Помоги проекту - поделись книгой:
Наскрести на идею сложнее, если вы «заржавели». Спортсмены ставят рекорды на пике своей формы. Вы будете находить идеи в рекордные сроки, если тратить время и силы на тренировки и поддержание тонуса. В первый рабочий день после отпуска я готова к тому, что мой КПД в течение недели будет нулевым. Тем не менее я стараюсь делать все, чтобы привести ум и тело в форму. Когда я в форме, я могу начать выдавать результат через две-три минуты. Возможно, вам это знакомо. В какой бы среде вы ни работали, если вы были оторваны от нее в течение нескольких недель, первые дни будут корявыми и малоплодотворными. Но по мере того, как ржавчина начнет опадать, дела пойдут лучше. Идеи начнут рождаться с большей легкостью. Бегущие по клавиатуре пальцы, смотрящие на холст глаза, сжимающие инструмент руки будут синхронно реагировать на импульсы, идущие из головы и сердца. Вы будете собранны и наполнены энергией, и поймете, что вам не терпится приняться за работу.
Когда я ищу музыку для своих танцевальных композиций, сразу обращаюсь к классикам – Моцарту, Бетховену, Брамсу, Гайдну. Я переслушиваю всю их музыку, потому что хочу воспитать свой слух, а главное – найти лучшие их произведения. Живем один раз – творим на века, и мне не хочется для своих танцев довольствоваться абы чем.
В этом я щепетильна. Я выбираю лучшее из всего, что удается наскрести по сусекам. Это похоже на работу портного. Есть кусок ткани, бумажная выкройка, булавки, чтобы крепить выкройку к ткани, ножницы, чтобы резать, и нитки, чтобы шить. Но ключевой компонент – это ткань. Чем лучше ткань, тем выше вероятность, что работа будет успешной. Поэтому хорошая музыка – ключевой компонент хорошего танца. Моя цель – не испортить музыку танцем.
Скульпторы знают, что работа наполовину сделана, если найден отменный камень. В материале залог успеха. Если вам удается найти лучший материал, самое трудное позади. Для режиссеров ключ в подборе актеров: если выбранные – лучшие, снять плохой фильм почти невозможно. Именно об этом я думаю, когда на поиски идеи отправляюсь к великим мастерам. У них найти то, что мне подойдет, гораздо легче.
Попробуйте так и вы. Если ищете вдохновляющую идею в книгах, читайте лучших авторов и начните с их культовых трудов. Если в изобразительном искусстве, смотрите работы выдающихся художников. А если в кино, сконцентрируйтесь на лентах великих режиссеров. На поиски идеи отправляйтесь к лучшим из лучших, тогда и качество найденного будет на уровне.
Неотъемлемой частью боевой стратегии генерала Гранта было никогда не возвращаться на одну и ту же территорию: можно наткнуться на преследующего врага. Но важнее, что никакой новой информации не извлечешь, идя по одним и тем же следам в уже знакомой местности. Грант всегда разведывал новые пути на новой местности. То же правило применяю и я, когда занимаюсь поиском идей. Я импровизирую в разных помещениях, под разную музыку, читаю новое и непривычное, – все лишь для того, чтобы избавиться от старых привычек и встряхнуться. Молния не бьет дважды в одно дерево, озарение не снисходит дважды в одном и том же месте.
Вы наверняка бывали на собраниях, когда у босса случалась вдруг вспышка ярости. И все такие: «Ой-ой, босс что-то зол, нужно собраться». Ярость, если ее правильно использовать, может послужить замечательным средством пробудить людей и заставить что-то делать. И вас самих тоже, когда вы сидите одни и пытаетесь наскрести на идею. Разозлитесь, вспылите. Да, гнев – это дешевый способ вызвать выброс адреналина, но когда вы в тупике и не знаете, с чего начать, то и такой сойдет.
Поиск идеи – это не про контроль и спокойствие. Дайте волю первозданной энергии, выпустите ее и наблюдайте, как она сметает все на своем пути. Только так можно надеяться, что в столкновении безумных стихий вспыхнет искра. Обычно так и бывает.
Я сравниваю это сумасшедшее, бурлящее энергией состояние с передвижением тяжеленных предметов. Ваши ноги подкашиваются, вы мертвой хваткой вцепились в свою ношу и вот-вот сдвинете ее с мертвой точки. В этот момент ваше сознание совершенно пусто. Вы весь суть порыв и стремление. Вы не думаете о весе предмета, вам просто нужно его поднять.
То же и с поиском. Чтобы наскрести на идею, нельзя прогнозировать и анализировать недостигнутый результат. Нужно довериться бессознательному, позволить ему устремиться вперед свободно, без цензуры. Пусть выходит ужасно, неловко и неправильно – все можно поправить позже. Вам никогда не удастся найти идею, если останавливать себя, не давать впадать в ярость, остывать.
Поиск идеи – суть начало творческого процесса. Это момент, когда ваша идея отрывается от земли, рвется ввысь, игнорируя законы тяготения. Если удерживать ее, никогда не узнаешь, как высоко она могла бы взлететь.
Упражнения
Упорядочить хаос – проблема не из легких. Этому нужно учиться. Предлагаю вам свое любимое упражнение.
Я беру горсть монеток – неважно, сколько и какого достоинства, – бросаю их на стол и смотрю, как они легли. Иногда получившаяся картина выглядит хорошо, но такое бывает нечасто. Тогда я начинаю двигать монетки в разные стороны, выстраивая странные или знакомые геометрические фигурки. По ходу дела я могу выложить их в одну линию, выстроить столбиком, сложить фигурки, например скучный крест или причудливое созвездие. В конце концов прихожу к картинке, которая звучит как разрешение музыкального аккорда. Я смотрю на монетки, и они кричат мне: вот мы какие. Кратко суть творчества можно выразить так: «Задачу можно решать по-разному, но ответ у нее один».
Вы можете проделать это с фишками для покера, палочками, скрепками – подходят любые предметы, которые легко вмещаются в кулак и могут быть разбросаны по столу и выложены в стройном порядке. Я использую монеты, потому что они всегда под рукой, и передвижение их с места на место напоминает то, как я меняю расположение танцоров в студии. Даже если вы художник или композитор, работа с монетами все равно может быть полезной разминкой для ума. Как разминающиеся спортсмены подготавливают тело к работе, так это упражнение готовит сознание – создает позитивный настрой, превращая хаос в порядок. Как только я начинаю чувствовать этот эффект, я тут же откладываю монетки и начинаю работать.
Я читаю книги по многим причинам. Удовольствие – последняя из них.
Я читаю, чтобы оставаться конкурентоспособной, помня замечание Марка Твена о том, что «человек, который не читает хороших книг, не имеет преимуществ перед человеком, который не умеет читать».
По большей части чтение для меня – это поиск вдохновляющей идеи. Но то, что вдохновляет меня, скорее всего, не то, что вдохновляет или увлекает большинство людей. Хотя мне тоже нравится следить за развитием сюжета и действующими лицами, читая, я преследую определенную цель: ищу закономерности и архетипы, концепции и ситуации, которые являются основополагающими для человека и могут устанавливать прочную связь с аудиторией независимо от того, осознает это аудитория или нет.
Я предпочитаю читать, «как археолог», то есть в обратном хронологическом порядке. Я начинаю с современной книги, затем перехожу к той, что предшествовала ей, и так далее, пока не остановлюсь на очень древнем тексте и первозданной идее. Например, занимаясь кастингом для проекта, который впоследствии воплотился в
Не знаю, многие ли читают в таком порядке. Все, кого я знаю, предпочитают хронологический порядок, то есть прочитывают всего Достоевского, начиная с самых ранних работ и доходя до самых последних, примерно так же, как делали в школе. Ничего плохого в этом нет. Они хотят изучать произведения по порядку, по мере того как взрослел сам автор.
Я же читаю, словно веду раскопки. Начинаю с того, чем писатель закончил, а заканчиваю тем, с чего он начал. Так у меня было с Мелвиллом, Бальзаком и тем же Достоевским. И каждый раз я ощущала себя детективом, пытающимся докопаться, почему писатель начал именно так, а не почему он так закончил. История, рассказанная в обратном порядке, не менее интересна, чем история, рассказанная традиционным образом. Для кого-то, может, она будет даже интереснее. Самый надежный способ найти путь в лабиринте – это начать с конца и идти к началу.
Чтение «в археологическом порядке» – это не чтение для удовольствия. Я читаю так, будто хочу выжать из процесса идею, погружаясь в тексты и тему все глубже и глубже. Чтение – как транзакция, сделка: а что я могу из него извлечь? Мне недостаточно просто прочесть книгу. Мне нужно ею «овладеть». Я оставляю заметки на полях, обвожу предложения, которые мне понравились, потом соединяю их стрелками с другими «полезными» предложениями. Я ставлю звездочки и восклицательные знаки на каждой интересной странице, иногда так густо, что становится практически невозможно разобрать текст под моими каракулями. Надписывая и исчеркивая книжные страницы, я превращаю книгу автора в свою собственную (надеюсь, дорогие читатели, вы то же самое проделаете и с этой книгой).
Займитесь своими читательскими раскопками. Возьмите какого-нибудь автора или предмет исследования и начните читать самый последний текст. Затем двигайтесь в обратном порядке к более раннему. Если это роман, узнаете многое о повторяющихся темах, философии автора, стиле. И поверьте мне: все это вы увидите с совершенно новой точки зрения. Если вас интересует какой-то конкретный предмет исследования, идите от передовых наработок к первоисточникам. Расстояние, пройденное вами вместе с писателем, и то, как менялась с течением времени его идея, заинтригуют вас. Но что наиболее ценно – вы встретитесь с первоначальной идеей в ее первозданном, неискаженном виде.
P.S. У меня еще две читательские привычки: я читаю «широко» и я подсела на Оксфордский словарь английского языка.
Читать «широко» означает читать не только, допустим, роман, но и тексты, имеющие к нему отношение. Возможно, это будут книги современников писателя, или комментарии к книге, или биография писателя, или его письма. Должна признать, что это отдает какой-то манией, но зато мне удается извлечь из книги гораздо больше. «Широко» можно также слушать и смотреть. Если я, к примеру, слушаю какой-нибудь из квинтетов Моцарта, то не могу его по-настоящему оценить, пока не прослушаю композиции, созданные непосредственно до и после этого квинтета. Так же и с живописью: я должна просмотреть полотна художника, сделанные им до и после той работы, которую я изучаю.
Что же касается Оксфордского словаря, изучение происхождения и этимологии слова – это замечательный способ докопаться до значительной идеи. Ничто в английском языке не поражает меня больше, чем количество слов, значение которых, как мне казалось, я знаю. Сидя за работой, копаясь в словаре, я в очередной раз убеждаюсь, что понимаю лишь малую часть того, что знаю. Прежде чем написать о ритуале, я изучила это слово по словарю. Но шестнадцать значений, которые нужно переварить, – это еще не все! Читать «широко» означает также изучить слова, стоящие до слова «ритуал» и после него. Никогда не знаешь, вдруг следующая хорошая идея зарыта именно там.
Это упражнение я называю «Яйцо», с него хорошо начинать процесс творчества. Трудно придумать что-либо проще. Я сажусь на пол и прижимаю колени к груди, голову нагибаю к коленям и стараюсь сделаться как можно меньше. Дальше сжиматься уже некуда, отсюда я могу только расширяться. Так это превращается в ритуал открытий. Если поднять голову и выпрямить спину, я превращусь в «высокое яйцо». Если вытяну ноги и натяну носки, образуя букву L, превращаюсь в «яйцо – складной нож». Я продолжаю выполнять упражнение, пока мне это интересно, иногда меняю позы до сотни раз. Я делаю его ежедневно в течение многих лет и обычно всегда нахожу что-то новое. Помню, как, сидя на мяче и слегка перекрутившись, я немного подалась вперед и – эврика! Я изобрела «яйцо-пешеход», что в свою очередь вызвало создание «пятящегося яйца» и еще десяток других поз. Я живу такими моментами. Такие открытия радуют и поднимают настроение и заставляют возвращаться к «Яйцу».
Давать названия позам – зарядка для ума, которую можно считать бонусом к упражнению.
Мне нравится это упражнение за его простоту. Не нужны никакие специальные знания, особая физическая форма, хотя растяжка определенно помогает. Единственное требование – полное погружение в процесс. Начальная поза «Яйца» – базовая, от которой вы начинаете путешествие и наблюдаете, как далеко оно может вас завести.
Возможно, что-то тут напомнит вам о йоге. Но разница есть. В йоге (или любых других установившихся практиках) вы следуете определенной последовательности поз, которые хороши для разных частей тела. Здесь все не так. Нет инструктора или инструкций, которые подсказывали бы, что делать и какова цель той или иной позы. Вы никого не спрашиваете: а какая следующая поза? Вы просто следуете своим импульсам, позволяете уму и телу давать ответы.
Мне нравится «Яйцо» еще и тем, что оно заставляет думать о переменах. Когда вы сидите в позе зародыша, выбора нет – приходится двигаться, потому что в такой позе долго не продержишься. Хотя, конечно, вы можете сидеть в ней столько, сколько захочется. Но в конце концов вам придется что-то сделать. «Яйцо» учит справляться с самым сложным этапом любого творческого процесса, а именно с его началом.
Оно заставляет двигаться. Мне не хватит места рассказать тут о связи тела с разумом. Когда вы стимулируете тело, мозг оживает и работает так, как никогда не будет в состоянии покоя. Мозг – это орган, который теснейшим образом связан со всеми системами организма, на него воздействует кровоток, нейронные цепи, все процессы, которые происходят в теле при его работе. Сейчас вы заставляете его работать иначе и можете открыть для себя новые возможности. Я советую держать под рукой бумагу и карандаш: при выполнении «Яйца» могут появиться новые идеи. Возможно, вам это знакомо: вы начинаете расстраиваться и раздражаться из-за того, что ничего не выходит, встаете и начинаете шагать по комнате – и это помогает. В «Яйце» тот же принцип, только можно обойтись без расстройства и раздражения.
Наконец, оно учит мастерству. Вам необязательно быть гимнастом или танцором, чтобы получить что-то полезное от «Яйца». Чем больше вы с ним работаете, тем дальше можете пойти. Я хорошо подготовленная танцовщица. Я привыкла ко всем испытаниям и трудностям, которые приходится вынести телу танцора. Мне кажется, я видела уже все, на что способно человеческое тело. И при этом каждый раз, когда я знакомлю студентов с «Яйцом», они выдают такие позы, которые мне и в голову бы не пришли. Их бесстрашный ум и молодой организм додумываются до «взорвавшегося яйца», «яйца всмятку», «яйца-болтуньи», «яйца, наполовину очищенного», «яйца устремленного».
«Яйцо» способно унести вас в места, где вы никогда не бывали. Займитесь им, пусть оно станет вашей ежедневной практикой.
Однажды Джордж Харрисон решил развлечься и написать песню, основанную на книге, которая первой попадется ему на глаза в доме матери. Взяв одну наугад, он наткнулся на фразу «нежно плачет», после чего написал свою знаменитую песню
Вы можете поставить перед собой схожую задачу – неважно, в какой области вы работаете, – рисовать только в зеленых тонах, написать рассказ, не употребляя слово «быть», снять 10-минутную сценку, не нажимая на паузу, одной камерой. Бросая себе вызов, создавая искусственно трудность, которую необходимо преодолеть, вы заставляете себя думать по-новому, в чем и состоит главная цель моей техники «Наскрести на идею».
Когда процесс поиска идей оборачивается расстройством и разочарованием, отправляйтесь на прогулку. Но не абы куда. Постарайтесь провести это время с пользой, поставьте себе цель. Пусть это будет экспедиция, вернуться из которой вы дадите себе железное слово с добычей в руках.
Когда поиск идеи становится для меня мучительным, я покидаю студию и иду в сторону Центрального парка, пройдя через него, я оказываюсь в Метрополитен-музее. Музеи – мои любимые места для экспедиций. И живя на переполненном музеями Манхэттене, было бы глупо игнорировать такой ресурс. Как писал Гёте, «кто не видит вещим оком глуби трех тысячелетий, тот в невежестве глубоком день за днем живет на свете». Но ресурсный Манхэттен вполне может и измотать. Поэтому отправляться туда следует с определенной целью. Экспедиции в музеи должны быть спланированы.
Например, танцоры с самого первого дня работы видят себя в отражении зеркал студии, и это часто единственно привычный для них способ восприятия себя и человеческого тела вообще. Мне хочется, чтобы они открыли для себя и другие. Это в особенности актуально для танцоров, недавно пришедших в мою труппу и еще незнакомых с моей работой. Я веду их в Метрополитен-музей, чтобы поделиться с ними тем, что задело какие-то струны в моей душе и, надеюсь, заденет и в их душах.
Одну из таких вылазок я начала с зала, где выставлен трехтысячелетний памятник кикладской цивилизации – тончайшие фигурки людей со скрещенными руками (этим образом завершается моя первая постановка). Затем мы отправились в Африканское крыло, где находятся деревянные статуи плодородия с их чересчур развитой нижней частью тела, сидящие на корточках. Они натолкнули меня на идею танца на корточках
В таком состоянии сознания весь мир становится музеем, а вы – его владельцем.
Профессиональные музыканты также могли бы многое рассказать о потайных ресурсах окружающего нас мира. Они постоянно путешествуют во время гастролей, и музыка для них – это универсальный язык. Если они по-настоящему умеют слушать, то знакомство с новой культурой становится для них сродни походу в музей. Так, Антонин Дворжак после посещения в 1887 году Айовы пишет свое самое знаменитое произведение – симфонию № 9 ми минор «Из Нового Света». Джазовый пианист Дэйв Брубек отправляется в 1958 году в турне по Ближнему Востоку и Индии, где встречается с народной музыкой, не укладывающейся в привычный тактовый размер 4/4. Результат – необыкновенный коммерческий успех его альбома
Неважно, где вы живете. Если у вас есть цель, то любое место можно превратить в музей. Если вы жаждете красоты и отдохновения от забот, сходите в местную картинную галерею или прогуляйтесь по лесу. Хотите хаоса и ярких эмоций – отправляйтесь в приемное отделение скоропомощной больницы или на автовокзал. Нужна информация – ее полно в документах из библиотечного архива. Интересно понаблюдать за людьми, испытывающими напряжение, – зайдите в отделение полиции или послоняйтесь вокруг стройплощадки. Торговый центр, блюз-клуб, молочная ферма, открытое поле – все это достойно посещения, если у вас есть ясная цель. Мир принадлежит вам.
Глава 7
Случайности не случайны
Наиболее креативные люди, которых я знаю, принимаясь за работу, всегда имеют план. Они знают, чего хотят, знают, как это сделать, и знают, что делать, если работа не ладится.
Но существует очень тонкая грань между разумным планированием и чрезмерным планированием. Никогда не позволяйте планированию мешать естественному движению.
Я не знаю никого, кто планировал и готовился к каждому проекту так, как делает это фотограф Ричард Аведон. Перед съемкой портрета он уже знает, какая камера ему понадобится, какая пленка, какой реквизит и фон. Все распланировано, ничего не упущено. В отличие от многих других фотографов Аведон даже настаивает на предварительной встрече с тем, кого собирается снимать. Но все эти подготовительные операции заканчиваются, как только клиент входит в студию. С этого момента верх берут инстинкт и творческое чутье. У Аведона нет готовой идеи будущего фото, но он знает, какие чувства оно должно будет вызывать. Да, он планирует наперед, но не настолько далеко, чтобы не заметить чуда, когда оно явится. Однажды он снимал Чарли Чаплина – за день до того, как великий комик навсегда покинул Америку. Чаплин был заметно раздражен. Он упрямо отказывался проявлять хоть какие-то эмоции, устремив на фотографа ничего не выражающий взгляд. Но в какой-то момент артистическое начало Чаплина взяло верх: он с помощью указательных пальцев изобразил над головой рога и, скорчив соответствующую гримасу, превратился в злого беса. Аведон был с самого начала настроен, что в портрете Чаплина должен присутствовать юмор. И будучи не менее упрямым и целеустремленным, старался вывести его из мрачного настроения. Когда на мгновение Чаплин ослабил контроль и превратился в смеющегося рогатого беса, Аведон сделал снимок. Конец фотосессии. Он получил, что хотел.
План похож на строительные леса вокруг здания. Пока ведутся наружные работы, леса необходимы, но работы переходят внутрь здания, и леса убирают. Так я представляю себе планирование. Оно должно быть продуманным и основательным, чтобы запустить процесс и сделать его стабильным, но не должно вмешиваться, когда вы перешли к внутренней шлифовке произведения. На этапе шлифовки и совершенствования планы не нужны.
В этом для меня самый большой парадокс творчества: чтобы сделать творчество привычкой, нужно знать, как к нему правильно готовиться. В то же время одна лишь подготовка и планирование не приводят к успеху: только оторвавшись от первоначального плана, вы сумеете вдохнуть жизненную силу в свой труд.
Когда я работала над балетом
Это решение было настоящим везением, но я ожидала его, потому что искала концовку. В тот момент я почувствовала благодарность к Всевышнему, пославшему мне фрагмент, который слил весь танец воедино. Это не было спланировано заранее. Это был подарок свыше. Но в то же время я чувствовала, что этот подарок я заслужила.
Творческие импульсы невозможно спланировать. Необходимо принять как данность внезапно меняющийся ландшафт, изменение плана, случайную искру озарения – и видеть в них удачу, а не преграду, мешающую следовать заранее разработанной схеме. Про тех, у кого творчество вошло в привычку, Уайт сказал так: «Они готовы к удаче».
Ключевые слова «готовы» и «удача» неотделимы друг от друга. Вам не повезет, если вы не будете готовиться, и нет смысла готовиться, если не заметите или отвергнете неожиданно возникшую блестящую возможность. Спортивный агент Марк Маккормак, в свое время один из самых могущественных людей в спорте и модельной индустрии, начавший карьеру с череды удачных находок – звезд гольфа Арнольда Палмера, Гари Плейера и Джека Никлауса, однажды сказал: «Да, должен признать, мне везло. Но я видел свою удачу и был к ней готов, тогда как многие не заметят ее, даже если она ущипнет их за нос».
Некоторых раздражает сама мысль о везении. Признавая участие случая в своем творчестве, мы как бы соглашаемся, что наши шедевры и триумф не совсем наши, и в какой-то степени принижаем свой успех. Я говорю: будьте выше этого. Мир так создан. Везение в творчестве – признак вашего мастерства.
Открытие резины – прекрасный пример того, как много зависит от удачи. В 1839 году Чарльз Гудьир после многолетних экспериментов заходит в магазин. Там он случайно разливает принесенную с собой смесь каучука и серы на раскаленную плиту и обнаруживает, что вместо того, чтобы расплавиться, как патока, смесь обугливается, как кожа, превращаясь в сухой пружинистый материал, сохраняющий гибкость почти при любой температуре. Гудьир назвал этот процесс «вулканизацией», и резина почти в любом привычном нам виде проходит через него. Это, пожалуй, одна из самых прославленных «случайностей» в истории промышленности. Конечно, Гудьир ее таковой не считал, и я с ним согласна. Он активно занимался поиском прочной резины. Он постоянно экспериментировал и потому был открыт для удачи. Кроме того, хотя этот случай мог произойти с каждым, только человек с открытым умом мог понять важность того, что произошло в магазине. А чтобы повторить опыт в лаборатории, были необходимы все его знания и мастерство. Случай с горячей плитой, как заметил Гудьир, имел смысл только для того, «чей ум был готов сделать выводы», кто «упорно продолжал свои изыскания». Гари Плейер выразил этот принцип коротко: «Чем больше практикуюсь, тем удачливей становлюсь».
Быть готовым к удаче – это как получить голосовое сообщение: «Сегодня, между 9 и 17 часами, с вами случится что-то хорошее. Обеспечьте присутствие за рабочим столом (в студии, лаборатории, офисе) и не закрывайте глаза, чтобы не пропустить все».
Конечно, необходимо быть на месте, чтобы понять, что к вам пришла удача. По Гудьиру, «присутствие» на рабочем месте должно сочетаться с упорством: чем больше времени вы проводите за работой, исследуя, экспериментируя, тем больше шансов, что удача ущипнет вас за нос.
Вуди Аллен как-то сказал, что 80 процентов успеха в шоу-бизнесе зависит от того, как часто актер выходит на сцену. То же самое с удачей: в 80 процентах случаев, чтобы встретить ее, нужно дать ей возможность застать вас на месте. Мои танцоры могут исполнить в студии лучший танец в своей жизни, но, если меня там не будет, чтобы это засвидетельствовать, случится то же, что с вошедшим в поговорку падающим деревом в лесу[3]. Этого никто не увидит.
Гений рекламы Фил Дьюзенберри сделал карьеру креативного директора, сумев сократить расходы «Дженерал Электрик». Компания хотела унифицировать всю свою рекламу, для чего требовалось создать некий объединяющий слоган. В день презентации перед руководителями компании Дьюзенберри чувствовал, что придуманный им слоган не совсем подходит. Это была концепция «Мы делаем вещи, которые делают жизнь лучше…» или что-то в этом роде, но она казалась слабой. Тогда он разложил на столе несколько слоганов и начал переставлять в них слова, как делаю я, когда играю с монетками. В конце концов слова выстроились во фразу: «Мы приносим хорошее в жизнь». Увидев ее, Дьюзенберри сразу понял: это то, что он ищет. Было ли это случайностью или везением? Мог бы кто-то другой увидеть красоту этого слогана? Мог бы кто-то еще играть со словами? Он был готов упорствовать в своих поисках, и его упорство было вознаграждено.
Хочется, конечно, верить, особенно вначале, что творческий процесс не подчиняется никаким правилам. Планирование позволяет упорядочить хаотичный процесс создания чего-то нового, но, если оно заходит слишком далеко, вы сохраняете status quo, а творческое мышление занято лишь тем, чтобы выйти из положения, которое вы сами же и создали. Поэтому важно видеть разницу между разумным и чрезмерным планированием.
За годы работы я многое осознала на не самом положительном личном опыте. Поняла, что, если следовать заранее определенным курсом, можно наткнуться на подводные камни. Я начинала карьеру в мире, где танец жил за счет благотворительности, где мое финансовое обеспечение зависело от грантов. Я стала знатоком по части написания заявок на их получение, в которых нужно было точно указывать, на что я собираюсь тратить деньги – начиная с музыки или лицензий на ее использование и заканчивая пошивом костюмов. Ничего нельзя было упустить. В результате чрезмерное планирование вошло в привычку. Поскольку я люблю держать обещания, у меня развилось стойкое сопротивление переменам. Моя приверженность подготовительным мероприятиям и ритуалу мешала оторваться от плана.
Однако работа в реальном мире в конце концов показала, что я не права. Я увидела, что чрезмерное планирование может быть таким же пагубным, как и полное его отсутствие.
С чрезмерным планированием связана эмоциональная ложь, под покровом которой ситуация воспринимается неадекватно: кажется, что все под контролем, что вы продвинулись дальше, чем есть на самом деле, что уже давно покинули дом, хотя еще не вышли за дверь.
Когда я только начинала думать о написании этой книги, мне пришла в голову мысль назвать ее «Как не строить планы». Это название пришлось по вкусу внутреннему еретику. Мне хотелось, чтобы люди уяснили: планирование – это еще не все, излишняя организованность может быть недостатком, может загнать вас в угол, сковать цепями и в результате уменьшить шансы на удачу. Чтобы повезло, нужно проявлять большую терпимость к неопределенности. Составляйте план только до какой-то черты. Даже великие военные стратеги от Сунь Цзы до Клаузевица советовали поступать так: какую-то часть битвы пусть планирует противник.
Давайте рассмотрим факторы, которые могут пустить под откос ваш тщательно продуманный план.
Когда я готовлюсь к работе над проектом, из меня вылезает боевой генерал. Я мобилизую все свои силы: тщательно собираю свой «взвод», начиная с танцоров и заканчивая техперсоналом. Если этого не сделать, планирование будет недостаточным.
Но люди иногда подводят. На каждого, кто может вдохновить и подтолкнуть в правильном направлении, найдется другой, кто «не вернулся из боя» – потому что оказался ненадежным или просто тормозил вас вместо того, чтобы раскрывать. Неважно, как хорошо вы готовились, все может пойти наперекосяк в любой момент: танцоры получают травмы, кто-то из ваших родных и любимых заболевает, у кого-то творческий срыв, в то время как вы пытаетесь преодолеть свой собственный. И здесь вы должны суметь внести коррективы и работать в существующих условиях, а не бороться с ними. Возможно, вам даже удалось немного вбить гвоздь, но теперь он погнулся, и, как бы сильно вы ни стучали по нему молотком, толку не будет.
Если слишком полагаться на других, даже если это процесс, при котором тесное сотрудничество неизбежно, можно сделаться настоящим лентяем. Не поймите меня неправильно – я люблю тех, с кем работаю. В отличие от труда художников или писателей-одиночек, мой невозможен без коллектива, команды. Меня больше нет на сцене, я не танцую. Мои танцоры – это мои сотрудники, наша команда – композиторы, музыканты, костюмеры, осветители. Нет более счастливого человека, чем я, когда с улетной сценографией в студию приходит Санто Локуасто – совершенно чудесный художник-постановщик, с которым я работаю не один десяток лет. Но я никогда не буду думать: «Слава богу, сценография Санто спасла мой балет».
Чтобы не зависеть от актеров, кинорежиссер Милош Форман выработал собственный стиль, который их сильно раздражал. Он не показывал им весь сценарий. Не давал репетировать. Не позволял вносить свои коррективы. Он просто давал команду включить камеры и велел говорить слова снимаемой сцены. Актерам такой подход страшно не нравился, они чувствовали себя неподготовленными, под постоянным контролем – и именно так и было на самом деле. Обязанность режиссера – никому не позволять вмешиваться в повествование, и, по мнению Формана, актеров это тоже касалось. Только он отвечает за то, какой должна быть большая картина. Он должен помнить о ней постоянно, неважно, какие задачи будут поставлены перед исполнителями в тот или иной момент. Нужно, впрочем, отметить, что такой подход себя оправдал: троим актерам, снявшимся в его фильмах, присудили премию «Оскар». Так что усилия Формана определенно принесли им удачу.
Еще одна ловушка – убежденность, что, прежде чем сделать следующий шаг, необходимо довести все до совершенства здесь и сейчас. Вы не начнете вторую главу, пока первая не будет написана, переписана, отточена, изменена, изучена под микроскопом и отшлифована, как красное дерево. Вы не погрузите кисть в краску, пока не соберете все краски, которые только можно вообразить, для создания проекта. Я знаю, насколько важна хорошая подготовка, но в начале процесса такой перфекционизм – это, скорее, прокрастинация. Вам нужно просто взять и начать.
Когда-то я думала, что все препятствия в достижении большей творческой эффективности исчезли бы, если бы у меня были все необходимые ресурсы: собственная студия, своя труппа, свой театр и достаточно денег, чтобы круглый год платить танцорам и нанимать лучших специалистов. Но я поняла, что справедливо как раз обратное: ограничения – это дар, избыток всего – проклятие. Я присутствовала при подготовке достаточного количества фильмов, чтобы убедиться, что изобилие и раздутый бюджет могут приносить вред.
Хороший менеджер знает, что в бизнесе никогда не наступает момент, когда цели и ресурсы находятся в идеальном равновесии. Нет идеального баланса между количеством принятых заказов и запасом товаров, которым вы располагаете. Нет соответствия между расходами и доходами, одно всегда опережает другое. Ваши сотрудники всегда хотят больше денег, больше ресурсов, большего вложения капитала, чем вы способны дать. Всегда будут звонки, на которые вы не будете успевать отвечать, или документы, которые не сможете обработать. Хороший менеджер понимает это инстинктивно, поэтому он никогда не планирует, исходя из некоего идеального плана, который не может быть выполнен по определению. Просто готовность начать – это лучше, чем ожидание идеальной готовности.
Когда я готовила свою первую семиминутную танцевальную композицию (была исполнена в зале 1604 в Хантерском колледже Нью-Йорка в 1965 году), у меня не было ни денег, ни декораций, ни музыки, ни хорошей сцены. Насколько это существенные ограничения? Первые пять лет моя хореография, по сути, шла под сопровождение тишины. Тем не менее эти плачевные условия заставили меня найти свою собственную стезю. Однажды Диззи Гиллеспи, говоря о влиянии Луиса Армстронга на развитие джаза, сказал: «Не было бы его – не было бы меня». Те же чувства испытываю я, говоря о своих предельно скудных ресурсах тех лет: не было бы лишений – не было бы вдохновения, ни тогда, ни сейчас.
Даже Джордж Баланчин, создавший очень комфортное пространство с неограниченными ресурсами для «Нью-Йорк Сити балет», любил считать, что работает в стесненных условиях. Когда кто-то спросил его, как он творит, он ответил: «В соответствии с трудовым законодательством». Он имел в виду, что может работать, только когда его танцоры находятся в зале не более 55 минут, после которых следует обязательный пятиминутный перерыв. У Баланчина было все, что необходимо хореографу: своя труппа, свой театр, свой оркестр (!), свои богатые спонсоры. Но даже у него были ограничения: он работал «с милостивого разрешения» профсоюза танцоров. Как говорят очевидцы, он действительно следовал всем правилам и предписаниям.
Помните, когда решите постонать в очередной раз по поводу руки дающей: неважно, насколько ограничены ваши ресурсы, – их достаточно, чтобы начать. Наш самый ограниченный ресурс – это время. Но не нужно думать, что время – враг творчества. Тикающие часы – наш друг, если заставляют идти вперед с большей настойчивостью и страстью. Найдите мне писателя, который считает, что перед ним целая вечность, и я покажу вам писателя, который не пишет. Так же и с деньгами, которые я поставила на второе место, как наиболее ограниченный ресурс. Нам хочется верить, что количество и качество нашей работы значительно возрастут, если мы сможем позволить себе все, что захочется. Но я сталкивалась с творческими людьми, чей талант иссякал, как только у них появлялось достаточно денег на счету. На каждого, кого деньги наделили силой и желанием работать, найдется другой, кого деньги сделали лентяем. Насущная необходимость будет оставаться источником вдохновения.
Творить – значит играть и создавать новое в пределах знакомых форм. Желание установить как можно больше правил для формы, прежде чем начинать с ней работать, понятно. Но лучше просто выбрать форму, которая подходила бы не только вам, но и вашей конкретной идее.
Роман, для которого не удается найти продолжение, возможно, лучше переделать в рассказ. Соответственно, рассказ, сюжет и герои которого имеют большой потенциал для развития, лучше расширить до романа. Сценарий, в котором диалоги трескучи, но лишены мощного визуального компонента, мог бы стать хорошей одноактной пьесой. В портрете с тончайшей прорисовкой черт, но искаженной цветовой гаммой, возможно, спрятана скульптура, которая рвется наружу.
Поэты сталкиваются с этим постоянно из-за множества существующих стихотворных форм. Если верлибр освобождает, то хайку концентрирует. От сонета до вилланеллы, от рондо до секстины – одни формы ограничивают поэта, другие заставляют его петь.
Например, секстина, очень странная форма, пришла к нам от поэта XII столетия – французского трубадура Даниеля Арно. Она состоит из 39 строк: шесть строф по шесть стихов каждая с посылкой в конце – дополнительным трехстишием. Эта форма нерифмованная. Слова, являющиеся заключительными для строки в первой строфе, заканчивают строки и во всех следующих строфах, причем каждая новая строфа повторяет конечные слова предыдущей строфы в последовательности: 6–1–5–2–4–3. Удивительно, что такая архаичная и упрямая форма до сих пор существует – некоторые современные поэты заинтересовались ее самоуправляемой структурой. Уистен Хью Оден, например, попробовал написать секстину
Сонет имеет очень ясную структуру – 14 строк, пятистопный ямб (в английском языке; в русском – пяти– и шестистопный. –
В отличие от звучания своевольной секстины длина и рифма сонета приятны на слух и оставляют свободу для лингвистических и тематических экспериментов. Достаточно прочитать 154-й сонет Шекспира, чтобы убедиться в его красоте и широких возможностях, не выходящих за пределы формы. Разницу между сонетом и секстиной можно сравнить с рыбалкой, на которую можно взять сеть или водолазный колокол. Обе эти вещи предназначены для использования в воде, но водолазный колокол – это жесткая неприступная конструкция, которая может привлечь внимание только очень любопытной рыбы. Сеть же гибка и обширна – она идеально подходит для ловли рыбы.
Однажды я потратила шесть недель на репетиции с 16 танцорами под ужасную музыкальную композицию под названием
Какие бы причины ни подталкивали вас взяться за проект – меркантильные или возвышенно благородные, они должны быть ясными и не обремененными чувством долга. Обязанность – довольно хлипкая основа для творчества, куда прочнее и надежнее страсть, мужество, инстинкт и желание сделать что-то великое.
Другая ошибка планирования – пытаться достичь цели, имея неподходящий для этого материал. Я этим грешила. Я была одержима созданием квартета, но на репетицию однажды явилось только три танцора. Внутри я кипела от злости: «Это несправедливо!» Я была настолько зациклена на идее квартета, что совершенно не была готова работать с тремя артистами. Целый день коту под хвост! В конце концов здравомыслие одержало верх, и я вынуждена была признать, что работа, в которой не предусмотрена возможность травмы танцоров, – плохо организованная работа. А ведь травмы в нашей среде не редкость. Это все равно что, устраивая свадьбу на открытом воздухе, не учесть, что может пойти дождь. Решение в этом случае одно – поставить тент!
Мне потребовалось много времени, чтобы принять это. Я склоняюсь к оптимистическому развитию событий и игнорирую закон Мерфи, который гласит: «Если есть вероятность того, что какая-нибудь неприятность может произойти, она обязательно произойдет». Но я научилась адаптироваться к меняющимся ситуациям и планировать соответствующим образом. Я сказала себе: если непременно нужен квартет, кроме четверых танцоров нужно иметь еще как минимум двоих дублеров. Если кто-то получит травму и не сможет танцевать, у меня будет замена, и квартет не разрушится.
Все эти ошибки: слишком полагаться на других, ожидать идеальных условий, излишне тщательно разрабатывать структуру, чувствовать себя обязанным закончить начатое, работать с неподходящим материалом – губительны для творчества. Любая из них может перечеркнуть все ваши усилия.
Забавно, но во времена, когда я считала себя умудренной опытом и всезнающей, я совершила все эти ошибки одновременно. Это было в 1999 году, когда «Нью-Йорк Сити балет» – школа Баланчина – пригласил меня у них что-нибудь поставить.
Мне стоило услышать сирену воздушной тревоги, когда Питер Мартинс, художественный руководитель, великодушно отдал в мое распоряжение всю труппу: «Можете задействовать любого танцора, выбрать любое время для репетиций, любого музыканта».
Имея в своем распоряжении великолепных танцоров из «Сити балет», я обратилась к одному позднему произведению Бетховена, которое мне всегда очень нравилось, – Сонате для фортепиано № 31 ля-бемоль мажор, опус 110. Возможно, это был не лучший мой выбор. В конце концов, в моем распоряжении был оркестр мирового класса, готовый исполнять любое произведение из репертуара западной классики, а я говорю: «Спасибо, мне не нужен оркестр, мне нужен ваш пианист». Общеизвестно, что труппа «Сити балет» имеет «тихий шаг», то есть во время исполнения танца они не производят много шума на сцене. Этого трудно добиться, но в этом и заключается особенность подготовки балерин в «Сити балет», которые практически порхают над полом. Я полагала, что это позволит сольному исполнению на рояле быть услышанным, несмотря на то что собиралась задействовать ни много ни мало четырнадцать балерин. Предыдущий опыт использования бетховенского соло для фортепиано в балете говорил мне, что публике это нравится, она хочет его слышать.
Особенность «Нью-Йорк Сити балет» не в том, что там собраны лучшие танцоры мира, а в том, что их там много. Я была похожа на ребенка, попавшего в магазин игрушек. Я так восхищалась многими танцорами труппы – мне хотелось работать со всеми сразу! И я поставила нескольких ведущих артистов танцевать в ансамбле. Они сочли это унизительным. Они привыкли солировать, но при выбранном мной составе исполнителей звездных ролей на всех не хватало. Слишком много исполнителей и недостаточно музыки. Было бы куда разумнее поставить композицию для дуэта.
Что было еще хуже – звук большого количества двигающихся ног, как бы грациозно они ни переступали, заглушал музыку. На каждой репетиции я просила танцующих двигаться все тише и тише, пока это не стало дежурной шуткой. Ночами ко мне во сне являлся Баланчин, который смотрел на меня сверху и посмеивался. «Глупая женщина, – говорил он, – ты используешь Бетховена? Я никогда его не использовал. Я был слишком умен, чтобы использовать Бетховена. Он слишком, слишком хорош и неудобен, чтобы танцевать его музыку. А почему только рояль? Сколько раз я тебе говорил: используй чертов оркестр! Публика платит за него. Она хочет его слышать. Он делает балет грандиозным».
Итак, из четырех имеющихся две недели репетиций под тихий аккомпанемент сонаты были вычеркнуты. На смену пришла «громкая» композиция, которую не заглушали движения танцующих – бойкая и живая Симфония № 7 Бетховена.
Теперь мне надо было «пересадить» хореографию, сделанную для глубокой фортепьянной сонаты, в тело шумливой симфонии. Я видела, что выходит не очень хорошо. Но тут вмешалось чувство долга: как я могла просто взять и отбросить все, что мы уже успели сделать, ведь это означало обнулить две недели рабочего времени всей труппы – это целое состояние в денежном выражении. Я чувствовала себя обязанной людям, обеспечившим меня такими замечательными ресурсами.
Я просидела ночь, внося изменения в хореографию… и тут включился человеческий фактор – попытки создать балет на неподходящую музыку несколько поубавили энтузиазм танцоров. Теперь, на полдороге, пытаясь с новым музыкальным сопровождением этот энтузиазм возродить, я наткнулась на дефицит доверия.
Ко всему мне надо было понять, как функционирует большая труппа. Это был мой первый самостоятельный опыт подобной работы (за 10 лет до этого я ставила балет под музыку Брамса и Гайдна с Джеромом Роббинсом), и постепенно до меня стало доходить, что я очень мало знаю о вещах, которые ранее меня почти не интересовали. Я не умела составлять расписание репетиций. Я была не в курсе настроений среди танцоров: был разгар театрального сезона, днем они репетировали, а вечером выступали на сцене, поэтому было неясно, насколько терпимо они отнесутся к новой работе, с какой отдачей будут работать. Мне предстояло узнать все это в процессе. Неизвестность и неопределенность вносили свою часть напряжения.
Если этого мало, то еще я была раздражена и раздосадована условиями контракта с «Сити балет». Хореографы получают за свою работу зарплату, и моя после стольких лет упорного труда должна была быть одной из самых высоких в мире. Но в «Сити балет» так не платят. Все хореографы получают одинаковую зарплату вне зависимости от их регалий. Это называется «режимом наибольшего благоприятствования». Никто не лучше и не хуже. Я согласилась с условием контракта, но он, должно быть, подсознательно меня тревожил, потому что даже мой сын Джесси заметил это.
– Джесси, – спросила я его, – скажи мне, почему я работаю так много за такие малые деньги?
– Потому что ты платишь за возможность добиться огромного успеха на «Янки-стэдиум».
– Да, именно это я и делаю, – согласилась я. – Собираюсь добиться огромного успеха на «Янки-стэдиум».
Да, замахнуться до небес – в этом была моя самая опасная ошибка. Все, что я делала, было обусловлено желанием стать больше, круче, значительней. Я должна была заявить о себе. Я должна была сделать труппу другой. И все это я должна была сделать одним балетом. В какой-то момент, вконец зазнавшись (сейчас воспоминание об этом неизменно вызывает у меня приступ хохота), я попросила руководство компании выписать мне из Австрии знаменитого Карлоса Клайбера (симфония № 7 в его исполнении просто божественна) дирижировать на премьере. И руководство было настолько готово потакать всем моим прихотям, что даже сделало несколько телефонных звонков, чтобы отыскать неуловимого дирижера.
Я могла бы бесконечно перечислять все мелкие просчеты, сделанные за время подготовки к этому проекту, но уверена, что вы уже и так представляете себе картину. Когда в январе 2000 года состоялась премьера балета, он назывался
Через шесть недель был новый проект в Американском театре балета, что в районе Линкольн-центра. Уже пятнадцатый по счету для этой труппы. Условия ужаснее придумать было бы сложно. Казалось, руководство театра решило дать мне в полной мере прочувствовать разницу. Мне отпустили всего две недели на постановку – срок почти нереальный. Бюджет выделили минимальный. О времени репетиций вообще не упоминалось, только срок две недели. Если мне нужны солисты труппы, я должна поймать их в промежутке между репетициями и выступлениями. Единственная репетиция на сцене, на которой должно было пройти выступление, постановка света и примерка костюмов – на все про все полтора часа в день премьеры. В этот же день должна была состояться встреча с оркестром. Что-то еще можно добавить к теме об ограниченных ресурсах?
Оглядываясь назад, я понимаю, что это была идеальная ситуация для меня. Сжатые сроки, скудный бюджет, танцоры, которые не прибегут ко мне по первому зову, – все это вынудило меня действовать соответствующим образом. Обстоятельства требовали от меня полагаться только на собственные силы и тщательно продумывать план.
Весь подготовительный процесс, завершившийся постановкой балета
В таких стесненных условиях человеческий разум, как остроумно заметил Сэмюэл Джонсон о приговоренных к повешению, работает с потрясающей концентрацией.
Упражнения
Чрезмерное планирование – это попытка все контролировать. Это скучно, малореально и довольно опасно. Ощущение, что у вас все под контролем, дарит беспечность и благодушие, которые лишают творческую натуру важного качества – злости. В искусстве ты конкурируешь с самим собой, с прошлым, с будущим. Это зона боевых действий, где ты вначале выстраиваешь стратегию, а затем оцениваешь последствия, к которым она приводит.
Творчество – это акт неповиновения. Вы не подчиняетесь сложившемуся положению вещей. Вы подвергаете сомнению общепринятые истины и принципы. Вы задаете три метафизических вопроса, которые оспаривают привычную «житейскую мудрость».
1. Почему я должен подчиняться правилам?
2. Почему я не могу отличаться от других?
3. Почему я не могу сделать это по-своему?
Подобные вопросы задают себе все творческие люди, признают они это или нет. Каждый творческий акт – это также акт разрушения и отказ. Что-то необходимо отбросить, чтобы дать дорогу новому.
Все эти возвышенные цели далеки от вас в самом начале проекта. На этом этапе важно задать правильное направление своему природному бунтарству. Поэтому лезьте на рожон, рвитесь в бой – с системой, правилами, ритуалами, со сложившейся ежедневной рутиной.
В течение одного дня делайте все наоборот, дойдите до крайности, до того, что это будет вызывать отвращение и злость. Во всем, чем бы ни занимались. Поставьте все с ног на голову.
Вставая утром, пренебрегите заведенными утренними ритуалами. Если любите утреннюю зарядку (я ее тоже люблю), делайте упражнения в обратном порядке, или вдвое увеличьте их темп (о-хо-хо), или вдвое замедлитесь (бр-р-р). Такие перемены заставят мышцы работать по-новому, что, в свою очередь, будет стимулировать мозг.
Готовясь к работе, бросьте вызов установившимся ритуалам. Спросите себя: для чего мне нужен этот ритуал, что успокаивает и от чего защищает, какое состояние создает, в чем его благо? Задаваясь вопросами, отвечать на которые ранее не приходилось, вы заставляете «шестеренки в мозгу крутиться».
Принявшись за работу, проигнорируйте свой первый импульс и сделайте нечто противоположное тому, что подсказывает подсознание. Такого незначительного неповиновения может быть достаточно, чтобы перестроить работу мозга и открыть что-то новое.
Эти упражнения очень личные. Это борьба с самим собой, вызывающая гнев, эмоции, смятение, страсть. Их необходимо выполнять время от времени хотя бы для того, чтобы быть готовым бороться с большими преградами, которые всегда ждут вас во внешнем мире.
Иногда самым креативным шагом в бизнесе становится слом укоренившейся иерархической системы, для того чтобы заставить людей задаваться вопросом, почему они поступают так, а не иначе. Не могу представить возглавившего компанию руководителя, который сказал бы: «Все идет хорошо, мы ведь не разорились, ничего менять не нужно». Умный директор приходит «широкими шагами»: набирает свою команду, ставит новые цели. Другими словами, выбирает борьбу и немедленно начинает все менять.
Бетховен, один из самых «воинственных» творцов, не только бросил вызов музыкальной традиции, изменив наши представления о форме и масштабах симфонии и сонаты, но и изменил отношение общества к композиторам и музыкантам. До Бетховена к композиторам относились как к вышколенным слугам, они получали столько, сколько изволит заплатить их богатый патрон. Бетховен изменил положение вещей. Он требовал высокое вознаграждение за свое творчество и получал его. Он был одним из первых композиторов, кто обедал за одним столом с хозяевами, а не со слугами дворцов, в которых играл. Не думаю, что ему удавалось отстаивать свое достоинство без ощущения, что он находится в состоянии войны с людьми или обстоятельствами.
Жить в режиме боевых действий, конечно, могут не все, но все же следует кое-что добавить, говоря о «воинственном» настрое, особенно если какая-то сторона вашей творческой жизни вызывает беспокойство. Если что-то не получается в проекте, которым вы заняты, невозможно постоянно что-то подправлять в нем, прибегая к разного рода «костылям» и ухищрениям. Всякая доводка помогает лишь до определенного момента. Чтобы изменить что-то кардинально, нужна порой яростная и мощная атака.
Часто можно встретить такой подход в работах студентов, бросающих вызов своим учителям. Они инстинктивно чувствуют, что оценивать их будут по тому, на кого они осмелятся замахнуться. Чтобы освободиться от влияния, найти собственный голос, они лезут на рожон – вступают в открытую конфронтацию, а иногда и вовсе насмешничают над своими наставниками.
Победа в такой борьбе не гарантирована, но само упражнение принесет чувство освобождения.
Если бы судьба всегда ко мне благоволила, я каждый день жила бы и трудилась в своем идеальном мире. Очень редко мне удавалось поработать с танцорами на следующих условиях: я отдаю им свое время в обмен на их, мы не ставим перед собой финансовых или иных целей, нет никаких скрытых мотивов, кроме общей идеи и совместного творческого труда по воплощению ее в жизнь «в пустой комнате». Я зову эти простые условия «наш идеальный мир». Его основные правила:
1. Спокойствие.
2. Присутствуют только участники – нет наблюдателей.
3. Время принадлежит нам. Не стоит переживать, что вы будете выведены из игры или вам придется уйти на овертайм.
4. Цель лишь одна – пробовать.
5. Нет страха неудачи – мы не ставим целей, которых нужно добиваться.
6. Есть лишь одно обязательство – танцевать так, как нравится и хочется.
7. Мы развлекаем друг друга: я бросаю вызов им, они – мне.
8. Окончен день – окончена работа. Будет новый день – будет «пища».
Мой идеальный мир не существует, но построить его – моя цель. А каков ваш идеальный мир, каковы его принципы? Какие из них очень важны, а без каких можно обойтись?
Поразмыслив, вы, возможно, обнаружите, что не так уж далеки от идеальных условий.
Поделиться книгой: