Помоги проекту - поделись книгой:
„Госпожа Наталья Решетовская, брак которой с Александром Солженицыным был расторгнут 15 марта, 9 марта 1973 года сообщила в „Нью-Йорк Таймс“, что она в близком будущем опубликует отдельные главы мемуаров. Это ее полное право. Но она не уполномочена опубликовывать письма, которые ей направлял Александр Солженицын, корреспонденцию, которую он вел с другими лицами или материалы из его литературного архива. Александр Солженицын не давал ей на это полномочий. Как автор, Александр Солженицын категорически запрещает, основываясь на действующих во всех культурных государствах законах авторского права и защиты личности, публикацию подобных писем и соответствующих материалов. Соблюдение этого запрета должно быть поддержано применением правовых норм. Издатели и газетные редакции, которым все-таки мемуары г-жи Решетовской, а также письма и литературные материалы Александра Солженицына, могут быть предложены, должны быть предупреждены, что Александр Солженицын этого не потерпит.
Цюрих, 2 мая 1973 г.“
„“.Солженицын этого
Я подумала-подумала и несколько дней спустя написала швейцарскому адвокату Александра Исаевича:
„Уважаемый доктор Фриц Хееб!
Александр Исаевич Солженицын познакомил меня с тем „Разъяснением“, которое он сделал через Вас в газете „Нойе Цюрихер Цай-тун“ 14 мая 1973 года. Во избежание каких бы то ни было недоразумений в будущем, я убедительно прошу Вас прислать мне тексты тех статей законов об авторском праве и защите личности, на которых основывается данное Вами „Разъяснение“. Я прошу Вас об этом, чтобы руководствоваться соответствующими положениями при подготовке своих мемуаров к печати.
Не могу не выразить своего удивления по поводу того, что в такой культурной стране, как Швейцария, и в такой солидной газете, как „Нойе Цюрихер Цайтунг“, сделанное Вами „Разъяснение“ подано в малоприемлемой, с моей точки зрения, форме.
15 июня 1973 г.“
Мне на самом деле нужна была ясность: на что я имею юридическое право, на что — нет. Ведь теперь, когда мне оставалось надеяться только на себя в смысле своей реабилитации, становилось совершенно ясно, что мне необходимо публиковать свои мемуары. Я должна рассказать в них о жизни, которая забыта, которой для многих, да и для самого Александра Исаевича, как бы и не было вовсе…
Ответ от Фрица Хееба мне придет в конце июля и окажется весьма расплывчатым.
Таким образом, почва для публикации какой-то части моих мемуаров была подготовлена и морально, и юридически. На Западе даже подтверждено мое право на это! Тем лучше!
Знакомство с редактором издательства Агентства печати „Новости“ произошло у меня 18 июня. Был теплый солнечный день. Я готовила на балконе салат, ожидая АПНовцев, когда увидела перед собой Рогачева. На некотором расстоянии от него остановился полноватый мужчина среднего роста с портфелем в руках. Это был Константин Игоревич Семенов, которого Вячеслав Сергеевич представил мне как моего редактора.
Случилось не так, как мне хотелось. Редактором оказался мужчина, а не женщина, и русским, как позже выяснилось, он был только по отцу. Тогда я пожалела, что буду иметь дело с редактором-мужчиной, но позже поняла, что это к лучшему: мужчина мог служить как бы противовесом моей склонности к подчас излишнему выражению своих эмоций.
С Константином Игоревичем сразу же случились маленькие приключения. Сначала он споткнулся о порог, а потом провалился в еще не испробованном новом шезлонге. „Это Вы всегда так гостей встречаете?“ — спросил он совершенно спокойным раскатистым голосом, сидя прямо на земле. Произошло это под нашей раскидистой яблоней, в тени которой я подготовила место для беседы: складной низкий столик, шезлонг и два складных креслица.
Здесь мы и совещались. Разговор шел о прочитанных редактором главах, которые он посчитал „литературно написанными“, но требующими доработки. Потом — о содержании всей вещи, о ее рамках; о том, что уже написано, что — нет.
Мне же больше всего хотелось понять, почему АПН заинтересовалось моими мемуарами. Если они думают, что я намерена чернить своего героя, то ошибаются. Я хочу постараться просто воспроизвести нашу жизнь, показать ее такой, какой она была. Константин Игоревич весьма красноречиво уверял меня, что ничего другого от меня и не требуется. Интересна не только судьба Александра Исаевича, но и моя, вообще нашего поколения. Мало кто сохранил столько писем, как это сделала я. Эти письма — лучшие документы эпохи. Личность Солженицына интересует многих, а потому воспоминания его жены не могут не вызвать большого интереса.
Константину Игоревичу хотелось бы прочесть еще что-нибудь мое, кроме тех глав, что были напечатаны в „Вече“.
Пока я накрывала на стол на закрытой веранде, Семенов просмотрел не совсем еще законченное „Тихое житье“ и „Молодожены“. Нашел, что это тоже интересно, но поработать над этим следует еще.
За обеденным столом Константин Игоревич очень удивил меня рассказом, что учился у моего дяди Валентина Константиновича Туркина — брата моей мамы и отца Вероники! Он понял это, когда прочел в сноске к моей главе „Преддверие“, что моя двоюродная сестра Вероника — дочь Валентина Константиновича Туркина.
Став студентом Киноинститута сразу же после войны, Константин Игоревич даже бывал частенько у моего дядюшки дома, был выделен им из числа других студентов ВГИКа. Это происходило в то время, когда я училась в аспирантуре МГУ и тоже бывала у дяди. Возможно, мы когда-нибудь даже встретились там?
Константин Игоревич стал тут же вспоминать всевозможные высказывания кинодраматурга Туркина, его шутки во время лекций… Это неожиданное обстоятельство протянуло между нами какую-то ниточку, чуть-чуть породнило, вызвало у меня больше доверия.
Оба — и Константин Игоревич, и Вячеслав Сергеевич, — стали уговаривать меня подписать договор на издание книги. И… уговорили. Сдать рукопись Константин Игоревич предложил мне 18 ноября 73-го года. Это было бы символично: 18 ноября 1962 г. вышел „Один день Ивана Денисовича“! Всего… 5 месяцев? Это очень мало. Ведь о тюрьме у меня еще почти ничего не написано, да и многое другое незакончено. Сошлись на 6-ти месяцах. 18 декабря я должна сдать первый вариант рукописи. Дальше возможны доработки, исправления.
Прикинули общий возможный объем книги. Остановились на 14 печатных листах. Сколько я хочу получить за печатный лист? Я посчитала, что им лучше знать.
— А сколько заплатили Александру Исаевичу за печатный лист, когда публиковали „Ивана Денисовича“? — спросил Константин Игоревич.
— 300 рублей.
— Вот мы Вам столько и заплатим.
Речь зашла о названии. Я предложила скромное: „Записки жены“. Не понравилось.
— Вот и другое, — сказала я, — „Обгоняя время“.
И договор был подписан на книгу под этим заглавием.
Естественно, что с этого дня я с головой ушла в работу над книгой. Первое время с редактором виделась лишь изредка. То, что он говорил мне, а иногда и писал, не вызывало у меня настороженности, — более того, располагало к нему. У меня создалось впечатление, что он сумел воспринять мое отношение к моему герою. А может статься, оно было и его собственным отношением к Солженицыну, не противоречащим моему. Чтобы не быть голословной, приведу выдержки из письма Семенова, написанного мне после прочтения глав „Молодожены“ и „Тихое житье“:
„Дорогая Наталья Алексеевна!
Не только с интересом, но и с величайшим вниманием прочитал — уже с карандашом в руках — „Молодоженов“ и „Тихое житье“. В целом — процентов этак на 90 — впечатление мое осталось прежним, равноположительным, оптимистическим. Если я буду больше говорить о недоработках, то лишь потому, что удачи исправлять не нужно, а недоделки стоит. У Вас есть, безусловно, все, чтобы книга получилась: и хороший глаз, и умная память, которая сама отбирает из массы впечатлений то, что нужно, и умение объективно взглянуть на вещи, и то, что в старину называли „хорошим слогом““.
Однако Константин Игоревич тут же замечает, что из моего изложения должны уйти: дилетантство, разбросанность и… „нечеткость мышления автора в отдельных моментах“. Он предлагает мне нестрого придерживаться хронологии, группировать однородные дела (например, о здоровье), а не по несколько раз к ним возвращаться. В этом он видел композиционную четкость и, вероятно, был прав.
Константин Игоревич считал, что мое имя само по себе дает мне моральное право на описание различных событий, а потому „нет надобности в документировании каждой малости“.
Кроме того, Константин Игоревич сделал постраничные замечания, о которых в письме написал, что они делаются „не для того, чтобы им слепо следовать, а для того, чтобы дать толчок Вашему собственному более пристальному вниманию к этим местам рукописи. Если Вы с чем-то не будете соглашаться, — заверял он меня, — милости прошу спорить как заочно, так и очно или же просто игнорировать. Я слишком верю в Вашу светлую голову, чтобы не полагаться в таких случаях на Ваше безмерно лучшее знание описываемого, Ваш вкус и чутье. И вообще смотрите на меня, как всего лишь на представителя будущих читателей, которым, как и прочим категориям человеков, тоже свойственно заблуждаться“.
Из постраничных замечаний к „Тихому житью“ было, например, такое:
„Не забывайте, что необычность работы Александра Исаевича в эти годы состоит не только в затворничестве и „подпольности“, а в бескорыстности в самом высоком смысле этого слова. Адский труд с очень малой надеждой на то, что Александр Исаевич увидит его опубликованным при жизни; Четыре года уродов“ с почти ясной уверенностью, что „ребенок“ родится мертвым!»
Подчас Константин Игоревич высказывал свежие мысли, находил удачные формулировки, которые я охотно принимала. Так, например, он очень хорошо выразился о той роли, которую играли Зубовы для моего мужа в период «Тихого житья». Пока что, кроме меня, Зубовы были чуть ли не единственными читателями всего того, что было написано Александром Исаевичем в ссылке, которую они с ним разделили. Они, как выразился Семенов, «заменяли Александру Исаевичупрактически все остальное человечество, до которого, еще неизвестно, дойдет ли, не дойдет ли голос писателя». Отсюда — такая тяга к переписке с ними, потребность делиться всем и вся. Даже о «Шарашке» он изредка писал им, зашифровывая ее под «Семью Тибо», которую он якобы медленно и внимательно читает.
Советы, которые давал мне Константин Игоревич, свидетельствовали о богатом редакторском опыте и несомненном редакторском таланте. Но особенно важным и успокаивающим было то, что на том этапе работы над книгой я ощущала его как своего союзника. А потому обидно было, что «вечевцы» не допускали мысли, что редактирование может не быть тенденциозным, направленным против Александра Исаевича. Я же, казалось, убеждалась все больше, что они были неправы. Совесть моя была спокойна, и я увлеченно работала то на даче, то в Рязани, а то и в Москве, живя по несколько дней у Веры Ивановны Винницкой.
В августе, уступив «Борзовку» Александру Исаевичу, я жила в Рязани. Писала. Но и недостатка впечатлений у меня не было. В середине месяца ко мне впервые в Рязань приехал редактор. Приехал он вместе с Вячеславом Сергеевичем, который в тот же день уехал, а Константин Игоревич на 2–3 дня устроился в гостинице.
Вячеслава Сергеевича интересовали фотографии, которые могли бы послужить иллюстрациями к будущей книге. Втроем просмотрели мою коллекцию, отобрали то, что показалось подходящим. Рогачев взял с собой несколько готовых снимков, с которых предполагалось сделать репродукции, несколько негативов. Константину Игоревичу казалось почему-то, что Вячеслав Сергеевич чересчур торопится с фотографиями. Но, как покажет будущее, даже при такой предусмотрительности Рогачева, не все окажется с фотографиями ладно, ибо никакого специального художественного редактора, о котором говорил Константин Игоревич, выделено нам не будет (разве что для обложки русского издания).
Работали с К. И. Семеновым мы у меня дома. Я ежедневно ездила за ним в гостиницу в Солотчу и отвозила его туда вечерами.
Познакомившись со всем мною написанным, с перепечатанными материалами из многочисленных папок и вообще со всем моим архивным «хозяйством», Константин Игоревич сказал мне, что если в ГБ Солженицыным занимаются даже 30 человек, то я —
Стиль работы у нас выработался такой: прочитав мною написанное, причем довольно большой кусок, Константин Игоревич наговаривал свои соображения на магнитофон, чтобы мне не нужно было их записывать и чтобы я смогла слушать их в его отсутствие. При этом он много курил и очень, очень много говорил на самые различные темы. Для него это было своеобразным отдыхом от работы. Мне же это было чаще всего лишним, несмотря на занимательность его рассказов. Я была слишком уперта в
В числе прочего я дала Константину Игоревичу прочесть мое «Забытое». Он нашел, что фактически оно является конспектом почти всей моей будущей книги, исключая период, когда мой муж стал известен.
Мы с редактором наметили количество и названия глав, коих оказалось одиннадцать. Я не могла не оценить некоторые его подсказки при подборе названий: «Московская прописка», «Марфино и Маврино», «Иван Денисович на воле», «Тема или талант?». Жалею лишь, что приняла его заглавие для самой последней главы — «Перекрестки».
В тот приезд Константина Игоревича мы работали в основном над военными главами. Я сама понимала, что у меня написано слишком много о военном времени (целая самостоятельная книга!), а потому прислушивалась к совету Константина Игоревича в отношении Таисии Захаровны — Саниной мамы. Он написал мне буквально следующее: «Об истории гибели Таисии Захаровны нужно писать очень мало, очень осторожно, сконцентрировав все в одном абзаце». И объяснял это тем, что это может быть неправильно истолковано «каким-нибудь Дитрихом Штейнером». Он имел в виду ав- | тора той отвратительной статьи в журнале «Штерн». И уж, конечно, не подозревал, что роль Дитриха Штейнера возьмет на себя сам Александр Исаевич.
Нашу совместную с редактором работу в тот раз прервало одно непредвиденное событие. Незадолго до обеда, где-то часа в два, я вышла на звонок в дверь. Вошел незнакомый мужчина в черной одежде с малорасполагающим лицом. Он спросил, я ли Решетовскоя Наталья Алексеевна. Получив утвердительный ответ, пришедший сказал мне, что меня вызывает к себе представитель КГБ, приехавший из Москвы. Ему велено тотчас же доставить меня к нему, машина ждет во дворе. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Попросила немного подождать.
Вернувшись в комнату, где мы работали с Константином Игоревичем, я сказала ему о непредвиденном «приглашении».
— И часто к Вам обращаются? — спросил он.
— В первый раз.
На черной «Волге» меня доставили в гостиницу. Препровождавший поднял меня в лифте на какой-то этаж и подвел к номеру, который оказался номером «люкс». Дверь открыл очень интеллигентного вида мужчина средних лет, в очках, больше похожих на пенсне. Он был в штатском. Пригласил зайти в одну из комнат. Усадил в кресло и сообщил, что органам Государственной Безопасности стало известно, что у Солженицына есть книга «Архипелаг ГУЛАГ», что в связи с этим допрашивались люди в Ленинграде и что они показали на меня: будто бы у меня хранится рукопись «Архипа» — а не «Архипелага»! — глядя при этом на меня очень многозначительно.
Под названием «Архип» был засекречен нами «Архипелаг ГУЛАГ». Так называли его те немногие, кто о нем знал.
«Архип»… Ленинград… Невольно сразу подумалось о Воронян-ской, жившей в Ленинграде и в свое время вместе со мной печатавшей эту рукопись и называвшей ее, как и мы с мужем, «Архипом».
Мне стало ясно, что меня не шантажируют, что об «Архипелаге» действительно узнал КГБ. Значит, бессмысленно было отвечать так, как я имела обыкновение это делать, когда у меня спрашивали даже близкие мне люди, что это за «Архипелаг ГУЛАГ»: это общее название всего того, что написано Александром Исаевичем о лагерях. Кстати, в одну из наших встреч Александр Исаевич сказал мне, что фактически существование «Архипелага» уже не является, собственно, тайной. И все же то, что Госбезопасности известно об «Архипелаге», явилось для меня ударом. Если теперь станет известно полностью и его содержание — за этим может последовать все что угодно, и уж во всяком случае мне не избежать полной, окончательной разлуки с Александром Исаевичем, с мыслью о которой я все еще никак не могла примириться.
Представитель КГБ спрашивает меня, в чем содержание «Архипелага». Даже если бы я печатала его не пять с половиной лет назад, а полгода, содержание этой книги не перескажешь!..
— Но это действительно страшное произведение? — спрашивает меня московский представитель. — У нас есть такие сведения.
Вместо ответа я расплакалась. Ведь муж всегда считал, что «Архип» — это его голова!
Взяла себя в руки. Слезами не поможешь…
— Вот Вы говорите, что печатали «Архипелаг». А Вы понимаете, что можете понести за это ответственность? — продолжил представитель КГБ.
— Я ничего не боюсь. После того, как потеряла в жизни главное.
Мой собеседник сказал, что он в курсе всего, что читал все мои судебные речи и что они произвели на него очень сильное впечатление.
Снова вернулись к содержанию «Архипа».
— Так все-таки о чем он?..
Я сказала, что это произведение о лагерях. В нем — все, что было известно Александру Исаевичу о лагерях.
— Но он при жизни не собирался его печатать. Называл даже срок — через 30 лет. А кроме того, — пытаюсь защитить Александра Исаевича, — он считает «Архипелаг ГУЛАГ» лишь
Представителя КГБ интересует, действительно ли рукопись находится у меня.
Тут я предложила ему немедленно ехать'Ко мне домой.
— Я открою Вам все мои «тайники» и Вы убедитесь, что у меня ее нет.
— Да что там
— Земля? Да в ней ничего нельзя хранить. Каждую весну ее всю заливает во время паводка.
Меня спросили, знает ли кто-нибудь об этом вызове в КГБ. Я ответила, что поставила в известность моего редактора, который как раз приехал ко мне сюда в связи с работой над моей книгой.
Мой собеседник невольно выразил досаду, но тут же разрешил позвонить домой и сказать, что я скоро буду.
В отношении того, что готовится моя книга, представитель КГБ проявил полную осведомленность.
…Господи! Вот я и разведена со своим мужем! И все равно с меня не спускают глаз! Почувствовала себя будто в стеклянной клетке. И это чувство родилось во мне даже независимо от того, что, как заметил и сказал мне позже один рязанский знакомый, за моим домом в Рязани в то время велось непрерывное наблюдение.
Когда я вернулась домой, редактор признался мне, что запомнил номер машины, на которой меня увезли, когда машина проезжала мимо окна: «На всякий случай!»
А мне было в какой-то степени даже приятно, что есть человек, который волей-неволей оказался свидетелем только что случившегося, а потому, естественно, я могла с ним поделиться и тем, о чем был разговор. Это было тем более приятно, что я никому, даже Александру Исаевичу, не собиралась рассказывать об этом, хотя с меня не только не была взята расписка, но даже и устной просьбы о неразглашении не последовало.
Во второй раз моя работа с редактором была прервана по весьма грустному, но неизбежному поводу. Я вынуждена была перевозить двух своих тетей в пансионат для престарелых людей,
Константина Игоревича оставила вдвоем с магнитофоном да с сотнями страниц моей «Войны». Когда я, вернувшись, прослушала все, что наговорил на магнитную ленту Константин Игоревич, то вполне отдала ему должное. Советы его были, как всегда, умными, дельными и доброжелательными не только по отношению ко мне, что для
Я так расхваливала автомобильный маршрут из Рязани в «Бор-зовку», что Константин Игоревич соблазнился и предложил мне себя в компаньоны. Но не для того, однако, чтобы заехать в «Борзовку», ибо там 18 августа меня должен был ждать Александр Исаевич,
Так и было сделано. Погода нам благоприятствовала, и потому путешествие удалось. Проезжая «Борзовку», чтобы отвезти Константина Игоревича на станцию «Нара», я сказала своему спутнику, что, несмотря ни на что, свидания с Александром Исаевичем для меня всегда праздники и что такое праздничное настроение я ощущаю и сейчас.
Каково же было мое недоумение, мое разочарование, когда, приехав в «Борзовку», я нашла там вместо самого Александра Исаевича два письма от него, помеченные 16-м августа, да заявление в правление дачного кооператива с просьбой переписать дачу на меня.
Казалось бы, вот она, фактическая реализация оговоренного условия нашего добровольного развода! Но я не только не ощутила никакой радости, но, напротив, в сердце закралась тревога, которую никак уж не могли рассеять Санины письма.
Так я прожила в «Борз о в ке» до последних чисел августа. Чтобы не пропустить какие-нибудь события, если они произойдут, систематически слушала западное радио. Поначалу ничего тревожного не было. Потом услышала, что дал пресс-конференцию по международным вопросам академик Сахаров и что на нее отозвались 40 наших академиков, послав в «Правду*- письмо, осуждающее поведение Сахарова. Еще позже услышала, что 27 августа начались заседания городского суда по делу В. Красина и П. Якира. Но имени Солженицына в западных передачах пока не произносилось.
Все это время я усилено работала над тюремно-лагерными главами.
Наконец, 29 августа я услышала по западному радио об интервью, которое дал Солженицын корреспондентам газет „Ассошайтед Пресс“ и „Монд“. Тон интервью испугал меня. Передали, что корреспондент „Ассошайтед Пресс“ сказал, что в сравнении с прошлым интервью весны 1972 года Солженицын выражался более остро, даже саркастически. Приводились выдержки. Так, было о письмах с угрозами… О том, что его предупреждали о возможности покушения на его жизнь в форме автомобильной катастрофы. То и другое он связывал с КГБ, заявив, что „..Гни один волос~с“ Иоей головы или с головы любого члена моей семьи не может упасть без ведома или одобрения КГБ».
Но говорил он не только о себе. Коснулся и общих вопросов. Заявил, что свобода личности терпит в Советском Союзе урон. Здесь было и о Сахарове, и о процессе Якира и Красина, и о непреклонности генерала Григоренко…
Солженицын заявил, что в случае его смерти, его исчезновения или лишения свободы сразу же вступит в силу его литературное завещание и начнет публиковаться основная часть его трудов, от опубликования которых он воздерживался все эти годы.
Можно себе представить, как встревожило меня всё это и с каким трепетом и нетерпением ждала я приезда Александра Исаевича в «Бор-зовку». Но до 1 сентября оставалось еще два дня. Очень хотелось поделиться с кем-нибудь понимающим своими тревогами. И я поехала на дачу к Кобозевым (они снимали ее в Узком, тогда еще не вошедшем в территорию Москвы). Николай Иванович был плох, никого не принимал, но для меня, как всегда в последнее время, было сделано исключение.
Рассказав обо всем Николаю Ивановичу, я, возомнившая, что, заключив договор на книгу с АПН, приобрела некоторую силу, спросила его:
— Николай Иванович, подскажите мне, как примирить Александра Исаевича с государством?..
— Боюсь, что это уже невозможно, — грустно ответил мне Кобозев.
Однако эта мысль меня не оставляла. А вдруг смогу?
Наступил сентябрь. Дни шли, а Александра Исаевича все не было.
Он не приехал в «Борзовку» ни в один из обещанных дней с 1 по 5 сентября. Не приехал и 6-го. Я больше ждать не могла, уехала в Рязань. Уехала вовремя. Дома меня ждало известие о плохом состоянии тети Нины. В последний раз проведывала ее в интернате для престарелых. 9-го она умерла, 11-го ее похоронили на небольшом погосте среди степи. Сообщила об этом Сане телеграммой. Ведь ушла из жизни та тетя Нина, которая в самые тяжелые лагерные годы скрупулезно собирала и каждый месяц отправляла ему посылки со всем, что он заказывал, учитывая его прихоти и капризы, а порой и балуя своими вкусностями. «Вы заботитесь обо мне как родная мать»2, — написал он ей после получения очередной посылки. Даже в ссылку, где Саня имел зарплату и способен был сам себя прокормить, тетя Нина, вопреки его запретам, хоть ко дню рождения, но посылала свои пирожки и домашнее печенье.
Позвонил мне Саня 15 сентября. Сказал, что мою телеграмму с сообщением о тети Нининой смерти он получил только накануне: его не было в Москве. А в день кончины тети Нины он был в «Борзовке», где рассчитывал меня встретить, так как предупредил об этом l-ro сентября телеграммой, что на несколько дней задерживается. Спросил, получила ли я телеграмму. Нет, не получила. Согласился увидеться в «Борзовке» в предложенные мною в записке дни, то есть в 20-х числах сентября.
На сердце стало немного спокойнее. Можно было сосредоточиться только на работе над книгой и пока больше ни о чем не думать.
Очень кстати пришелся в те дни совершенно неожиданный для меня приезд Ильи Соломина — в прошлом того сержанта, который возил меня весной 1944-го года на фронт. Его приезд был тем приятнее, что ко мне приехал мой «персонаж» и, главное, свидетель двух очень важных моментов в жизни моего мужа: окружения в ночь с 27 на 28 января 1945 года в Восточной Пруссии и его ареста 9 февраля 1945 года. В результате я взяла у Ильи самое настоящее интервью, заставив его все наговорить мне на магнитофон.
Очень сожалею, что при сокращении моей книги вся история с окружением была изъята. Сожалею тем более, что это дало возможность в будущем толковать то самое окружение ложно3.
Илья поделился со мной своей недавней обидой на Саню. Будучи в Москве (Соломин жил в Одессе), он как-то ему позвонил и попросил о встрече. Но Саня, полагавший, что Илья был втянут Вероникой4 в сотрудничество с одним из авторов «американской» биографии Солженицына, будучи недоволен в связи с этим и самой Вероникой, сказал ему, что вряд ли им теперь нужно видеться.
Поделиться книгой: