой двери, и похититель навзничь упал на землю. Другие, увидев это, бежали. Сам несчастный под влиянием сильной боли начал с ужасным воплем описывать свои мучения и с горькими слезами обещать, что если Бог благодаря заслугам святого Ремигия избавит его ногу от этих оков, то он больше никогда и ничего не унесёт и, насколько от него зависит, никоим образом не позволит унести ни из этой, ни из какой-либо другой церкви. Он также подарил этой церкви свою лошадь вместе с седлом и прочее, что мог, и таким образом после исповеди, слёз и данного им обета нога его высвободилась из двери, в которой застряла. Впоследствии, однако, он остался хромым на ногу и, когда голень и бедро загноились, скончался.

Когда три брата – Лотарь[188], Людовик[189] и Карл[190] разделили между собой королевство после смерти отца[191], виллы Реймсской епископии, которую держал пресвитер Фулько[192], Карл раздал своим воинам. Из них виллу Лёйи он передал некоему Рикуину. Когда его жена, по имени Берта, лежала в опочивальне этой виллы, к ней явился во сне святой Ремигий, сказав: «Это место – не твоё, чтобы ты тут лежала. Оно подобает заслугам и должности другого, который и должен владеть этой виллой и лежать в этой опочивальне. Встань и как можно скорее уйди отсюда». Но та пренебрегла этим, думая, будто то, что ей привиделось, – пустяки. Тогда святой Господень вновь явился ей и сказал: «Почему ты не ушла отсюда, как я тебе велел? Смотри, чтобы я тебя здесь больше не видел». Но та, как в первый раз, так и теперь сочла всё это пустяками. И вот, блаженнейший епископ пришёл к ней в третий раз и сказал: «Разве не приказывал я тебе в первый и во второй раз, чтобы ты ушла отсюда? Но, поскольку ты презрела уйти сама, тебе отсюда вынесут другие». И поразил её посохом, который держал в руке. Та, сейчас же сильно опухнув всем телом, рассказала своему мужу и некоторым другим о том, что видела, и, жестоко промучившись несколько дней, ушла из жизни. Её муж велел отнести её тело в церковь святого Ремигия и похоронить там. То же, что этот благой отец принял в своей церкви её тело, не вызовет особого удивления, если кто обратит надлежащее внимание на то, что святые обычно карают согрешивших ради того, чтобы те, если раскаются, здесь получили то, что заслужили, и не были обречены на вечные муки потом, как можно прочесть в книге Царств о пророке, который не повиновался устам Господа и погиб, растерзанный львом, и тело его после понесённой кары осталось нетронуто зверем[193].

Что иное, как не пример терпения он подал нам, трижды стараясь увещевать названную женщину и не желая поражать её при посещении ни в первый, ни во второй раз, хотя, как преданный Богу, не мог не знать, что её следует наказать? А именно, чтобы мы, которых Бог различает по разным основаниям, не были легкомысленны при вынесении приговора против кого-либо, когда оценим, что и тот, который, как мы верим, примкнул к Богу и судит вместе с ним, терпеливо ждёт.

В наше время один колон из Плюмбеа-Фонтана (Plumbea-Fontana), виллы Реймсской епископии, живший возле виллы королевского фиска, что зовётся Розуа (Rosetum)[194], не мог ни спокойно убирать урожай, ни пользоваться лугом и прочим имуществом из-за враждебности жителей фиска. Из-за этого он часто обращался за правосудием к королевским министериалам, но так и не смог его добиться. Наконец, он нашёл для себя спасительное решение, а именно: напёк хлебов, нажарил мяса и, взяв пиво в бутылках, сколько счёл нужным, погрузил всё это на повозку, которую называют в народе «benna», запряг волов и, неся в руках свечу, поспешил к базилике святого Ремигия. Придя туда, он накормил яствами, которые привёз, матрикуляриев, поставил свечу у гробницы святого и просил его о помощи против своих притеснителей. Собрав также прах с пола церкви, он сложил его в платок и, положив в названной повозке, а сверху накинув покрывало, как обычно делают над телом умершего, отправился обратно домой. Если же кто-то из встречных спрашивал его, что он везёт в этой повозке, он отвечал, что везёт святого Ремигия. Все удивлялись его словам и поступкам и считали, что он сошёл с ума. Придя же на свой луг, он застал там пастухов из Розуа, пасущих разного рода скот. Когда же он воззвал к святому Ремигию, прося оказать ему помощь, то коровы, козлы и козы стали бодать друг друга рогами, свиньи – драться со свиньями, бараны сталкиваться лбами с баранами, а пастухи – колотить друг друга кулаками и палками; когда поднялась сильная суматоха, пастухи и скотина, согласно своему роду, с воплями и ужасным шумом, побежали в направлении Розуа, так что казалось, будто их гонит бичами толпа преследователей. Видя это, жители фиска были поражены страхом и, боясь, что им угрожает смертельная опасность, наконец, образумились и перестали притеснять бедняка святого Ремигия. А он, поскольку жил возле реки Сер (Sara) в болотистом месте и терпел в своём жилище сильную тяготу от змей, то, взяв прах, который собрал с церковного пола и привёз с собой, рассыпал его по своему жилищу, и ни одна змея с тех пор не появлялась в тех местах. Известно также, что во всех расположенных вокруг атриях и кладбищах церкви святого Ремигия не найти, как говорят, ни одной змеи и, даже если она каким-то образом сюда попадает, то всё равно не может здесь жить.

Во времена господина епископа Хинкмара[195] некий Блитгарий за деньги приобрёл у сторожа этой церкви церковный манс в вилле Тенай (Tenoilo)[196], бичами изгнав оттуда слуг святого Ремигия, в то время как те кричали, что святой Ремигий окажет им помощь. И этот Блитгарий с насмешкой сказал им: «Пусть же святой Ремигий вам поможет. Глядите, как он приходит к вам на помощь». И он тотчас же посреди этих слов испустил жуткий вопль, дивным образом распух и раздулся и, выдыхая, с треском лопнул. Это наказание должно побудить нас страшиться кары Господней, не обращаться жестоко с церковной челядью и всячески остерегаться возводить хулу на Бога и Его святых.

Некогда, но уже в наши дни некий Вернер[197], граф Вормсского округа, захватил названные владения святого Ремигия, расположенные в Вогезах, и раздал их своим людям. Блаженный Ремигий, придя во сне к Херигеру[198], епископу Майнца, велел ему пойти к королю Конраду[199] и увещевать его, чтобы тот приказал своим подданным отдать принадлежавшую ему землю. Тот, пробудившись ото сна, хотя и удивился видению, но не стал всё же сообщать об этом королю. Через несколько дней святой Ремигий вновь явился ему и, отчитав за то, что тот не исполнил его повеление, опять увещевал его не медля передать его приказание королю. Но тот, как и ранее, сочтя это видение ничтожным, пренебрёг исполнить приказание. В третий раз святой пришёл к нему уже с бичом и, выбранив его за строптивость, схватил за руку, стащил с постели и, жестоко избив бичом, который держал в руке, оставил таким образом избитым и униженным. Ибо тот, не смея более пренебрегать приказом, тут же пошёл к королю, попросил о беседе наедине и, сняв одежду и показав тело в синяках, честно и по порядку рассказал о том, что было сказано и сделано.

Случилось же, что в тот самый день посланец нашего господина епископа Херивея[200], по имени Теудоин, прибыл от этого своего сеньора к королю с подарками ради возвращения тех самых имуществ и, стоя снаружи, ждал часа, когда бы он смог предстать перед королём. Когда король, удивившись случившемуся, велел выяснить, не найдётся ли там среди его людей кто-нибудь из наших земель, оказалось, что тот как раз стоит снаружи, придя ради этого самого дела; когда королю о нём доложили, тот по его приказу был введён к нему, чтобы открыть ему обстоятельства дела, которое обнаружилось. Тот, воздав хвалу, открыл, что прислан ради этих самых имуществ, принял их обратно из рук короля и при его же поддержке поручил названному епископу Херигеру охранять их ради верности святому Ремигию. Впоследствии господин епископ Херивей, пока был жив, каждый год беспрепятственно получал с этих владений положенный ему ценз.

Эти же владения господин епископ Артольд[201] недавно поручил герцогу Конраду[202], а тот передал их Рагембальду, одному из своих людей. Этот Рагембальд сильно угнетал колонов этих земель. Те же часто взывали из-за этого угнетения к святому Ремигию, приходя в Реймс и прося о заступничестве этого своего покровителя. Недавно – в прошлом году[203] – мы говорили по этому поводу с королём Оттоном[204] и названным герцогом, когда были отправлены к этому королю в Ахен, но не смогли добиться, чтобы этот Рагембальд отказался от ограбления этих владений. Потому и вышло в этом году[205], что когда он однажды в субботу собрал этих колонов для проведения каких-то работ и велел пресвитеру, чтобы тот не звонил к вечерне чуть ли не до самой ночи, требуя выполнения работы, то был ранен кем-то незримым, кто его поразил. Когда он стал выяснять, кто его ранил, и все отрицали, что кого-либо видели, он пришёл в ярость, утратил рассудок и, жестоко страдая, испустил дух. Узнав об этом, герцог Конрад, сильно напуганный, пришёл к святому Ремигию и вернул ему эти имущества, которые названный епископ Артольд передал затем аббату Хинкмару[206] и прочим монахам для пополнения продовольствия.

В Буффиньерё (Vulfiniaco-Rivo)[207], в Ланском округе, имеется молельня, освящённая в честь святого Ремигия. Когда король Рудольф[208] преследовал графа Хериберта[209], который держал переданное ему королём епископство Реймсское, то люди этой виллы старались из-за вражеских набегов складывать в ней своё добро. Когда же названный король пришёл для осады города Реймса[210] и расположился лагерем в Кормиси (Culmissiaco)[211], то его войско заняло соседние виллы. Один из тех, которые стояли лагерем в названной вилле, то есть в Буффиньерё, захватил вино, которое из-за страха было помещено в церкви, и, как бы установив в этой церкви таверну, начал продавать его своим товарищам. В то время как он это делал, его внезапно хватил удар, и он лишился рассудка; рот его скривился чуть ли не до уха, и он, долго мучаясь, скончался. Прочие, увидев это, впредь оказывали должное уважение этому святому месту и воздерживались от такого рода дерзости.

21. О втором или новом перенесении и возвращении его тела в город.

Господин архиепископ Хинкмар, ещё более расширив его церковь и приготовив крипту в ещё более величественном и красивом стиле, в присутствии и при поддержке епископов Реймсского диоцеза перенёс[212] досточтимые мощи этого нашего блаженнейшего отца и переложил их целиком вместе с покровом, в который они, как обнаружилось ранее, были завёрнуты, в серебряную раку. Платок же, который был у него на голове, вместе с частью названного покрова был помещён в ларец из слоновой кости и с тех пор хранится в Реймсе в церкви Пресвятой Богородицы Марии.

А когда его святейшее тело перекладывали из каменного саркофага в названную раку, некий Радо, в то время иподьякон Суассонской церкви, прибывший туда вместе со своим епископом Ротадом[213] и целый год страдавший от зубной боли, так что от сильной боли боялся лишиться рассудка, приложил челюсть, поражённую недугом, к месту, где лежали святые мощи, и тут же исцелился от этого недуга, заслужив не чувствовать с тех пор такого рода боли.

Рассказывают, что в тот же день два неких подавленных недугом мужа в Рипуарском (Ribuarium) округе[214] вернули себе здоровье в молельне, посвящённой памяти этого нашего блаженного покровителя. Нельзя не упомянуть и о том, что в его базилике, где он покоится во плоти, происходят постоянные чудеса: приходящие туда больные исцеляются, вероломные становятся одержимы злым духом, одержимые спасаются, слепые прозревают, хромые обретают способность ходить, чтобы этим было показано, что тот, кто столькими чудесными знамениями зарекомендовал себя, живя на земле, где хранится его бездыханное тело, славно живёт на небесах вместе с Христом. На той раке, где тогда было положено его тело, можно прочесть следующие строки, сочинённые и вырезанные господином Хинкмаром:

Здесь Хинкмар, слуга Господень, движимый благочестивой любовью, Поместил святое тело милого Ремигия, Который, прежде чем мать родила его на свет, был назван Устами Бога с небес святым и великим. Когда ему счастливо исполнилось двадцать два года, он По предназначению Божьему получил славную должность епископа. 74 года он оставался епископом этого города, Честью и любовью круга земного, Возвращая также жизнь усопшим, зрение – слепым, И совершив при жизни много весьма удивительных дел. Ибо он, добрый душой, красноречивый устами, укротил грубые Сердца народа сикамбров, освятив королевский скипетр. Когда же ему исполнилось 96 лет, Этот яркий свет оставил нашу темницу. Когда настали полные иды месяца января, Этот отслуживший своё воин получил достойную награду. Названный Хинкмар оказался тридцать первым По счёту священником на этом престоле И шестнадцатым после этого яркого светоча, Кто оказал Ремигию в Реймсе эту милую любезность. Исполняя пастырские обязанности 7 лет И 5 месяцев, он совершил это достойное памяти деяние, А именно, в 852 году с тех пор, Как Богочеловек был рождён Девой, Когда королевством правил Карл III[215], В первый день октября, Спустя 308 лет после того, как этот праведник Господень Устремился в небесные чертоги. Когда 352 года минуло с тех пор как он, ликуя, Омыл водами жизни франков. Да будет он[216] помещён на небесном престоле молитвами того, Кого почитал на земле, как истый ревнитель! Аминь.

Впоследствии же случилось в наказание за наши грехи, что в 882 году от воплощения Господнего, при короле Карломане[217], досточтимое тело этого святейшего отца и нашего господина Ремигия было хлопотами того же господина архиепископа Хинкмара перенесено из-за враждебности язычников в его уже названную виллу Эперне, так как город Реймс не был тогда обведён стенами[218]. Ясно, что благодаря его защите было достигнуто спасение от вторжения варваров и набегов грабителей всего того округа, в который доставили этот милейший дар.

Затем, после смерти епископа Хинкмара[219] это незабвенное сокровище святых мощей было доставлено в монастырь Орбе. Там усилиями этого нашего блаженнейшего покровителя местным жителям, обитавшим в округе, была дарована прекрасная погода и необычайное плодородие почвы.

А после кончины часто упоминаемого епископа Хинкмара, когда в должность епископа вступил Фулько[220], то он в первый же год своего правления решил вернуть обратно благотворные кости этого нашего отца[221]. Как только к этому приступили, и он вместе с соепископами и многими из духовенства прибыл уже к месту, где хранилось это драгоценное сокровище, то, хотя было совершенно безоблачное небо и стояла засушливая жара, внезапно пролился такой сильный дождь, что поверхность всей этой земли, казалось, пропиталась водой. А на следующий день, когда святые мощи подняли, чтобы нести, они все предстали мирскому взору как светлые, приятные и очаровательные; в то время как народ стекался со всех сторон, они благополучно добрались до селения Шомюзи, в котором этот выдающийся отец, ещё будучи облечён плотью, совершил, как известно, некоторые славные подвиги. Положив там досточтимое тело в церкви, освящённой во имя него, они позволили утомлённым телам отдохнуть в спокойствии ночи. После того как они отдохнули и собрались с силами, когда солнечный свет уже озарил землю, отовсюду зазвучали голоса благословляющих и славящих Бога за то, что Он вернул им во плоти их пастыря, покровителя и защитника, который, как они верили, всегда будет их заступником и постоянным ходатаем перед Божьей милостью. Между тем, названный епископ, совершив, как подобает, обряды небесных таинств, со славословиями поднялся на гребень близлежащей горы в окружении толп народа, сопровождавших его повсеместно. Когда он помолился Господу за грехи людей и ради умилостивления небесного гнева, и они прошли чуть дальше, Христос, задумав ещё больше прославить, возвеличить и возвысить на земле этого нашего блаженнейшего отца, которого Он избрал возвеличить вместе с ангелами на небесах, решил открыть сбежавшейся толпе, каким влиянием он пользуется в Его глазах.

22. О многочисленных исцелениях, случившихся вслед за этим.

Итак, подошла некая слепая женщина, по имени Дода, опиравшаяся рукой на поводыря, и, как только она подошла ближе, так сразу же на глазах у всех добилась возвращения себе зрения. Епископ, услышав об этом, преисполнился вместе с народом великой радости и запел хвалебный гимн Богу. Ещё не окончились хвалебные оды, наполнявшие ликованием небо, как вдруг некто, кто уже много дней не имел возможности ходить, пошёл в полном здравии, исполненный радости.

Оттуда прошли со славословиями немного дальше, и некая женщина имела успех, обретя здоровье рук. Итак, сопутствующие толпы людей удвоили и утроили изъявления похвалы. Те, кто был ближе, потрясённые множеством чудес, решили пока что отойти от такого прославления святости, хотя отдающийся эхом голос славящих и не переставал слетать с уст, когда некий мальчик по имени Гримоальд, долгое время лишённый зрения, обезображенный невиданным уродством и со ртом, перекошенным жалким образом, был вынесен родителями им навстречу, и благодаря содействию этого святейшего отца обрёл прежнее зрение, которого некогда лишился, и чудесным образом вернул себе свой естественный облик. По прошествии примерно часа другой мальчик со скрюченным телом был благополучно выпрямлен усилиями этого покровителя. Итак, набожная толпа никак не в состоянии была мелодично вторить песнопениям Давида: под влиянием сильнейших душевных переживаний у людей посреди хвалебных возгласов по лицам текли слёзы радости, и вместо песнопений получались вздохи и всхлипывания. Чересчур многочисленная толпа сбежавшейся черни, желавшей поцеловать носилки со святыми мощами, начала с невероятной наглостью останавливать движение тех, кто нёс раку. Ведь слава о чудесах, которые были совершены, распространилась, и как здоровые, так и угнетённые разными недугами наперебой старались спешить, желая увидеть чудеса, который всемогущий Господь решил приумножить ради прославления своего святого. Ибо каждый считал для себя немалым ущербом, более того, почитал грехом, если он не будет идти впереди, а тем более, если он будет идти последним. Горожане же спешили навстречу и, видя, что несут милые мощи, падали ниц, целовали поверхность земли и, глядя на того, кто нёс драгоценную жемчужину в божественной короне, как только видели раку, проливали посреди великой радости потоки слёз и заклинали не наказывать их более, отнимая у них этого отца, но позволить им заслужить радоваться постоянному его присутствию. Между тем, блаженнейший отец, судя по явным признакам, благоволя набожности сынов, решил ещё больше обрадовать свой народ различными чудесами Божьими. Ведь пока духовенство со священниками громко пели псалмы, гимны и духовные песнопения, а народ вторил им голосами великой радости, чтобы с ещё более радостной душой восславить Бога, чудного во святых Своих[222], к множеству больных на глазах у всех вернулось прежнее здоровье, и многие тела исцелились от разных напастей. Небесные чудеса происходили чуть ли не каждое мгновение, так что для перечисления их всех не хватит ни места, ни времени.

Итак, некая женщина Осанна быстро и благополучно вернула себе тогда зрение к изумлению радующихся; чуть погодя некий хромой обрёл в качестве счастливого дара способность ходить. У некой Деодаты открылись ушные раковины, и она обрела слух. Некто, по имени Теуто, получил желанный дар – зрение. Некая женщина была обрадована тем же радостным благодеянием. Равным образом благодаря добрейшему содействию этого отца некий Аусольд обрёл зрение, получить которое пылал страстным желанием, веря в это с чистой душой. Некий паралитик Герберт исцелился от паралича. Ещё один ликовал, наслаждаясь щедростью того же дара.

Когда люди ради благочестивой набожности наперебой стремились выйти навстречу, преподнося не только намерение доброго сердца, но и преходящие средства, в зависимости от возможностей каждого, одна бедная женщина, спешившая из города навстречу, несла в руке свечу, которая не была зажжена. Удивительно и сказать! Свеча в руке несущей внезапно зажглась по воле Божьей; и она всю дорогу несла её, славя это чудо Божье, и никоим образом не оставляла это благодеяние небесного огня, пока мощи чудесного отца не были принесены в подобающий его званию дом и епископ не отслужил там торжественную мессу. Тогда женщина передала свечу, которая зажглась чудесным светом, сторожу базилики, который вследствие радости от небесной благодати, которая произошла, велел потушить все светильники, которые горели в церкви, и вновь зажечь их от данного свыше огня, а часть той свечи решил сохранить в подтверждение дарованного свыше чуда.

Некая женщина Ротгарда из округа Кастриций (Castricio), утратившая способность ходить, обрадовалась возвращению ей прежнего здоровья, так что, когда её подвели к едущей повозке, она смогла после этого своими ногами вернуться домой. Кроме того, некая женщина принесла с собой маленькую дочь, по имени Вульфида, которой было почти шесть лет. Когда та играла однажды со сверстниками, какая-то проходившая мимо женщина ударила её в голову; этот удар так повредил ей, что её затылок запрокинулся назад и, казалось, прилип к шее; она не могла ни наклонить голову в другую сторону, ни принимать иной пищи, кроме жидкой, и провела в таких муках почти целый год. Мать, которая любила её нежной любовью и пеклась о возвращении ей здоровья, попыталась вывести её навстречу. Не сумев подойти ближе из-за густой толпы, она постаралась немного опередить народ. И тут же распростёрлась на дороге, по которой должно было пройти шествие, вместе с ребёнком и, поддержанная крепкой верой, с чувством благоговения обратила к Господу мольбы и ещё не окончила молитву, как вдруг её дочь стала кричать. Мать, утешая её материнскими ласками, поднялась и увидела, что голова её из изогнутого состояния вернулась в своё нормальное положение. Тогда она, исполненная величайшей радости и спокойная за здоровье ребёнка, осмотрела место раны и увидела, что оно мокро от крови, а жилы, давно стянутые, распрямились, словно верёвки. Так, получив дар милосердия, которого искала, она радостная и с изъявлением благодарности вернулась домой.

Итак, толпа, сопутствуемая этим достоинством прославления и восхищением по поводу случившегося, постаралась с изъявлениями благодарности пройти начатый с таким пылом путь, распевая псалмы и гимны. Епископ, конечно, шёл впереди, но затем, возвратившись в сопровождении групп духовенства, взял себе на плечи драгоценнейшее сокровище и таким образом с великой славой ликования принёс его в собственный дом этого блаженнейшего отца. Когда пришли в церковь и, как следует устроив всё, что подобает, приступили уже к обряду духовного жертвоприношения, одна женщина из округа Труа (Trecassino), наказанная дрожью во всех членах, придя, упала на пол перед алтарём и, долго корчась там жалким образом, по милости этого предобрейшего утешителя поднялась совершенно здоровой. Когда её спросили, отчего с ней приключилось такое несчастье, она призналась, что совершила убийство собственной матери. Затем, когда по обычаю была отслужена месса, все отправились по домам, чтобы завтра пораньше вернуться для перенесения этого оплота своей защиты в город.

Когда же настало утро, и все усердно двинулись к назначенному месту, Эрлуида, некая женщина, жившая неподалёку от города, решила выйти для лицезрения такой процессии, чтобы заслужить обрести в дар желанное здоровье. Поскольку она уже пять лет страдала от недуга, и правая часть тела у неё отнялась и была почти бесполезна, она решила подойти, насколько сможет, и, приблизившись, увидеть раку с этими святыми мощами. Когда она с такими усилиями проделала уже почти половину этого пути, то, не в силах идти дальше, упала, измученная тяжким трудом. Она вознамерилась вернуться домой, но и это никак не могла исполнить. После того как она, колеблясь в нерешительности, пролежала там какое-то время, то, наконец, возобновив усилия, решила попробовать, не сможет ли она приблизиться ещё немного. И её жалким потугам тут же благодаря сжалившейся над ней милости Божьей была придана сила и, как только к ней вернулись и силы, и здоровье, она, свободная и ликующая великой радостью, стала бодрой походкой радостно и быстро идти туда, куда решила проковылять больной. Она проделала намеченный путь, неся в руке посох, её опору во время болезни, не потому, что ещё нуждалась в его помощи, но чтобы показать его в подтверждение этого дарованного ей исцеления, и, придя, куда желала, воздала набожную благодарность своему достохвальному заступнику. Оставив там принесённый посох, её опору во время прежнего несчастья, она, бодрая и уже не нуждающаяся в его поддержке, отправилась в обратный путь, с радостью рассказывая об обретённой помощи божественного утешения.

Наконец, епископ, придя в окружении толпы духовенства и магнатов, принёс спасительную жертву и, облачённый в белые одежды, вместе с хорами псалмопевцев внёс славнейшее сокровище в стены города. Когда же они благополучно прошли туда и с удовольствием направились к назначенному месту, всемогущий Бог соизволил при прославлении этого своего дражайшего [слуги] излить источник своей доброты и невероятной щедрости, так что едва ли чей-нибудь язык сможет рассказать обо всех событиях, которые происходили тогда во время этого пути чуть ли не каждое мгновение. Ибо Господь совершил там в тот день такое множество чудес, что четверо мужчин и девять женщин заслужили вернуть себе зрение, а двое мужчин – способность ходить. Итак, в восхищении от этого славного и радостного дня они со счастливейшим ликованием вошли в город и в церковь Богородицы, и этот светильник, горящий и светящий вечно, был поставлен на постаменте алтаря. Итак, когда епископ подошёл для освящения жертвы животворящего таинства, кто, имей он даже чёрствую душу и каменное сердце, не издал бы вздоха, не ударил бы себя в грудь, не пролил бы слёз, видя столь изумительные дары Божьей благодати? Да и кто мог бы исчислить множество чудес, совершённых там в тот день по воле небес? Воистину нет никого, кто мог бы составить связный рассказ о том, сколько больных в тот день исцелилось, сколько согбенных выпрямилось, сколько людей избавилось там от разных невзгод.

После совершения обряда таинств все удалились, спеша вернуться домой, но, пока они уходили, возникла грозная и жуткая непогода, собрались мрачные и ужасные тучи, небо заволокло чёрной мглой, засверкали молнии, загремел гром и на землю стал падать немалой величины град. Многие, поражённые страхом, вернулись, умоляя милость Всевышнего позволить им благодаря заступничеству этого блаженнейшего отца заслужить избавления от этих грозных опасностей. И непогода, которая внушала страх, стала удивительным образом меняться, чёрные тучи поредели, молнии прекратились, гром утих и вся эта гроза улеглась и сошла на нет; свирепый град тут же превратился в желанный дождь, и поверхность земли, которая была раскалена и выжжена чрезмерным солнечным зноем, вновь ожила, обильно и с пользой орошённая плодоносной влагой. Таким образом было дано ясно увидеть, как порыв гнева, пробудившийся на миг, обратился в средство спасения. В конце концов, благодаря помощи этого предобрейшего отца все грозные и жуткие напасти были, по-видимому, изгнаны из наших земель; дана же здоровая погода и соразмерные дожди; даже страх перед врагами, который поразил королевство, постепенно благодаря миру и спокойствию сменился надеждой на безопасность.

В тот же день, а именно, когда святое тело было внесено в город, в то время как пламенный солнечный диск отправилось уже озарять океан, некто, по имени Нивол, из виллы, что зовётся Доминика[223], расположенной на склоне реймсской горы, глухонемой и в течение девяти лет не владевший также ни руками, ни ногами, целый день с того часа, как взошла заря, полз на протяжении почти пяти римских миль, прилагая все силы, какие только мог, и около десяти часов с трудом добрался, наконец, до порога храма, где стояла его гробница. Придя туда, он, когда узнал, что святого тела там нет, а ворота храма крепко заперты на надёжные засовы, то упал лицом на землю и стал с некой самонадеянной дерзостью тревожить слух святости неслышным воплем, сетуя, что он измотан сколь тяжким страданием, а ему не позволено хотя бы увидеть гробницу со святыми мощами, но он, мол, всё равно не отчаивается в том, что его высокая поддержка сможет ему помочь. Пока он молча перебирал всё это в уме, сила исцеления стала постепенно разливаться по его членам и, к его изумлению, восстанавливать прежние способности всех чувств. Когда молва о свершении такого рода достигла со слов некоторых вестников ушей многих людей, те наперебой устремились туда, с радостью поглядели на дивные чудеса Божьи, торжественно провели этого человека к месту досточтимой гробницы и, зазвонив в колокола, радостными голосами воздали хвалу Богу. Взбудораженные молвой об этом чуде, очень многие пошли в здание церкви, желая увидеть чудеса Божьи. Когда они услышали тех, кто видел знаки чудес Божьих, то с удовольствием простёрли руки к небу и восславили Господа. Известно, что это чудо небесной доброты весьма поспособствовало тогда утешению тех, кто жаловался, что такой покровитель покинул их телесно. Но тот, совершив такой акт милосердия, показал им, что духовно никуда от них не ушёл.

Между тем, в церкви Пресвятой Богородицы, где хранилось досточтимое тело этого отца, некоторые больные также исцелились от разных недугов. Так, некто по имени Наталис из Бурдене (Burdenaco)[224], а также одна женщина по имени Теутберга, и ещё одна женщина, по имени Гонтильда, сподобились вернуть себе зрение благодаря покровительству этого отца. Другая женщина вернула себе в этом соборе зрение, которое утратила в одном глазу. Кроме того, некая девочка, по имени Флотгильда, из виллы под названием Каноелла (Canoella)[225], расположенной возле речки Либры, когда ей было около четырёх лет, упала, поскользнувшись, и сломала себе оба колена, став настолько хромой, что не могла ни ходить, ни вообще стоять на ногах. Её родители, хотя и бедные люди, заботясь о её выздоровлении, старались носить её по разным церквям святых. Когда она страдала таким тяжким недугом на протяжении уже почти двенадцати лет и не могла найти средства от этого горя, то, узнав о перенесении святого тела и случившихся чудесах, стала ползти изо всех сил, как могла, не позволяя садить себя на двуколку, но предпочитая проделать этот путь ползком, насколько будет сил. Придя в храм, где, как она слышала, находится драгоценный дар спасения, она в набожных молитвах умоляла милость Господню о своём выздоровлении и, как говорят, орошала пол своими слезами. Она провела там таким образом три дня и, когда вновь предалась молитвам, милость Божья внезапно пришла ей на помощь, и она, едва будучи в состоянии вынести силу врачевания, стала кричать громким криком и издавать жуткие вопли. Таким образом, когда узлы сухожилий ослабли и скованность поджилок прошла, она чуть ли не целый час лежала без сил, словно мёртвая. Но тот, кто дал ей средство избавления, дал ей и силу бодрости. Как только она, словно пробудившись от тяжкого сна, ощутила, что небо одарило её своей милостью, она направилась к раке с мощами святого, не сомневаясь, что исцеление произошло с ней по его милости. Затем, воздав благодарность, эта признательная [девочка] решила жить там, предаваясь частым молитвам, и совершала должные бдения в честь своего целителя, ежедневно принося ему спасительную жертву.

Святейшее тело нашего блаженнейшего покровителя находилось в названной церкви Богородицы в Реймсе, пока вышеупомянутый епископ, господин Фулько, исполнял епископские обязанности, а именно, вплоть до епископата достопочтенного архиепископа Херивея, который, когда по одной лишь милости Божьей гонение со стороны норманнов прекратилось и восстановился мир, решил вновь отнести этот небесный дар из городских стен в его собственную гробницу[226]. В то время как он, созвав некоторых вельмож королевства, торопился совершить это, Господь не преминул ещё больше умножить его славу, когда он возвращался к месту своих костей.

Ибо после того, как они вышли из города, и его окружала большая толпа сбежавшегося народа, случилось, что некий хромой, чьи сухожилия и поджилки были скованы сухостью, по имени Авраам, который с большим трудом передвигался по земле, опираясь на костыли, проходя мимо города, направился к базилике святого; и его коснулась сила Божья, и скованность сочленений прошла, и он ускоренным маршем направился к средству спасения. Когда к нему вернулось здоровье, мы многие годы видели его здоровым, ходящим прямо и радующимся дарованным ему благополучием. А в том месте, где случился этот дар исцеления, поставлен с тех пор столб с прикреплённым к нему крестом, содержавший памятные строки об этом славном чуде; но и церковь с его гробницей и раньше, и позже неоднократно славилась изумительнейшими и разнообразными чудесами, которые, однако, так и не были записаны; ибо они весьма многочисленны.

23. Об учениках блаженного Ремигия.

Во времена этого нашего блаженнейшего отца были в нашем городе славнейшие мужи, угодные Богу [своими] добродетелями, как из духовенства, так и из мирского сословия, а именно, которые служили такому столь досточтимому и столь святейшему отцу. Самый видный из них, по-видимому, Агрикола, его племянник, достопочтенный пресвитер, который, как он сам свидетельствует, нравился ему своей покорностью с самого детства, которое провёл в его родных стенах; он сделал его вместе с Реймсской церковью и блаженным епископом Лупом, сыном своего брата, наследником всего своего достояния, кроме того, что он особо подарил или приказал подарить тому или иному лицу. В частности он передал ему в завещании некоторых крепостных вместе с виноградниками, твёрдо поручив ему, чтобы в праздничные и все воскресные дни оттуда производилось его пожертвование святым алтарям и устраивалось ежегодное пиршество для реймсских пресвитеров и дьяконов. Был у него и другой племянник, по имени Аэций, которому он передал и поставил под его власть долю в Серни, которая досталась ему при разделе, со всеми правами, которые он там имел и держал, а также отрока Амвросия вместе с некоторыми семьями. Был ещё и Агатимер, также его племянник, которому он завещал некоторые семьи, а также подарил виноградник, который этот блаженнейший отец устроил в Вандресе и разбил своими трудами, с условием, чтобы во все праздничные и воскресные дни производилось пожертвование святым алтарям ради поминовения его и устраивалось ежегодное пиршество для ланских пресвитеров и дьяконов. Своему архидьякону Урсу, чьими дружескими услугами он, по его собственным словам, пользовался, он подарил одну тонкую ризу и другую – потолще, два изысканных плаща, а также покрывало, которое лежало у него на постели, и лучшую тунику, какую он оставил на момент своей кончины. Были тогда в Реймсе и другие испытанные мужи из духовенства – как пресвитеры, так и дьяконы, которых он показал достойными своей милости и которым пожаловал дары и завещал виноградник, чтобы они сообща им владели, придав им вместе с виноградарем также некоторых других крепостных. Была ещё дьяконисса Илария, которую этот святейший отец, благословив, назвал дочерью, завещав ей одну служанку и виноградную рассаду, которая примыкала к её винограднику, и переписав на неё свою долю в Тези ради услуг, которые она, по его словам, постоянно ему оказывала. Была и Ремигия, которой он дал три ложки, что были отмечены именем этого блаженнейшего отца, завещав ей также и некоторые другие дары. Блистали, однако, и некоторые славнейшие мужи миряне, из которых Паппол, Евлодий, Евсевий, Рустикол, Евтропий и Даувей принимали участие в частных делах блаженного мужа и, подписывая его завещание, поставили там свои имена.

Блистал также и славный муж Аттол, который, как можно прочесть в его эпитафии, из любви и ревности к святому Ремигию построил за свой счёт 12 странноприимных домов; и был погребён вместе с сыном и дочерью позади алтаря в церкви блаженного мученика Юлиана, как видно из надгробной надписи, начертанной на фасаде храма:

Пусть ничто не будет скрыто из того, что содержит земля, Дабы никто из тех, кто пожелает узнать, не приходил зря. Ибо внизу стоят три каменных гроба, В которых погребены тела благодетелей. Здесь отец Аттол погребен [вместе с] сыном и дочкой. И они торопливо ожидают ныне дня Господнего. Сын его носит имя Елан, А дочь его зовут Евфрасия. Они были угодны небесному Богу делами и речами, А теперь их члены занимают вместе эту гробницу. Он за свой счёт построил двенадцать странноприимных домов, По праву поддерживая за свои средства неимущих людей. Так он переправил свой ценз на высокое небо, На котором получил то, что из сострадания дал. Всё это он [сделал] из любви и ревности к святому Ремигию И поэтому занимает славное место на небе.

Я думаю, что это – та самая церковь, о которой Григорий Турский сообщает[227], что некто из провинции Белгики Второй стал ревностно строить в предместье города Реймса базилику в честь этого блаженного мученика. После завершения постройки он, честно и набожно выпросив его мощи, получил их и, взяв, отправился обратно, распевая псалмы, а когда вошёл с ними в реймсскую колокольню, то один человек, приложившись к мощам этого святого мученика, избавился от одержимости бесом.

24. О святом Теодорихе.

Во времена блаженнейшего Ремигия жил также блаженный муж Теодорих, благочестивый ученик благотворного учителя, и тот, кто решил высоко возвысить его в поколении праведников, не пожелал произвести его из высокого рода. Происходил же он из Реймсского округа, из виллы, как говорят, Оменанкур (Alamannorum-corte)[228], и был рождён отцом разбойником, словно роза среди грубых терниев. Для подтверждения чистоты его целомудрия колодец, где, как говорят, стирали пелёнки с его детской колыбели, никогда не засорялся с тех пор ни от бросания грязи, ни от мерзости каких-либо нечистот, хотя отверстие его было обычно открыто. Итак, вплоть до возраста половой зрелости блаженный Теодорих воспитывался достойным похвалы образом, после чего стараниями родителей был вынужден ради продолжения рода обзавестись невестой, считая её таковой лишь по имени, так как не собирался на ней жениться. Ибо, втайне воспылав любовью к небесному, он постарался сделаться тайным почитателем Бога. Итак, ведя этот ангельский образ жизни, он имел по близости врача, чтобы лечиться, покровителя, чтобы иметь поддержку, учителя, чтобы учиться, а именно, блаженнейшего отца своей веры Ремигия. Просвещённый примерами этого благочестивейшего наставника, он, пылая страстью к добродетелям, быстро превратился в совершенного мужа. Любовь к брачным узам померкла и уступила место любви к целомудрию, одна страсть погасла под влиянием другой, а плотский пыл был побеждён пылом духовным. Приверженец целомудрия, он отрёкся от мира и заключил союз с Богом. Врагу воздержания была объявлена война, и искалось место для поединка.

Блаженный Теодорих обратился с речью к невесте и, призывая её к любви к небесному жениху, обещал ради целомудрия вечный почёт, но невеста, изнывая по любви к плотской страсти, презрела спасительные увещевания жениха и, считая себя отвергнутой, дала язвительный ответ. Когда слуга Божий увидел, что его увещевания не нашли места в душе невесты, он оставил её, не согласную с ним, и, поспешно отправившись в город Реймс, отыскал некую аббатису, почитательницу целомудренной жизни, по имени Сузанна. Трезвенник пришёл к трезвеннице, скромник – к скромнице, девственник – к девственнице; женщина мужской души, воительница глубокого ума, советница большого таланта, она возглавляла девичью общину под покровительством блаженного Ремигия. Святой Теодорих бросился в нежнейшие объятия этой благочестивейшей матери, распростёрся на земле у ног духовной матери и открыл ей тайны своего сердца, известные одному Богу; [из глаз] брызнули слёзы, и он, содрогаясь от рыданий, сотрясаясь от всхлипываний, упорно просил дать ему спасительный совет и оказать молитвенную помощь. При этой покаянной скорби набожнейшего юноши добрейшая мать была тронута до глубины души; она сострадала ему, когда он плакал, утешала его в горести, радовала в печали и умоляла милосердного Господа исполнить его желание. Итак, оба разом обратились за советом по этому поводу к благочестивейшему отцу, общему для них обоих, то есть к святому Ремигию, благодаря наставлению которого блаженный Теодорих уже достиг немалых успехов.

Затем послали за невестой, доказали, что для тех, кто упорствует в девстве, отцом уготована награда вечного воздаяния, и открыли, что девственность является милой подругой ангельской чистоты. Невеста, наконец, согласилась, более того, с радостью приняла увещевания мудрейшего отца и, прельщённая сладостью небесной жизни, обещала оставаться непорочной, блюдя целомудрие, если сподобится приобщиться Христу. Наконец, жених, обрадованный красотой нравственной чистоты, обнял невесту, которая, как он видел, избавилась от воли совратителя и плотских наслаждений и под славным покровом непорочности уже посвятила себя творцу.

Дева вместе с девственником – Сузанна с Теодорихом – были направлены, чтобы высмотреть ему место для проживания. Есть небольшой лес, расположенный на горе в трёх милях от города. Там достопочтенный и всегда пылкий в духовных делах отец Ремигий решил построить монастырь, собрав в нём общину служащих Христу братьев под управлением благочестивого предводителя, которого признавал преуспевающим в добродетелях. И они, поднявшись на вершину лесистой горы, стали окидывать взором окрестности и тщательно размышлять о том, где бы поставить монастырь, как вдруг с высокой небесной выси был послан крылатый вестник, через которого блаженному Теодориху, коему предстояло подняться на небо, было показано его место на земле. Ибо таинственный орёл, кружа, раскинув крылья, совершал в полёте круги и, рассекая воздух, насколько от него зависело, отметил место, достаточное для монастыря. И, чтобы яснее показать, чего желает Господь, он на протяжении почти целого часа медленно парил над тем местом, где следовало построить церковь; и, дабы неверующие не думали, что это произошло случайно, тот же самый орёл к удивлению многих кружил над монастырём и четыре года спустя, в самый день Рождества Господнего. О том, какие добродетельные деяния и сколько славных чудес совершил там воин Христов Теодорих, не в силах в подробностях рассказать человеческий язык.

Затем, по прошествии времени с тех пор, как он взвалил на себя бремя пресвитерского сана, он, желая исполнить долг священнослужителя, начал проповедовать всем спасительные заповеди. В особенности же попечение благочестивого отпрыска тронуло душу его дорогого родителя. Мудрый сын порадовал отца и возродил для неба его, который родил его на земле. Из распутника он сделал его монахом, из разбойника – щедрым дарителем, из слуги дьявола – вольноотпущенником Христовым. Постепенно в народе стала распространяться молва о его святости. Дабы он не остался в безвестности, словно свеча, спрятанная под сосудом, но светил всем в доме Божьем[229], он, сколь высоки были его заслуги, столь же ярко стал блистать славными чудесами. Ведь слава о его святости дошла и до королевского дворца франков, у которых тогда королём был Теодорих, сын Хлодвига, чей глаз подвергся таким приступам внезапно возникшей боли, что ни один врач никакого рода лекарствами не мог вернуть ему прежнее здоровье. Злополучное заболевание его глаза исторгло слёзы из глаз многих людей. Душу короля волновали мысли о разных последствиях этого несчастья. С одной стороны, он боялся потерять зрение, с другой стороны – стыдился предстоящего уродства. Ведь если бы король стал одноглазым, это было бы величайшим позором в народе. Он тогда или носил бы на себе пятно уродства, постыдно царствуя, или вместе с потерей зрения, возможно, погубил бы и само королевство. Итак, у короля оставался один выход: там, где не помогли земные средства, искать небесной помощи. И вот, он послал за достопочтенным Теодорихом и рассказал ему, когда тот пришёл, о достойной сожаления болезни глаза. Он открыл ему муки, которые терпит, и в мольбах предупредил об опасностях, которых боится. Тогда муж Божий, зная, что сила – в действии Божьем, а не в слабости человеческой, телом распростёрся на земле, душой вознёсся на небо и весь предался молитве. Наконец, по завершении молитвы он встал, поднял лицо к звёздам, призвал имя святой Троицы и, нанеся на кончик большого пальца немного освящённого елея, запечатлел на больном глазу знак спасительного креста, после чего тот сделался невредим и к нему в тот же момент вернулось зрение. Обрадованный король восславил царя царей, народ и весь сенат ликовали, преисполненные великой радости и веселья. Теодорих, слуга Божий, был удостоен похвал, и все прославляли Бога, чудного в святых своих. Король призвал первых лиц из народа, и те поздравили его с величием этого чуда, с тем, что король столь быстро ощутил действенную силу духовного лекарства и ни следа от какого-либо шрама, ни тёмного или мутного пятнышка не осталось в выздоровевшем глазу. О сколькими бы почестями король возвысил слугу Христова, если бы тот захотел, сколькими дарами и должностями вознаградил бы его, если бы тот позволил и не отверг эти должности! Ибо что в теле может быть дороже глаза? Но тот, избегая людской похвалы и мирского воздаяния, предпочёл даром дать то, что даром получил[230]; этот муж величайшего смирения, заботясь о том, чтобы не носить одно имя с королём, просил звать его впредь не Теодорихом, а Теодерио. Тогда король, изумлённый смирением безупречнейшего прямодушия, расцеловал досточтимые руки священника и, набожно попросив о благословении, велел с почестями отвести его в его монастырь. Если б вы знали, какие толпы недужных стекались тогда к нему, без промедления получая искомое исцеление!

Выясняется также, что этот блистательный муж посредством молитвы к Господу вернул к дыханию жизни умершую дочь названного короля; когда та заболела, король направил по этому поводу послов к святому Ремигию, прося его прийти к нему и с молитвами возложить руку на больную дочь. Но благочестивый епископ, задержанный, как говорят, телесной немочью, поручил, как отец сыну, дело, о котором его просили, блаженному Теодориху, которого воспитал в набожности и целомудрии, наставил в духовном учении и видел, что тот полон целительной благодати. Тот, желая прилежно исполнить приказ учителя, торопился во дворец короля, полагаясь на Божью милость, которая ему поможет, когда получил весть, что девица скончалась, и его стали убеждать не беспокоиться, а возвращаться в свою келью. Но тот, не отступая от повиновения воле наставника, пришёл во дворец. Там он застал удручённых горем родителей и подавленных скорбью придворных. Взволнованный их слезами, этот святой Божий велел большинству их уйти, а сам вместе с немногими расположился у погребальных носилок. Сердце и глаза с руками он воздел к небу, обратил к Богу набожные до глубины души и покаянные мольбы и оросил лицо слезами. Когда он ощутил духом, что услышан, то подошёл к бездыханному телу, прикосновением пальца помазал святым елеем дыхательные и прочие пути, и мёртвые члены удивительным образом вновь наполнились жизнью. Глаза увидели свет, из груди вырвался голос, и девица возвестила, что спасена молитвами блаженного Теодориха. С радостью примчались родители, дивясь этому чуду; весь дворец ликовал, и радовалась пустившаяся в пляс челядь. Святого почтили и король, и вельможи; все придворные прославляли его, и толпы простого люда воздавали ему хвалу. Итак, король, желая возвысить щедрым даром не только ученика, то есть святого Теодориха, но и блаженного Ремигия, своим властным повелением пожаловал досточтимому отцу Ремигию виллу, что зовётся Вандьер (Vendera)[231], расположенную на реке Марне, а святому Теодориху – Жуи (Gaugiacum)[232] в Реймсском округе. Затем, по прошествии времени, когда бразды правления королевством франков держал Карл[233], сын императора Людовика, один из придворных – Ангильрамн, не зная об этом пожаловании, просил короля дать ему этот Вандьер. Король согласился на это, но господин епископ Хинкмар, который занимал престол Реймсской церкви, услышав, что эту виллу отдают в лен, отправил Карлу грамоту с королевским предписанием, найденную в архиве его церкви и содержавшую текст этого дарения, и постарался убедить его не захватывать вопреки каноническому закону владение церкви. В этой грамоте было ясно написано, как король Теодорих за достигнутое благодаря молитвам святого Теодориха воскрешение своей дочери не только пожаловал ему названную выше виллу и превознёс слугу Божьего почестью своего дара, но и пожертвовал ради благодеяния виллу Вандьер его наставнику, то есть знаменитому Ремигию, которому Господь даровал такую благодать – иметь ученика, который, как и учитель, может благодаря дару Святого Духа воскрешать умерших. Когда Карл узнал из строк грамоты, что дело обстоит именно таким образом, то воздержался от захвата виллы и позволил церкви свободно ею пользоваться.

Говорят, что по внушению этого блаженного мужа святой Ремигий, разогнав развратников, преобразовал притон блудниц, которые вплоть до этого времени содержали публичный дом за стенами города, в общину сорока вдов и, выделив необходимые средства на ежедневное пропитание, постановил, чтобы это число вдов оставалось таким всегда, и оно остаётся таким до сих пор. Ведь когда святой Ремигий, посетив монастырь святого Теодориха, проходил вместе с этим своим дорогим учеником, распевая псалмы, мимо притона, и у святого Теодориха голос застрял в горле, а затем, на обратном пути, с ним в этом месте случилось то же самое, святейший отец удивился и спросил, почему ученик, искусный в похвалах Богу, сбился вопреки обыкновению; и услышал, что блаженный муж скорбит об утрате обречённых на погибель душ и тому, что в столь близком соседстве со святым отцом процветает к немалой выгоде дьявола столь отвратительно непристойное место. Так советом целомудреннейшего ученика благочестивейшему отцу была внушена мысль сокрушить логовища дьявола и привести заблудшие и заблуждающиеся души к нравственной чистоте Христовой.

Известно также, что этим верным слугой Божьим были совершены многие чудесные деяния. Ибо, возвращая зрение слепым, слух – глухим, способность ходить – хромым, исцеляя высохшие и скрюченные руки, избавляя одержимых от бесов, он средствами божественной медицины расстроил тысячи пагубных происков Сатаны. Воистину счастлив тот вожак стада Христова, кому дана возможность спасать как тела, так и души! Он до самого конца упорствовал в служении Божьем и то, чему учил устами, подтверждал очевиднейшими примерами. После многих достойных свершений, после славных чудес он, доведя добрый подвиг до победы, совершив счастливое течение[234], 1 июля со славой отошёл ко Христу, в то время как святые духи вышли ему навстречу и его радостно встретили ангелы. Услышав о его драгоценнейшей кончине, названный король Теодорих спешно прибыл в монастырь с большой свитой и, помня об оказанном ему благодеянии, не забывая о подобающей услуге, постарался на своих плечах отнести к могиле тело блаженнейшего аббата; нет ничего удивительного в том, что царь людей предал погребению члены того, чью душу с радостью принял на небе царь ангелов. У его досточтимой гробницы сила Божья до сего дня изволит совершать многочисленные исцеления.

Из-за праздности же и недостатка авторов большинство чудес, как известно, обойдены молчанием. Но мы решили привести здесь одно деяние, о котором недавно узнали. Однажды в субботу, когда настал уже вечер на воскресенье, одна бедная женщина из челяди святого Дионисия в вилле Консеврё (Cortis superioris)[235], по имени Гиллаида, вращала рукой мельничный жернов, и рукоятка жернова впилась в её правую руку, так что никто не мог её вытащить. Наконец, не желая носить с собой свидетельство этой достойной сожаления работы, она была вынуждена обрезать рукоять жернова с обеих сторон руки. Затем, беспокоясь о своём здоровье, она, поскольку в Реймсе тогда из-за враждебности язычников хранились мощи святого Дионисия[236], постаралась поскорее прийти к телу этого святого мученика, своего господина. Итак, придя, она пала на землю и с великим страхом и почтением молила об избавлении от такого несчастья. Когда она совершала это день и ночь и не отчаивалась получить тем самым исцеление, ей явился во сне некто по виду клирик, облачённый в белые одежды, муж приятной наружности, с весьма седыми волосами и немного худощавым лицом, и сказал ей: «Встань и иди отсюда к святому Теодориху, ибо в понедельник, то есть послезавтра, будут отмечать его праздник; и смотри, не появляйся в его доме без ничего, но возьми свечу, насколько тебе позволят в настоящий момент средства, и таким образом отправляйся в его церковь; там благодаря его ходатайству ты добьёшься того, о чём просишь». Та тут же проснулась, изумлённая этим видением, и помолилась, чтобы видение подтвердилось ради неё по воле Божьей, после чего с радостью поспешила исполнять повеление. Итак, она пришла в церковь святого в день его, то есть святого Теодориха, досточтимого празднества, спустя три недели после того, как с ней случилось это несчастье. Тогда она со слезами распростёрлась перед его гробницей и стала изливать мольбы о своём выздоровлении; упорствуя там в молитве всю ночь, она смиренно и честно просила прощения за свои грехи. И, в то время как она ещё лежала перед могилой блаженного исповедника Христова, благодаря заступничеству святого рука этой женщины стала по воле Божьей милости понемногу избавляться от древа и очищаться без вреда и какой-либо боли. Таким образом вся рука освободилась, и древо упало на пол, как если бы никогда и не впивалось в руку. Многие же, которые там были, видя это чудо небесного милосердия, восславили Бога, чудного в святых своих.

25. О святом Теодульфе.

Третьим правителем этого монастыря после блаженного Теодориха был святой Теодульф. Он, как говорят, отличался влиятельными связями среди придворных и положением среди досточтимых монахов и священников, но, ни во что не ставя этот блеск знатности, избрал в святости служить Богу и, оставив окольные тропы, вступил на стезю прямого пути, следуя по тем следам, по которым минуют бурные волны мира и спешат к небесному. Итак, вступив в монастырь блаженного Теодориха, он предал забвению славу этого мира, презрел ради смирения достоинство своих предков и, подчинив себя самой непрестижной службе, вскапывал почву мотыгой и взрыхлял поверхность земли лемехом плуга, стараясь на деле исполнять псалом: «Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе»[237]. Занимаясь этим ежедневным трудом в течение двадцати двух лет, он вместе с двумя бычками, порученными ему ради этого, непоколебимо переносил тяжкие и различные трудности в те или иные времена. Передают как достопамятный факт, что эти бычки не изнывали ни от возраста, ни от усталости, и то, что другие крестьяне едва могли сделать с четырьмя, шестью или восемью быками, он неутомимо исполнял всего лишь с двумя. Когда он немного отдыхал от плуга, то вновь старался трудиться мотыгой. Весьма удивительно также, что он, хотя и занимался столь тяжкой службой, не уставал и, возвращаясь с поля, часто одну, а то и две ночи имел обыкновение проводить в бдениях и пении гимнов и псалмов.

Однажды, во время перерыва в работе, когда он собрался вернуться домой и оторвался от земледелия, то у него при возвращении в монастырь случилась какая-то нужда в починке сохи, и он, воткнув палку в землю, пришёл в дом, куда и направлялся, забыв о ней, более того, решив таким образом устроить промысел Божий. Удивительное дело! Терновая палка за ночь пустила корни в землю и утром, когда блаженный муж вернулся к обычной работе и хотел её возобновить, то обнаружил, что палка покрылась листвой. По прошествии времени она, налившись силой, выросла ввысь и представала многим во всём блеске, пока один путник, которому была уготована кара, не срезал её и, срезав, тем самым лишил себя зрения и погрузился в вечный мрак.

После этого верные повесили его соху в церкви на вилле Кулевро (Colubrose)[238], и она оставалась там, пока всепожирающее пламя по наущению врага не сожгло эту базилику. Каждый, кто терпел зубную боль, отрезал от неё щепку и, заставив вытечь немного крови из больного места, тут же благодаря заслугам святого Теодульфа получал желанную целительную помощь. Об этом благодеянии не только слышали, но многие и сами его видели и, вернув себе здоровье, рассказывали об этом.

Когда же аббат, в подчинении которого находился святой Теодульф, умер, этот достопочтенный муж, как было сказано, с согласия епископа и по просьбе монашеской общины был поставлен третьим аббатом в обители святой памяти господина Теодориха. Получив бразды правления, он, словно юный новобранец, недавно зачисленный в войско, не давал телу почти ни минуты покоя. Более того, как неутомимо он упорствовал в ручном труде, так и, не давая себе ни покоя, ни пощады, всего себя приспосабливал к двойному совершению богослужения. Ведь он построил базилику в честь святого Илария и благодаря этому удвоил свои труды. Ибо, когда он, встречаясь по данному знаку с братьями, исполнял хвалебные гимны того или иного часа, он, чтобы венец за заслуги был двойным, вновь повторял в этой церкви те же молитвы, как если бы не исполнил их прежде. Хотя он, совершая подобное, хотел в тайне иметь то, что заслужил, Бог не позволил оставить в безвестности труды своего почитателя.

И вот, однажды случилось, что свинья, бродившая возле колодца, где запасались водой соседи этого места, свалилась в него. Хотя отовсюду сбежались монахи, не нашлось никого, кто мог бы вытащить её, гибнущую, из колодца, главным образом потому, что этот колодец имел сто футов в глубину. Тогда муж Божий, внезапно придя и узнав о случившемся, забеспокоился о загрязнении воды, если это животное там издохнет, и, воздев глаза к небу и обратив к Господу помыслы наряду с молитвами, набожно просил Христа о помощи. И вот, прямо перед его ногами вода внезапно поднялась над отверстием колодца и вынесла это животное целым и невредимым. Увидев это, все преисполнились сильного удивления и воздали хвалу Господу, который пожаловал своему верному слуге такую милость своей доброты.

Однажды, когда этот муж Божий совершал путь, торопясь из монастыря в некое место, то застал какого-то крестьянина, вспахивающего общественную дорогу, по которой он сам обычно проходил. И сказал ему: «О человек! Не хорошо взрыхлять плугом дорогу, по которой путникам надлежит ходить, не ломая себе ноги». Но, когда святой муж возвращался тем же путём, он вновь наткнулся на земледельца, который, как и прежде, вспахивал дорогу, и сказал: «Разве я не говорил тебе, что ты не должен вскапывать эту дорогу?». Приблизившись, он дотронулся святой рукой до головы крестьянина и произнёс: «Этой головой, о человек, я заклинаю тебя не вспахивать более эту дорогу». Когда же он отнял руку, то вся часть головы крестьянина, до которой дотронулся муж Божий, оказалась белой, как шерсть. Нет сомнения в том, что человек Божий сделал это не для того, чтобы волосы побелели, но чтобы знак этого деяния снискало его потомство, дабы никто не смел точно так же совершать то, чего святой Божий Теодульф приказал не делать. Ведь пока существовал род этого крестьянина, все его представители точно так же носили тот знак, который их отец получил от святого мужа.

Затем к мужу Божьему пришёл некий человек, чей глаз пронзила ветка, и он утратил зрение; боль не давала ему покоя, и у него не было никакой надежды на возвращение зрения. Блаженный Теодульф, подведя его к святому алтарю, велел поцеловать его. Тот коснулся устами святого покрова, и слуга Христов предался молитвам. Когда святой поднялся с пола, то ни следа страдания не осталось в глазу юноши. Тот, как и подобало, воздал благодарность мужу Божьему за исцеление и, радуясь, вернулся домой, после того как ему оказали врачебную помощь, которой он добивался.

Из пределов Востока от австразийцев, которые суть верхние франки, пришёл также некий посол, по имени Оффо; его послали к тогдашнему правителю этого королевства, и он пришёл в монастырь мужа Божьего, по-видимому, ради молитвы. А святой Теодульф, чьё тело было изнурено трудами и бдениями, утомившись, отдыхал тогда на ложе. Посол, охваченный гневом, что аббат этого места не устроил ему встречи, вне себя от гнева, произнёс устами то, чего не следовало. Когда он в раздражении выходил, то, дабы гнев смешался с гневом, слуга сообщил ему, что издох его самый резвый конь. Тогда он, скрежеща зубами и усугубляя одно раздражение другим, испытал двойную боль, а именно, от возмущения и от утраты. Когда святому мужу сообщили после сна обо всём этом, он не преминул выйти для утешения этого человека и попытался по своему обыкновению кроткой беседой унять его гнев. Призвав посла к молитве, он уговорил его положиться на Бога и не тревожиться о том, что случилось. Когда они пошли в базилику Христова исповедника Илария, то, придя в место, где на дороге почитают знак креста, он, совершив обычную молитву, ласково повернулся к названному посланнику и сказал: «Ничего не бойся, ибо ты найдёшь своего коня перед воротами монастыря в полном здравии; а если бы ты ушёл в том же гневе, что и ранее, то оставил бы нам труп коня». Когда же посол не поверил, главным образом потому, что видел его мёртвым и раздувшимся всем телом, то его слуга помчался и подтвердил, что дело обстоит именно так, как ему позаботился сообщить священник Христов Теодульф. Таким образом, когда чудо, в которое он не верил, подтвердилось, он изгнал из сердца ярость, воздал хвалу Господу и заявил, что воочию убедился в правдивости того, что он недавно слышал со слов некоторых людей о слуге Господнем. «Не приписывай это моим заслугам, – сказал святой Божий, – ибо я грешный человек, но возблагодари Бога и не переставай почитать заслуги святых, которые во всём могут оказать тебе помощь». Наставив сего мужа такими увещеваниями, он, дав благословение, позволил ему уйти. Из этого ясно видно, что он обладал и чудотворной силой, и пророческим духом, когда возвестил, что животное, которое тот оставил мёртвым, живо.

Мы никоим образом не в состоянии перечислить все признаки его добродетелей. Ведь о том, сколько людей, поражённых разными недугами, в полной мере выздоровели благодаря его заступничеству, знает только тот, кто позволил этому свершиться. Среди прочих благ, которые Христос даровал этому своему слуге, превозносят то достопамятное и замечательное благо, что когда он дожил до девяноста лет, то, славный сединами, приятный на вид и спокойный нравом, полный любви, щедрый в раздаче милостыни и славный в презрении мира, он не был удручён ни лихорадкой, ни телесной немощью, ни разными несчастными случайностями, ни каким-либо помрачением ума, и, пока его блаженная душа жила в теле, никогда не отступал от молитвы и совершения дел Божьих. Когда же Божья милость пожелала вознаградить верного слугу, удручённого старостью, за его труды утешением покоя и наградой за заслуги, то позволила ему какое-то время гореть жаром лихорадки. Войдя, однажды, в базилику, в то время как там служили заутреню, он ревностно предался молитвам и постарался препоручить Богу душу, которая, как он знал, скоро избавится от телесных оков. Итак, когда ночной мрак отступил и заалела заря, он в сопровождении нескольких монахов вернулся в келью, радуясь дарованному ему визиту святых и откровению, которое к его радости было дано ему по поводу часа его кончины. Когда он узнал, что час настал, то, примирившись с братьями, воздел глаза и руки к небу и с радостью передал творцу святую душу, освободившуюся от треволнений мира, и Христос принял её посреди ликования в небесных чертогах.

Монастырь этих блаженных отцов имеет ныне клириков вместо монахов. Недавно, перед тем как Галлия была отдана на растерзание мечам венгров, один из них, по имени Отберт, достигнув последнего часа и терпя борьбу злых духов, споривших из-за него и пытавшихся утащить его на погибель, наконец, увидел себя спасённым благодаря заслугам своего благого покровителя, господина Теодориха, и то, что злые духи со страшным шумом и негодованием отступили от него благодаря призванию имени Христова и святых Его. Он увидел также некоего брата, по имени Бертрик, умершего незадолго до этого, который часто его навещал, утешая и увещевая не стремиться оставаться долее в этом мире, мало того, с радостью идти к нему как можно скорее, чтобы увидеть то, чего он никогда не мог и помыслить; так как если он дольше задержится в этом мире, то в самое ближайшее время увидит столько зла, сколько никогда ещё не видел. Его слова, как известно, были подтверждены самой жизнью. Поражённый легкой телесной немочью, он, поспешив в церковь, препоручил Господу в молитвах свою кончину, позвал братьев и велел им повторить мессу, которую те отслужили поспешнее, чем следовало; он рассказал то, что видел, и просил их ради любви принять на глазах у него питьё. Он увещевал их более старательно проводить богослужение и набожно петь псалмы и, уже как бы успокоившийся и радостный, скончался. После его смерти народ венгров, вторгшись в Галлию, чуть ли не всё разорил убийствами, поджогами и грабежами, предал огню этот монастырь и почти все окрестности завалил развалинами расположенных вокруг вилл. Мы теперь уже ясно видим, сколь истинно было то, что он слышал в откровении.

26. Об источнике, недавно возникшем в монастыре этих святых.

В небольшом лесу, примыкавшем к этому монастырю, не так давно возник источник. Один больной лихорадкой, случайно придя к нему, увидел, что над этим источником склонился некий старец в одеянии клирика, и что он стоит, держа в руке золотой посох. Встрепенувшись при звуке того, кто пришёл, он поднялся от источника, и пришедший был поражён таким страхом, что в смятении упал на землю и ничего больше не мог видеть. Спустя малое время он, придя в себя, поднялся и увидел в направлении монастыря, куда ушёл старец, яркое сияние; таким образом, исцелившись от своего недуга, он радостный удалился. Некоторые слепые тогда прозрели в этом месте, хромые – встали на ноги, немые – заговорили, а глухие – обрели слух.

Недавно также, когда в епископы Реймса был рукоположен Гуго[239], одна парализованная женщина, по имени Магенильда, которая лежала в городе у ворот церкви Пресвятой Марии, увещеваемая видением, просила отнести её туда и, когда её оросили водой из этого источника, вернула себе здоровье. Некая Адельвида с высохшими руками, когда её омыли этой водой, ушла, обретя здоровье. Некий слепой из замка Музон (Mosomo)[240], пришедший тогда же, как только вошёл в церковь святого Теодориха, так сразу же заслужил вновь обрести зрение. Одна бедная женщина из того же места, когда омыла себе глаза из этого источника, тут же вернула зрение, которого лишилась более 16 лет назад. Некий Фульберт, имевший сухую руку и непригодный член, когда оросил себя этой водой, тут же добыл здоровье руке и полную пригодность. Тогда же и некий слепой по имени Амальрик вернул там зрение, как только помылся в этом источнике. Там, как признано ныне, со славой происходили и многие другие чудеса, и жалуются разные лекарства от различных недугов.

Книга вторая

1. О преемниках блаженного Ремигия.

Блаженному Ремигию, как передают, наследовал Роман[241], Роману – Флавий[242]; после них [был] Мапиний[243], которому, как можно обнаружить, королевская власть уступила некоторые имения, какими с тех пор владела реймсская церковь. В его же времена, как выясняется, королева Свавеготта[244] по тексту завещания передала реймсской церкви третью часть виллы Верзи (Virisiaci)[245]. Тот же епископ пожаловал эту часть виллы Теудехильде, дочери названной королевы, во временное пользование, при сохранении прав церкви и только при условии, что оно после её смерти без всяких претензий, какие бы улучшения ни были ею сделаны, вернётся под власть реймсской церкви. Эта королева Теудехильда впоследствии, во времена господина Эгидия, властью своего завещания пожаловала реймсской церкви некоторые имения.

2. О епископе Эгидии.

Вслед за Мапинием в должность епископа, как можно прочесть, вступил Эгидий[246], который, как обнаруживается, прирастил епископство, а именно, прикупив некоторые земли и крепостных; ещё и теперь попадаются некоторые акты этих его покупок, как тот [акт], согласно которому он, уплатив стоимость, приобрёл у Боболена два поля на реке Ретурн (Rotumnam)[247], из которых одно, как записано, составляет тысячу модиев посевов, а другое – 400. Можно найти также, что он купил одну виллу вместе с прилегающим полем, составляющим 100 модиев, у Бертульфа и часть леса – у Харибода, а также выхлопотал у королевского величества грамоту об иммунитете для своей церкви, дабы она считалась и оставалась полностью свободной от всех фискальных повинностей и поборов, и чтобы всё, подаренное церкви, получило надёжные гарантии. Король Хильдеберт[248] передал также во владение ему и его церкви одну виллу, расположенную в Вогезах у реки Саар, как можно найти в до сих пор существующих актах. Фортунат Италик, который считался тогда в Галлии замечательным поэтом, постарался увековечить как жизнь, так и проповедь этого епископа в следующих строках:

О Эгидий, вершина, чтимая за выдающиеся деяния, Благодаря которым [твой] сан по праву обрёл ещё больший почёт! Увлекаемый талантом, побуждаемый совершенной любовью, Я хочу сказать немногое в похвалу вам. Ибо я сочту себя виновным в серьёзном проступке, если Один умолчу о том, о чём говорят повсюду. Но, поскольку я не умею говорить красиво, Прости мне моё желание сказать то, что я захотел. Слава о твоих деяниях распространилась по миру, И ты благодаря собственным заслугам сияешь в мире, как звезда. Благочестием ты блистаешь ярче, чем безмятежным лицом Сверкает своими лучами Люцифер. Ни один волк не проникнет коварно в овчарню, Которую ты, святой пастырь, охраняешь, неусыпно заботясь о стаде. Ты красноречиво излагаешь небесные догматы, И дом церкви вырос под твоим надзором, И ты благодаря епископскому рвению считаешься исправленьем народа. Чтобы не повредила тьма, ты вступил на тропу света. Ты ободряешь души всех людей прелестью слова, Насыщаешь яствами и пасёшь паству устами. Исполняются заповеди, и мы не только питаемся хлебом, Но вкушаем яства, которые приносят твои слова. Как радуется тело, которому готовится вкусная пища, Так радуются души, если звучит твоя речь. Та ересь сокрушена тобой, храбрым воином Христовым, И ты стал приобретеньем царя, который дал тебе оружие. Заботливой речью ты очищаешь поля от терниев, И везде к Богу поднимаются чистые всходы. Тот, кто приходит сюда изгнанником, печальным, усталым и бедным, Благодаря твоей поддержке обретает здесь свою отчизну. Ты устраняешь то, что его печалило, и скорбь обращаешь в радость, С любовью возвращаешь ему очаг, и он уже не изгнанник. Бедняк заслужил обрести пищу, нагой – одежду, И каждый всегда находит тут то благо, какого он желает. Ты даёшь всем одно общее утешение, ибо Ты – отец народа и по праву совершаешь столько благочестивых дел. Пусть Господь позволит тебе долго пребывать в земной жизни, А будущая пусть сияет ещё более ярким светом.

Также Григорий Турский рассказывает, как однажды он был любезно принят этим епископом[249], когда некий Сигго, референдарий короля Сигиберта, по воле блаженного Мартина, мощи которого Григорий имел тогда при себе, вернул себе слух в ризнице дома реймсской церкви[250].

Тот же Григорий рассказывает в истории народа франков об этом епископе, что он был отправлен от имени короля Хильдеберта, сына Сигиберта, послом к королю Хильперику, дяде этого Хильдеберта, наряду с прочими послами[251]. Он сообщает, что во время этого посольства было решено, что они, отняв королевство у короля Гунтрама, брата Хильперика, должны заключить между собой мир. Утвердив договор, послы с немалым количеством подарков вернулись к Хильдеберту[252]. Затем, когда послы Хильдеберта пришли к Хильперику после того, как у него родился сын и он захватил Париж[253], то первым среди них также был этот епископ. Делая доклад, они заявили, что Хильдеберт просит соблюдать тот мир, который Хильперик с ним заключил; с братом же этого Хильперика – Гунтрамом – Хильдеберт не может жить в мире, так как после смерти отца тот отнял у него часть Марселя и удерживает его перебежчиков, не желая их ему отдавать. А Хильперик прибавил [в ответ], что этот его брат виновен во многом, и это, мол, по его сговору был убит отец Хильдеберта. Послы, возмущённые этим, молили, чтобы над ним как можно скорее свершилась должная кара, а затем, утвердив всё это клятвой и обменявшись заложниками, удалились[254]. Из-за этих посольств король Гунтрам всегда был враждебен этому архиепископу.

Поэтому, когда он впоследствии заключил мир с Хильдебертом, то убеждал его, чтобы он никоим образом не доверял этому епископу и не держал его [при себе], ругая его за клятвопреступление[255]. Затем, когда пытали одного преступника[256], который был послан королевой Фредегондой убить короля Хильдеберта, тот признался, что этот епископ был соучастником их заговора по убийству короля Хильдеберта. Епископа не медля схватили и привели в город Мец, хотя он и был сильно изнурён длительным недугом. Пока он находился там под стражей, король велел созвать епископов для суда над ним и приказал им быть в начале восьмого месяца[257] в городе Верден. Когда некоторые священники упрекнули его за то, что он приказал увести [этого] человека из [его] города и взять под стражу без [всякого] разбирательства, он разрешил ему вернуться в его город, направив письма ко всем епископам своего королевства, чтобы те прибыли в середине девятого месяца[258] в названный город для рассмотрения его дела. Наконец, когда они собрались, их доставили в город Мец, где находился и епископ Эгидий. Тогда король, объявив его своим врагом и изменником отчизны, направил для ведения дела герцога Эннодия. Первым пунктом его обвинения было: «Скажи мне, о епископ, с чего тебе вздумалось покинуть короля, в чьём городе ты носишь сан епископа, и присоединиться к друзьям короля Хильперика, который всегда выказывал себя врагом нашего государя-короля и который убил его отца, обрёк на изгнание мать и захватил [часть] королевства? А в тех городах, которые он, как мы сказали, подчинил своей власти посредством беззаконного захвата, ты заслужил от него поместья из числа казённых владений». Тот ответил на это: «Я не могу отрицать того, что был другом короля Хильперика, но дружба эта никогда не шла во вред королю Хильдеберту. А виллы, которые ты упоминаешь, я получил согласно грамотам нашего короля». Когда их[259] представили на обозрение, король заявил, что не совершал этого пожалования. Отто, который был тогда референдарием и чья предположительно подпись там стояла, явился, будучи вызван, и заявил, что это не его подпись. Итак, епископ в этом деле, как говорят, был прежде всего уличён в подлоге. После этого были оглашены письма, написанные Хильперику, в которых содержалось много упрёков в адрес Брунгильды. Точно так же были доставлены и письма Хильперика к епископу, в которых среди прочего были такие слова: «если не срезать корень чего бы то ни было, то побег, произрастающий из земли, не засохнет». Отсюда совершенно ясно, что это писалось о том, что после победы над Брунгильдой следовало, мол, убить её сына.

Этому епископу вменили в вину и некоторые другие [преступления], как по поводу договоров между королями, так и по поводу разжигания смуты в стране; некоторые из них он опроверг, но другие опровергнуть не смог. Когда прения затянулись, явился Епифаний, аббат базилики святого Ремигия, и сказал, что епископ получил 2000 золотых и много драгоценностей за сохранение верности королю Хильперику; вместе с послами, которые были отправлены к упомянутому королю вместе с этим епископом, аббат открыл, как было достигнуто соглашение о разорении края и убийстве короля Гунтрама, и по порядку рассказал, как всё происходило. Епископы, услышав это и увидев, что священник Господень [замешан] в таких злодеяниях, попросили отсрочки на три дня для обсуждения дела, а именно, чтобы епископ смог каким-либо образом найти возможность очиститься от предъявленных ему обвинений. А когда настал третий день, они, собравшись в церкви, спросили епископа, может ли он сказать что-либо в своё оправдание. Но тот смущённо сказал: «Не медлите с вынесение приговора виновному. Ведь я знаю, что заслуживаю смерти, как виновный в преступлении против [его] величества, ибо всегда действовал во вред этому королю и его матери; я знаю, что по моему совету произошли многие битвы, вследствие которых были опустошены некоторые места в Галлии». Епископы, услышав это, оплакали позор брата и, сохранив ему жизнь, зачитали канонические установления и исключили его из священнического сана. Он тут же был уведён в город Аргенторат, который ныне называется Страсбургом, и приговорён к ссылке. Епископом вместо него был поставлен Ромульф, сын герцога Лупа, носивший уже сан пресвитера. Епифаний же, который возглавлял базилику святого Ремигия, был снят с должности аббата. В казне этого епископа были обнаружены огромные груды золота и серебра. То, что было [нажито] этой беззаконной службой, взяли в королевскую сокровищницу, а то, что обнаружили из податей и прочих церковных доходов, оставили там[260].

3. О святом Базоле.

Во времена этого Эгидия Базол, святой Божий из лиможского округа армориканской[261] земли, происходивший из благородного рода, страстно ища покровительства блаженнейшего Ремигия, прибыл из пределов Аквитании в город Реймс. Сообщают, что, когда он пришёл, ему явился его спутник в пути – ангел Господень, и он, как известно, имел его провожатым, когда входил в город, который был его целью. Названный епископ Эгидий принял его весьма достойно и, узнав о цели странствия, охотно согласился уступить ему по его просьбе такое обиталище уединённой жизни, какое слуга Божий сможет найти подходящим для себя в пределах Реймсского епископства. Наконец, по воле небесной милости тот нашёл себе в селении Верзи у подножия реймсской горы подходящее место, которое покрывает тенью начинающийся там лес Рут (Rigentium). В том месте тогда был монастырь [с общиной] из 12 монахов. Итак, любезно принятый братьями, он был отдан аббатом учиться наукам. Спустя малое время он заблистал такой учёностью, что превзошёл светом мудрости и товарищей, и сверстников. И не было для него заботы милее, чем говорить о Боге в чтении или беседе либо беседовать с Богом в молитве. Пренебрегая преходящим и стремясь к вечному, он [свою] порцию пищи отдавал бедным, оставляя себе для поддержания телесной немощи лишь самую малость.