Помоги проекту - поделись книгой:
Как растет ваш сад?
Садоводство – это крайнее проявление оптимизма. Мы сажаем, ухаживаем, пропалываем, поливаем и ждем с надеждой, что вырастет нечто прекрасное. Иногда так и происходит, иногда – нет. Садоводы волей-неволей учатся быть философами.
Так и с пряжей. Вязальщицы – заядлые садоводы пряжи, все без исключения. У нас есть регулярные сады во французском стиле, пряжа аккуратно рассажена по красивым контейнерам и коробкам. Опрятность и порядок превыше всего. У кого-то даже есть база данных, где отсортированы все запасы пряжи для облегчения поиска.
Более взъерошенный британский стиль садоводства – с его поросшими мхом тропинками, с беспорядочными и буйными нагромождениями клубков и мотков живых изгородей, с выцветшими корзинами, которые выглядят так, словно они простояли тут целую вечность.
И японская система «природного земледелия» от Масанобу Фукуока[35], которая не приемлет ни рыхления, ни вспашки, ни химических удобрений, ни прополки, ни пестицидов и гербицидов, ни даже подрезки.
Он позволял растениям выбирать свой собственный путь – это как моток пряжи вдруг сам собой поселяется под диванными подушками, за банкой для печенья или внутри пианино.
В здоровом саду пряжи представлен широкий спектр самых разных растений – однолетних и многолетних, лиственных и хвойных, корневых и клубневых. Большинство из нас покупают пряжу, как рассаду из садово-пряжного магазина, предпочитая уже готовые к посадке клубки, мотки и пасму. Но особые ценители ручного «вернемся-к-нашим-барашкам» прядения предпочитают взрастить свою собственную пряжу из семян. Они испытывают практически родительские чувства, наблюдая за каждым моментом роста пряжи, от крошечных отдельных волокон до вызревания в полноценный моток и, наконец, в готовую одежду.
Однолетники – это кайф, это мотки пряжи, доступные только в ограниченном количестве и только на короткий промежуток времени, их хватает только на один сезон, а затем они исчезают навсегда. Запастись! Купить еще! Ведь неизвестно, будет ли снова такой разнообразный выбор сортов. Эта пряжа дает возможность вновь высаживать, обновлять и рисовать в воображении наши сады пряжи из года в год.
Но некоторые применяют более практичный подход, разбивая свои сады пряжи на основе стойких многолетников, которые в перспективе станут цвести год за годом. Они пополняют тайные запасы старой доброй и проверенной временем пряжей Brown Sheeps и Cascade 220, ведь она так или иначе будет доступна всегда.
Тайные запасы, как и сады, могут преподносить приятные сюрпризы. Как, например, запасы моей бабушки. Как единственная прирожденная вязальщица в нашей семье, я унаследовала всю ее пряжу, хранящуюся в большом пароходном кофре с нарисованными красной краской ее девичьими инициалами РЛ.
По моткам пряжи из кофра можно проследить всю ее жизнь. Здесь была недорогая детская пряжа, из нее вязалась одежда еще для моей мамы. Пакет со светло-голубыми кашемировыми клубочками, купленными в Лондоне после окончания войны, когда жизнь только-только начала входить в привычное русло. Бумажный пакет деревенской темно-синей шерстяной пряжи, подписанный карандашными каракулями «Бруксвиллская пряжа», был приобретен в одноименном городе несколько лет назад, когда там еще существовал магазин пряжи. Было там несколько мотков шерсти лопи, закупленных во время давнишней поездки в Исландию, и это ознаменовало кардинальные перемены в производстве ее вязаной продукции. В результате она обрядила всех моих братьев и меня тоже в исландские свитера лопапейса[36]. И наконец, там были однолетники, некоторые даже без названия, без этикетки, совершенно удивительные мотки слабоскрученной трехниточной пряжи различных оттенков коричневого и бежевого. Подозреваю, что это какая-то смесовая альпака из Южной Америки, куда моя бабушка ездила вместе с дедушкой в 1950-х годах посмотреть на солнечное затмение. Во время полета над Амазонкой у самолета отказал двигатель.
Так и сады могут рассказывать истории и хранить секреты, годами дремлющие в ожидании, чтобы проявиться, когда этого меньше всего ожидаешь. Энергичная обрезка шиповника в семейном фермерском доме этой весной вдруг открыла не один, а сразу два пиона, и потрясающе красный мак; ни я, ни мои братья, ни даже моя мама не припомнят, чтобы видели раньше хоть один из этих цветов. Скорее всего, их посадила моя прабабушка более семидесяти лет назад. Она умерла вскоре после моего рождения, но ее сад все еще преподносит подарки и сюрпризы.
Как бы ни было трудно, я должна признать, что здоровые запасы требуют частого и бережливого прореживания. Множество тайников с пряжей способны заполонить все вокруг, прежде чем вы заметите, что происходит, – так буйно разросшиеся белые флоксы вдруг поглотили мои ярко-пурпурные физостегии, а затем и всю садовую дорожку целиком.
Лишь один визит в подсобные помещения магазина пряжи WEBS в Нортгемптоне, штат Массачусетс, туда, где полки доверху завалены кучей распродажных и уцененных товаров, – и совершенно внезапно мои припасы бесконтрольно пополнились слишком темно-фиолетовой ангорой, которую я просто обязана была купить, ведь каждый моток был уценен с 28 до 4 долларов. (Хорошо, вижу, вы со мной согласны.)
Прореживание – это непросто. Как мучительно выдергивать здоровый росток из его уютного гнездышка и выкидывать его в кучу компоста, обрекая на медленную и мучительную смерть. Пропалываю я из рук вон плохо, и мой сад от этого страдает. А все потому, что я всегда пытаюсь пристроить саженцы на новое место, если уж я больше не могу приютить их у себя. Точно также я пытаюсь пристроить пряжу, которая у меня загостилась. Излишки для одного – это сокровища для другого, и все мы принимаем участие в этой игре. Мы обмениваемся своими припасами, мы публикуем списки лишней пряжи онлайн, электронная версия пресловутых тележек по обочинам дороги, наполненных лилейниками с пометкой «бесплатно». Мы сделаем все от себя зависящее, лишь бы не выкидывать пряжу совсем. Природный невероятный (и непредсказуемый) показатель выживаемости вынуждает нас покупать больше растений, чем нужно, ведь мы знаем, что приживутся не все. То же самое относится и к пряже. Чтобы под рукой было все, что только может понадобиться, нужно запасать больше, чем мы на самом деле способны использовать.
А потом, когда меньше всего ждешь, случается катастрофа. Собирая урожай пряжи, мы вдруг замечаем хрупкие полупрозрачные оболочки личинок. Моль. Как только появляется моль, как тля в теплице, любой здравомыслящий садовник пряжи тут же начинает действовать. Каждый моток нужно вытащить на солнечный свет, проветрить и проверить на предмет повреждений.
Сады пряжи могут пострадать и от крупных вредителей, как, например, от моей племянницы, которая открыла для себя существование ножниц и пряжи в одно и то же время.
Она обошлась с пряжей Noro Kureyon, как сурок, за которым я однажды наблюдала, – он встал на задние лапки, схватил высокий стебель эхинацеи и целиком запихал цветок себе в рот.
Хрум-хрум-хрум.
Я нашла его норку и, испытывая жуткое чувство вины, залила водой, но сурок вернулся. Я высыпала две баночки жгучего перца вокруг норки, но он все равно вернулся. Единственный способ избавиться от таких вредителей – это физически убрать их раз и навсегда – вытащить ребенка из пряжи и переместить на крыльцо, дав крепкий нагоняй, поймать сурка в клетку-ловушку и отправить его в неожиданное и далекое путешествие.
Растения – это ответственность. Соблазн связать себя непосильными обязательствами велик. В летние месяцы мы с Кларой каждое субботнее утро отправляемся в город купить сдобных булочек в кафе и зайти в местный садовый магазинчик – что очень кстати находится в том же месте. От субботы к субботе мы говорим себе: «Мы не станем покупать больше растений, чем нам нужно». Переглядываемся. «Да?» Да, киваю я. Она тоже кивает. И мы идем.
Через час мы возвращаемся к гаражу с полным багажником растений. Всего-то шесть крохотных петуний, говорю я. Всего-то несколько ростков базилика, бормочет она, ну знаешь, для соуса песто. Я ничем не лучше в магазинах пряжи. Всего-то только два клубочка пряжи Kidsilk Haze для шарфика. Ой, как красиво эти цвета смотрятся вместе!
Но, как только мы принесем растения домой, их нужно быстренько посадить. Пряжа же, с другой стороны, может оставаться в подвешенном состоянии неопределенности практически бесконечно. И чем глубже тот ящик, в который ее отложили, тем менее заметно ее нетерпение. Там она сидит, молчаливая, горько обиженная, что лучшие годы ее жизни проходят мимо в каком-то темном, заброшенном углу или, что еще хуже, в пластиковой коробке.
«Я же кашемир, ради всего святого! – ворчит она. – Я заслуживаю большего, чем какой-то дешевый контейнер для хранения».
Луковицы хранят в себе особую пикантность. Помню, Э. Б. Уайт[37] писал о своей жене – выдающемся редакторе Кэтрин Уайт – как она выбирала и сажала луковицы каждую осень. Это был ежегодный ритуал, никто из них даже представить не мог, как можно этого не делать, и когда здоровье стало сдавать, он гадал, доживет ли она до того момента, когда луковицы расцветут. И все же она мечтала, планировала и сажала, потому что именно это делает каждый из нас. Мы прячем луковицы в темноту на долгую зимнюю спячку. Мы напрочь забываем о них до весны, а потом, случайно взглянув на голый участок земли, удивляемся… они выжили? Будет ли здесь жизнь? Мы хороним клубки пряжи, как луковицы, глубоко в тайниках, зная, что в один прекрасный день будем бродить по саду с пустой корзиной и собирать цветы. Было бы еще лучше, если бы они зажили своей собственной жизнью, прорастили маленькие ручки, взяли в них спицы и тайком связали бы сами себя, пока никто не видит.
Но нет, в этом-то и кроется основная проблема, которой в садоводстве нет. Растения могут сами о себе позаботиться с минимальным вмешательством с нашей стороны, а пряже мы нужны для каждой петельки своего роста. Пряжа не свяжет себя сама.
Иногда на это уходит довольно много времени, как получилось с кизилом на моем заднем дворе. Сначала это был крошечный саженец во дворе моей тети Джуди в Мичигане, она его выкопала, запихала в контейнер с черникой и отдала мне на удачу, когда мы с Клэр отправились в путешествие на восток в Мэн из Калифорнии много лет назад.
Как же я пестовала этот маленький росточек, сначала на подоконнике нашей квартиры, затем во временном горшке и, наконец, три года назад посадила под кухонным окном, где он и растет до сих пор. Год за годом я огораживала его кольями и красной лентой, чтобы никто случайно не наступил на него или не срезал газонокосилкой. Я выходила на улицу и поливала его, садилась рядом с ним, разговаривала с ним год за годом в течение многих лет – как свитер Элис Стармор, который я берусь вязать раз в несколько месяцев, с любовью добавляя один или два ряда, а затем снова убираю прочь. Я стала замечать, что ветки стали больше. Да и самих ветвей стало больше, а однажды на одну из веток села птица. А потом еще одна. А в прошлом году – прошло тринадцать лет с точностью до месяца, когда тетя Джуди выкопала его из своего сада, – мой маленький кизил впервые расцвел.
Семена теряют свою всхожесть через один или два года, их приходится выбрасывать, но не пряжу. Она останется там, куда вы ее положили, все еще храня каждый грамм своего очарования и потенциала, которые изначально и вдохновили нас принести ее домой. Мы в долгу перед нашей пряжей, и она заслужила, чтобы с ней обращались по справедливости. Покупали с расчетом, заботились с любовью. Пропалывали и обрезали с осторожностью, и каждый день навещали и говорили, как сильно мы ее любим.
Тот проект Элис Стэрмор все еще не закончен, но кизил убеждает меня быть терпеливой. «Люби его, как ты любила меня, – говорит он, – и однажды он станет свитером». И когда момент наступит, каждая петля этого путешествия будет того стоить.
Публичное/личное
Я обожаю путешествовать на поезде. На отрезке железной дороги Амтрак Даунистер из Портленда в Бостон рельсы ведут через самые неожиданные места. Они проходят за складами, соляными болотами и заброшенными парками развлечений, осторожно пробираясь и петляя сквозь жилые кварталы и интимный мир задних дворов с бельевыми веревками, одинокими велосипедами, бассейнами и домиками на деревьях. Если повезет, можно даже увидеть детский день рождения в разгаре. У каждого из нас есть публичная открытая сторона, аккуратный фасад, где все должным образом вычищено, выглажено, надраено воском, отполировано, заправлено и сияет шелковисто гладкой широкой белоснежной улыбкой. А еще у нас есть личная сторона, обычно тщательно скрываемая за стенами и воротами. Там мы скрываем более ранимую и сокровенную часть самих себя.
Вначале все равны. Все начинают вязать с платочной вязки, выполняя одни и те же лицевые петли снова и снова, чтобы в итоге получилось полотно, одинаковое со всех сторон.
В момент перехода от платочной вязки к лицевой глади в нашем вязании появляются новые странные понятия «публичное» и «личное». То, что раньше было совершенно одинаковым двусторонним полотном, теперь имеет две отчетливо разные стороны. В описаниях моделей гладкую сторону, которая обычно открыта миру, называют «лицевой»; а бугристую сторону, обращенную внутрь, более зловеще называют «изнаночной». Мы стараемся смягчить удар, сокращая эти понятия до ЛС и ИС, но за этими буквами все равно скрываются те же слова. Что же представляет собой публичная сторона и личная? Иногда это очень субъективно. Приглядитесь к изнаночной глади, это же не что иное, как лицевая гладь, вывернутая наизнанку.
Я знаю некоторых людей, у которых личная сторона всегда открыта миру. Они – ходячая беззащитность, проливающие слезы по поводу и без, открывающие гораздо больше, чем уместно для конкретной ситуации или конкретного человека. Невинный вопрос «Как дела?» вызывает перечень жалоб, проблем и неловких личных подробностей. Да я и сама бывала такой несколько раз. Словно мы отправились куда глаза глядят, случайно надев свитер наизнанку.
А есть и такие, чья гладкая публичная сторона – это все, что мы – а может быть, даже они сами – когда-либо сможем увидеть. Так упорядочены их петельки, так надежно и прочно держится их безупречное приглаженное совершенство, без единой морщинки и катышка, что я иногда волнуюсь, ведь один неподобающий взгляд, один неверный поворот, одна спущенная петля, и все полотно распустится. Вот тогда соседи вдруг попадают в выпуск вечерних новостей со словами: «А он казался таким хорошим парнем».
Большинство из нас сначала учатся вязать лицевыми, поэтому лицевые петли становятся для нас чем-то родным и исконным, а изнаночные, увы, кажутся неуклюжими и чужими, как попытка написать что-либо не-ведущей рукой.
К моменту, когда я оказалась готова приступить к вязанию изнаночных петель в полноценном чулочном полотне, моя бабуля-вязальщица уже забыла, как это делать, так что научить меня она не могла. Я самостоятельно разбиралась по картинкам, но так и не обрела уверенности в правильности техники.
А ряды лицевых петель были такими удобными. Как же мне нравилось смотреть на все эти счастливые «галочки» петель, как на стройные ряды загорающих или на танцовщиц кордебалета, и знать, что впереди у меня нет ничего, кроме ровных, легких рядов. А изнаночная сторона? С этими пухленькими попками петелек, торчащими вовнутрь, и кончиками спиц, угрожающе нацеленными прямо мне в сердце? Нет. Я всегда с ужасом ожидала изнаночных рядов. Через них нужно было промчаться как можно быстрее, как сквозь темный лес ночью, чтобы укрыться в утешительной и успокаивающей безопасности следующего ряда лицевых петель.
Изнаночные петли – для интровертов. Они требуют от вас полной сосредоточенности на самих себе, заставляя заглянуть внутрь, на свою обратную, а не внешнюю сторону. Ровной лицевой стороны больше нет, и теперь виден каждый бугорок, вся подноготная, вся изнанка полотна, шумная и ярко освещенная люминесцентным светом кухня любимого ресторана, а не тихий обеденный зал с мягко мерцающими свечами.
С технической точки зрения у меня нет причин не любить вязание изнаночными петлями. Я держу нить в левой руке, и поэтому изнаночные петли вязать быстро и приятно. Пряжа там, где она и должна быть; достаточно просто смахнуть нить пальцем, и она отправляется на спицу. Если бы я держала нить в правой руке, пришлось бы пересекать две весьма оживленных полосы движения петель каждый раз, когда нужно накинуть нить на спицу.
При переходе от изнаночных петель к лицевым натяжение нити может слегка измениться. Если вы когда-либо рассматривали одежду из большого полотна лицевой глади, наверняка замечали, что она выглядит полосатой, один ряд плотных петель и один ряд редких – так вот, это и есть разница в натяжении нити. Такая неровная вязка вызывает перекос полотна.
Единственный способ избежать этого, как говорит известная писательница, а заодно и знатная юмористка Стефани Перл-Макфи, это вязать с упором, что, собственно, и считается ее авторской техникой. Правая спица зажата под мышкой для опоры, все петли выполняются левой рукой, а правая рука может свободно двигаться туда-сюда-обратно, выполняя каждую новую петлю с эффективной производительностью фабричного станка. Вязание с упором под мышкой – излюбленный способ тех, кто вяжет на продажу, ведь они должны штамповать один предмет одежды за другим массовым тиражом и как можно быстрее.
Только если я как следует сосредоточусь, и только тогда у меня получается провязывать все изнаночные и лицевые петли равномерно одинаковыми. Ну и что мне с того за радость? Почему бы не расслабиться и просто не вязать лицевые ряды лицевыми петлями, а изнаночные ряды – изнаночными петлями, так, как этого хотят ваши руки? Небольшая разница в высоте рядов напоминает пульс, тиканье часов, вдох и выдох – истинная суть того, что отличает полотно, связанное вручную, от полотна машинной вязки.
За многие годы мои отношения с изнаночными петлями эволюционировали. То, что когда-то было единственной возможностью покончить с чулочной вязкой, оказалось не столь печально. Скорее, мне даже нравится держать пряжу у самого сердца. И мне нравится, как выглядят рубчики изнаночных петель, словно боевые шрамы, полученные в нелегкой борьбе, доказательство многих рядов, которые я связала за свою жизнь.
Эти те линии, трещинки, рубчики, которые мы с такой гордостью демонстрируем. Но как же те, что мы предпочитаем скрывать? Раньше считалось неслыханно беспардонным совать нос в личную жизнь людей без их разрешения.
Будучи в гостях, переверните чашку, чтобы узнать сорт фарфора, из которого она сделана, вытащите ярлычок на свитере хозяина дома, чтобы посмотреть, где он его купил, понюхайте молоко в сливочнике, прежде чем налить его в кружку, и, скорее всего, вас уже никогда снова не пригласят в этот дом. Культурное общество подразумевает, что вы не станете переворачивать чашку, восхититесь свитером издалека, нальете молоко и скажете «спасибо», даже если срок его годности давным-давно истек и оно слегка попахивает сыром.
В последнее время социальные нормы меняются.
Интернет породил культуру, в которой личная сторона жизни стала публичной. Бесконечные самооткровения теперь не только уместны, они ожидаемы. И все труднее различить, видите ли вы чью-либо ровную лицевую гладь, или истинную ранимую бугристую изнанку, или новый вид изнаночной глади – исправленную и улучшенную версию наших самих себя. Смысл каждого такого откровения – заставить ощутить себя близким другом того, кто на самом деле абсолютно незнаком. Знаете, говорят, одиночество в толпе? Сегодня даже не нужно выходить из дома, чтобы понять, что это такое.
Каждый из нас играет роль в своем собственном фильме, сначала распихивая всяческий хлам из поля зрения объектива, а потом делая «высокохудожественный» кадр завтрака. Где же наше истинное я? Неужели это то, что видит весь мир, или оно таится где-то гораздо глубже?
Я пристально наблюдаю в эту замочную скважину, и с интересом, и с настороженностью. Многое мне нравится – братство, вдохновляющая поддержка, общение с самыми разными людьми, которых иначе я бы никогда не встретила. Я люблю делиться прекрасными, забавными или трогательными моментами, рассказывать забавные истории или обсуждать истории других людей.
Но одно дело – показать фотографию симпатичного сердечка на молочной пенке капучино, и совсем другое – сообщить всем и каждому, что я отправилась в аптеку или пошла на ежегодный осмотр к гинекологу. Нет уж, такие масштабы вышивки не украсят полотно. Вот именно поэтому – по крайней мере сегодня – я вяжу свою лицевую гладь со старой доброй личной стороной, чего и вам желаю.
Дорожное петляние
Однажды, когда мой отец был еще ребенком, градостроители города Батл-Крик, штат Мичиган, приступили к амбициозному проекту по перепланированию дорожного движения, чтобы справиться с растущей загруженностью дорог в городе. После месяцев планирования наступил день, когда изменения должны вступить в силу. С большой помпой бригады дорожных рабочих наводнили весь город, вырывая с корнем старые дорожные знаки, насаживая повсюду новые, перенаправляя поток машин так, чтобы обеспечить большую эффективность и скорость. Все были в восторге.
Все. То есть почти все, за исключением одного человека, который, как обычно, ушел с работы в 17.00, но внезапно обнаружил, что дороги домой больше нет. По новой схеме дорожного движения проехать на улицу, где он жил, стало технически невозможно. Так он и наматывал круг за кругом, пока, наконец, не сдался, не припарковался в переулке и остаток пути до дома не прошел пешком.
Это – одна из любимых историй моего отца.
Она обычно вспоминается, когда я веду машину и внезапно утыкаюсь в лабиринт негостеприимных улиц с односторонним движением. Но еще я вспоминаю эту историю каждый раз, когда начинаю вязать новый узор. Чаще узоры довольно просты. Море лицевой глади. Простая резинка, прямые и бесконечные дороги, пересекающие пустынные равнины Австралии.
Но некоторые узоры вытворяют совершенные безумства. Когда начинаешь перемещать группы петель одну над другой, разделять их и менять местами верхние и нижние петли, в какой-то момент все эти манипуляции объединяются, проявляется конечный результат, и рулить процессом становится гораздо интереснее. Вы видите новые маршруты, они разветвляются в разных направлениях, проходя через загруженные развязки. Это могут быть объездные пути из-за гигантских валунов – шишечек или разбитые дороги с выбоинами – накидами, которые внезапно заканчиваются тупиком.
Один из самых красивых и сложных видов планировки вязаного города – косы и перекрещенные петли. Они прокладывают гладкие ровные улицы, петляющие то вперед, то назад, то взлетающие, то ныряющие по поверхности полотна. Косы создают умышленным изменением хронологического порядка петель в обратном направлении, словно пропуская главы романа. Вместо того чтобы работать со следующими по порядку петлями на спице, эти петли откладывают в сторону и работают с другими петлями – только потом возвращаясь к оставленным петлям.
Косы – это вязаная версия развязок автомагистралей и туннелей, отправляющих полосы петель в счастливый путь. Обычно такие петли вяжут одинаковыми парами – одну над одной, две над двумя – для симметрии, но можно выполнять столько петель в косе, сколько позволяет воображение. Чем больше петель пропустить, тем шире будет коса, тем выше должна быть развязка и тем глубже получится туннель.
Широкие косы похожи на автострады Лос-Анджелеса, красивый лабиринт из развязок и эстакад, что ведут каждую петельку к дому. Иногда плавное движение упирается в дорожную пробку из-за опрокинувшейся фуры, неправильно закрученной косы. Приходиться отправлять на подмогу целую бригаду техпомощи, чтобы все распутать, – или даже использовать «Челюсти жизни», чтобы перерезать соединительные жилки нитей и перевязать все заново.
Некоторые узоры вмешиваются в привычный порядок вещей, нарушая ровную симметрию асимметричными косами. Перемещение сразу множества петель над маленьким кластером петель – это как высокий и низенький человек, стоящие под одним зонтиком. Высокий никогда не сможет выпрямиться, а низкий все равно промокнет.
Обычно мы укладываем косы на полотно из изнаночных петель. Такой способ помогает им эффектно «выделяться», но служит и для более глубоких структурных целей. Если сделать что-то в неправильном порядке, это может стать источником стресса. Скажем, вот очередь желающих попасть в кинотеатр на сеанс, и трое парней, которые до этого стояли где-то далеко сзади, вдруг оказываются перед вами. Народ начнет возмущаться, так ведь? То же самое происходит, если вытащить петли из своей очереди и запихнуть их перед петлями, что терпеливо ожидают, когда их провяжут. Вязание – это выполнение естественных последовательных действий. Петлям нравится стоять рядком в ожидании своей очереди. Косы же ломают этот привычный порядок. Они подвергают соседние петли физическому стрессу, болезненно стягивая некоторые из них, в то время как остальные петли неуклюже топорщатся. Полотно вокруг сделает все возможное, чтобы вернуть натяжение в нормальное состояние, а полосы изнаночных петель выступают в качестве амортизаторов, поглощающих эти внезапные изменения в натяжении полотна. Обычно изгибы жгутов и косичек размещают между гладкими прямыми участками, чтобы позволить петлям отпустить сцепление и немного расслабиться перед следующим поворотом.
Амбициозные продавцы могут настаивать на том, что «истинные» вязальщицы провязывают косички только с помощью специального петледержателя, так же как продавец из Williams-Sonoma[38] будет убеждать, что кухонный комбайн – это единственный подходящий инструмент для нарезки овощей. Традиционный петледержатель для вязания кос – это такая довольно толстая, изогнутая или прямая штуковина с заостренными краями, слегка зауженная к середине. Такая форма позволяет легко перемещать петли без риска их соскальзывания. Очень симпатичный и полезный инструмент, но ничем не отличается от обычной канцелярской скрепки, зубочистки, палочки для размешивания кофе, ненужной ручки или карандаша – на крайний случай подойдет даже заколка-невидимка. Нужно хоть что-нибудь, чтобы сохранить первую половину перемещаемых петель в целости и сохранности, пока провязываются остальные – особенно если вы работаете с тоненькой шелковой или бамбуковой пряжей. Но для некоторых видов пряжи, таких с пышным ореолом из плотных перевитых нитей, дополнительная спица для косичек совсем не нужна. Кончики волокон инстинктивно тянутся и сцепляются с волокнами вокруг. Такие петли будут просто терпеливо ожидать, пока вы снова не соберете их вместе и не проденете в них спицу. Даже если вы вдруг отправитесь на международную космическую станцию на шесть месяцев без петледержателя для кос и загоритесь непреодолимым желанием связать пару жгутов, поверьте, вы сможете это сделать.
Наши вязальные дороги также часто полагаются на нечто, называемое «перекрещенной петлей». Она перенаправляет движение с одной полосы на другую. В отличие от пересекающихся кос, перекрещенные петли не образуют развязок или туннелей. Их движение состоит только из перехода с одной стороны на другую через дорогу лицевой глади, по обеим сторонам которой лежат бордюры изнаночной глади.
Перекрещенные петли открыто заявляют свои права на принудительное отчуждение частной собственности, так же поступала моя двоюродная бабушка Кей каждый раз, когда садилась за руль.
Нужно повернуть направо? Нет проблем, просто хватай все, что под руку попадет, и ввязывай в дорогу лицевой глади. Нужно забрать свою внучатую племянницу из библиотеки? Заруливай на тротуар прямо к ступенькам перед входом. Стыковка прошла успешно, миссия выполнена. А в качестве бонуса паническое бибиканье прочих машин возвестит о вашем приближении.
Мы создаем сужение проезжей части с помощью убавления петель – нужно либо провязать вместе главную дорогу с соседней изнаночной, либо снять с главной дороги непровязанную петлю, провязать соседнюю петлю изнаночной, а затем снять непровязанную петлю с главной дороги сразу над ней. Чтобы загладить свою вину перед петлей, на которую наехали при перестроении, за собой оставляют новую петлю. Перекрещенные петли – это водители, которые считают, что знак «уступи дорогу» относится ко всем остальным, но не к ним; это кошмарная скоростная автомагистраль, на которой полосы сужаются без предварительных указаний; это двоюродная бабушка, которая беззаботно виляет с полосы на обочину и обратно, не обращая никакого внимания на сигналящие автомобили вокруг. Шоссе из перекрещенных петель – это вечное столкновение полос и автомобилей, где самый большой автомобиль – та самая перевернувшаяся непутевая фура с прицепом из лицевых петель – всегда побеждает.
В мире перекрещенных петель есть много путеводителей, но Барбара Уокер[39] – это наш Рэнд МакНелли[40]. Диванные путешественники листают страницы ее книг, мечтая о свободных дорогах, планируя петлю за петлей, поворот за поворотом. Отважные вязальщицы делают то же самое, составляя план своего путешествия. И дизайнеры – наши GPS-навигаторы в мире вязания – делают то же, разрабатывая узоры для шапочек, свитеров или шарфов.
Есть у меня подруга, которая живет в самом конце узкой односторонней дороги в сельском районе Виргинии. Частенько к ней во двор заезжают фуры-длинномеры, их GPS-навигатор настаивает, что эта дорога делает нечто, чего она не делала уже почти тридцать лет.
Один парень из Техаса даже назвал свой GPS-навигатор Кристиной – в честь дьявольского автомобиля марки Plymouth из книги ужасов Стивена Кинга – после того как тот скомандовал ему повернуть прямо на встречку.
Слепо верить всему подряд – не самая лучшая идея, идет ли речь о GPS-навигаторе или об узоре для вязания. Гораздо лучше развивать свои инстинкты, учиться и узнавать, что работает, а что нет – и
Как бы ужасны ни были эти автомобили, дороги в Мэне были еще хуже. Один из участков извилистой двухполосной дороги рядом с летним домиком бабушки и дедушки изгибался как раз перед небольшим мостиком. Знак указывал на ограничение скорости в 70 км/ч, но мы ни разу и близко не приблизились к этой отметке. Покрышки начинали визжать уже на скорости в 55 км/ч, а мы судорожно цеплялись руками за приборную панель в поисках опоры. Почему-то мысль о невозможности достичь предельно допустимой скорости невероятно нас забавляла. В следующем году дед заменил старую машину на VW Rabbit, который он купил по дешевке из-за сгоревшего двигателя. Датчик уровня топлива не работал, на крыше кто-то нацарапал неприличное слово из трех букв, уже успевших покрыться ржавчиной, а показания спидометра постоянно скакали с 30 до 100 км/ч с хаотичной регулярностью ЭКГ.
Мы даже не спрашивали, как эта машина умудрилась пройти техосмотр, просто ловили кайф от того, что теперь у нас есть машина с радио и ремнями безопасности. Наши радужные перспективы на тот самый поворот улучшились.
Но к началу июля в машине сломался стартер, и теперь ее можно было завести только с толкача. Нас было четверо, а двери было только две, поэтому каждая поездка становилась настоящим приключением. Мой старший брат Джефф рулил через открытую водительскую дверь, а мы начинали толкать. «Окей, Клара, залазь!» – выкрикивал он, и я забиралась на заднее сиденье. «Эрик, давай!» Внутрь залезал мой брат, занимая место рядом со мной. «Джанет!» Его тогдашняя подружка запрыгивала на пассажирское сиденье и захлопывала дверь, на какое – то короткое мгновение мы втроем оказывались в едущей машине, а за рулем никого. Потом Джефф проскальзывал на место водителя, захлопывал дверь и выжимал сцепление. Мы ждали, затаив дыхание, и когда, наконец, мотор начинал тарахтеть и, захлебываясь и кашляя, возвращаться к жизни, переглядывались, самодовольно улыбаясь, словно совершили нечто гениальное, например, поменяли клапан на бачке унитаза или вывязали пятку на носке впервые в жизни.
Чуть позже этим же летом от машины – которую мы к тому времени называли «Невезуха» – отвалился глушитель. Мы даже начали всякий раз оставлять ключи в зажигании, паркуя машину, но никто так и не понял намека. А если бы и понял, без толку, она бы просто-напросто не завелась.
Мы так и не проехали тот поворот на скорости в 70 км/ч, ни в этой машине, ни в какой-либо еще. Дорога требует от вас определенной скорости, и, к счастью, никакое количество глупости этого не изменит. Может быть, бабушка с дедушкой и подсунули нам эту машину с определенной целью, зная, что ее дурацкие недостатки будут обуздывать наше нетерпеливое безрассудство – так же как я никогда не заставлю новичков вязать тонкой пряжей для ажура на скользких спицах. Сначала нужно намотать немало кругов вязания из объемной пряжи.
А потом, и только потом, когда у них разовьется инстинктивное чувство петель – можно уже выполнять повороты, пробовать новые пути, время от времени придавать им нужный толчок для старта и даже позволять заблудиться, чтобы потом помочь найти дорогу. Время, проведенное со спицами, – это самый лучший учитель. Петельки – это наша ответственность, это наши дети. Их судьба – в наших руках и зависит только от нас. Каждую петлю нужно тщательно проанализировать, принимая во внимание ее происхождение и назначение. Мы – творцы их будущего, они полагаются на нас и твердо верят, что мы позаботимся о них должным образом. В конце концов, мы же хотим, чтобы все наши петельки вернулись домой целыми и невредимыми. И не хотим, чтобы они по дороге не вписались в какой-нибудь поворот или беспечно свалились с обрыва в твердой уверенности, что там есть мост. И мы
Саморазоблачение
Мое студенчество прошло в маленьком гуманитарном колледже для женщин в Окленде, штат Калифорния. Я выбрала Миллс-колледж не для того, чтобы оказаться на передовой женского движения. Не то чтобы меня особо интересовали вопросы феминизма, и уж точно я не имела стремления жить в обществе, разделенном по половому признаку. Нет, я выбрала Миллс, потому что лучшая подруга моей мамы училась там, и да – там очень симпатичный студенческий городок.
Представьте себе оазис архитектуры Калифорнии начала двадцатого века: черепичные крыши, арочные входы, тяжелые ставни на окнах, выходящих на леса из высоких ароматных эвкалиптовых деревьев, все это магическим образом спрятано от суеты, выхлопов машин и беспорядочных перестрелок Окленда[41]. Это было прекрасное место, маленькое, тихое и достаточно безопасное, чтобы отпустить моего внутреннего охранника и начать изучать, кто же я такая на самом деле. Ближе к середине последнего курса я наконец-то нашла в себе мужество открыться. Как вязальщица.
И уж поверьте, это не принесло бы мне популярности. За год до этого совет попечителей колледжа объявил, что Миллс становится колледжем с совместным обучением – и это вызывало массовые протесты, а административные помещения оккупировали студенты, из-за чего колледж был благополучно закрыт целых две недели. В конце концов один из попечителей Уоррен Хеллман собрал пресс-конференцию под лозунгом «Миллс. Для женщин. Снова». Этот плакат заменил предыдущий, который гласил «Уоррен катись-ко-всем-чертям», который тот хранил до самой своей смерти.
Поделиться книгой: