12 шагов к состраданию

Карен Армстронг

12 шагов к состраданию

Посвящается Эми Новограц

Karen Armstrong

TWELVE STEPS TO A COMPASSIONATE LIFE

Copyright © 2010 by Karen Armstrong

© Ястребов Г.Г., перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие к русскоязычному изданию

Книгу Карен Армстронг, которую вы держите в руках, нет нужды предварять рассуждениями о том, насколько важна тема сострадания – уже первые страницы самого текста убедительно демонстрируют насущность этого бесценного качества, без которого мы как биологический вид и цивилизация не сможем ни выжить, ни добиться подлинного процветания. Доктор Армстронг, превосходно знакомая со всеми основными пластами человеческой культуры – от древнегреческой драматургии и истории ранних религиозных традиций до телеиндустрии двадцать первого века, приводит достаточно свидетельств, чтобы осталось предельно мало интеллектуальных сомнений в актуальности темы.

Важно, однако, отметить уникальную ценность книги для русскоязычного читателя. До недавнего времени литературы, посвященной теме сострадания, на русском языке было практически не найти – немногочисленные издания со словом «сострадание» в названии в основном относились к категории эзотерики, религии или популярной психологии и не пользовались большим авторитетом. Несколько международных бестселлеров, посвященных развитию сострадания и любящей доброты, оказались практически невостребованны русскоязычным читателем и до сих пор пылятся на полках – можно надеяться, не в силу нашего природного бессердечия: просто до недавних пор массовая культура мало говорила с нами о примате сострадания и о том, что оно может быть не только абстрактным идеалом, но и практическим принципом, в котором можно упражняться день за днем.

Времена меняются; знакомясь с темами осознанности, светской этики, экологической ответственности и психологической саморегуляции, мы начинаем понимать, что и качества сердца, включая сострадание, поддаются целенаправленному развитию. Мы также смутно чувствуем: сострадание, как ничто иное, должно и может стать деятельной силой, определяющей нашу социальную жизнь: там, где мы раньше по привычке предпочли бы отвернуться или выразить осуждение, под влиянием милосердия может проявиться естественное желание помочь, поддержать и даже исправить социальные системы, которые ведут к напрасному страданию как среди людей, так и среди животных. На фоне этого постепенного пробуждения невозможно не порадоваться и повторной публикации этой сравнительно молодой, но уже ставшей классикой книги.

В новом русскоязычном издании книге возвращено исходное название – «Двенадцать шагов к состраданию». Система двенадцати шагов (к свободе от зависимости), которую доктор Армстронг использует в качестве шаблона, известна русскоязычной аудитории меньше, чем общемировой, но здесь достаточно знать, что исходные шаги представляют собой стройную систему реабилитации и изменения привычных моделей поведения. Такое же прикладное назначение имеют и шаги к подлинному состраданию, перечисленные в данной книге. Она не должна оставаться для нас простым сборником интересных фактов о роли сострадания в истории; ее задача – привести к глубокому изменению сознания и в конечном итоге – нашей общественной культуры. В связи с этим нам как читателям важно снова и снова возвращаться к тексту, делиться им с другими людьми (в мире создано немало основанных на книге клубов, где люди вместе разбирают главу за главой) и находить практические способы усвоения идей сострадания.

Как участник международного движения Устава сострадания (вокруг которого вращается все содержание книги), я рад в перспективе также пригласить русскоязычных читателей к знакомству с многообразием электронных материалов, которые посвящены самому Уставу и его применению. Среди этих материалов (в том числе доступных на русском языке) – и методологические руководства на основе данной книги, и основанные на ней онлайн-курсы, и сборники аудиомедитаций, которые позволяют упражняться в сострадательном мышлении. Также разнообразна и активность международного движения, выстроенного вокруг Устава; она включает в себя и создание «городов сострадания», и многообразие благотворительных проектов, и распространение информации о древней истории Золотого правила и о том, насколько важно сделать его ключевым элементом всех культурных процессов, в которые мы вовлечены. При этом мы и сами должны задуматься о том, как привнести информацию о сострадании в культуру, которая нас окружает, используя свои уникальные таланты.

В 2009 году, выступая на «Саммите мира» в Ванкувере, Далай-лама сделал решительный прогноз: «Мир спасут западные женщины». Среди многочисленных женских голосов современного гуманизма – Джоан Халифакс, белл хукс, Джоан Читтистер, Джоанны Мэйси, Шэрон Зальцберг, Джейн Гудолл и многих других – мудрый голос Карен Армстронг звучит особенно громко. Смелость в обсуждении темы сострадания и неистребимой человечности, красной нитью проходящая через все ее книги, в данном труде выражена наиболее явно, причем так, чтобы мы могли не просто вдохновляться величием сердца мастеров прошлого, но и развить подлинную доброту в самих себе. Пусть издание и чтение этой книги поспособствуют тому, чтобы каждый из нас стал настоящим оплотом милосердия, а «городом сострадания» стал каждый город на Земле.

Буддийский монах досточтимый Лобсанг Тенпа

Предисловие

С желанием улучшить мир

В ноябре 2007 года я узнала, что получила премию. Каждый год частный некоммерческий фонд TED (Technology, Entertainment and Design), организующий конференции по «ценным идеям», награждает людей, которые, по его мнению, принесли миру пользу, а если им помочь, принесут пользу еще большую. Среди лауреатов были бывший президент США Билл Клинтон, биолог Эдвард Уилсон и английский кулинар Джейми Оливер. Лауреату вручают 100 000 долларов и предлагают высказать одно пожелание об изменении мира к лучшему – пожелание, реализации которого фонд будет способствовать.

Я сразу поняла, чего хочу. Одна из главных задач времени состоит в строительстве глобального сообщества, основанного на взаимоуважении. И, как известно, религия в данном случае – фактор проблематичный. С одной стороны, все верования видят в сострадании критерий подлинной духовности; все говорят, что через сострадание мы соприкасаемся с Трансцендентным (Богом, Брахманом, Нирваной, Дао). В каждом веровании есть своя версия Золотого правила. Это правило может формулироваться в отрицательной форме: «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе». Или в положительной форме: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Более того, все религии утверждают: делать добро нужно не только единоверцам, но и всем, включая врагов. С другой стороны, многие люди не воспринимают религию как цитадель сострадания. Я сбилась со счета, сколько раз в лондонском такси разговор с шофером принимал следующий поворот: он спрашивал, чем я занимаюсь, а в ответ на объяснения категорически замечал, что от религии – сплошные войны. Да, непосредственная причина конфликта – это часто жадность, зависть и властолюбие, но прикрываются-то они часто религиозной риторикой. Вообще религию сплошь и рядом используют в злых целях. Террористы оправдывают ею зверства и убийства, которые нарушают ее же базовые принципы. В Католической церкви папы и епископы отказываются прислушаться к страданию множества женщин и детей, всерьез заняться проблемой сексуальных домогательств со стороны священников. Некоторые религиозные лидеры напоминают светских политиков: поют дифирамбы собственной деноминации, на чем свет стоит ругают конкурентов, а милосердию не уделяют внимания даже в форме благотворительности. В их речах редко говорится о сострадании, все больше о вещах вторичных: сексуальных нравах, рукоположении женщин, догматических нюансах. Создается впечатление, что для них основной критерий истинной веры состоит не в Золотом правиле, а в определенной позиции именно по этим вопросам.

В сострадательном голосе религии мир нуждается как никогда раньше. Опасная поляризация возрастает. Мы наблюдаем тревожный дисбаланс власти и богатства, а в результате растущий гнев и болезни, отчуждение и унижение. Они прорываются в терактах, от которых плохо всем. Мы участвуем в войнах, которые не в состоянии ни выиграть, ни прекратить. Секулярные по своему происхождению споры (например, арабо-израильский конфликт) обрели религиозный оттенок. У обеих сторон возникает ощущение, что сражаются они за что-то «священное», – отсюда жесткость, неуступчивость, неготовность к прагматическим решениям. Вместе с тем электронные средства массовой информации создали неожиданно тесные узы между нами. Страдание и нужда отныне не ограничены дальними уголками земного шара. Когда рынки падают в одной стране, эффект домино идет по всему миру. Сегодняшние события в Газе и Афганистане завтра отзовутся в Лондоне и Нью-Йорке. Мы стоим и перед лицом экологической катастрофы. В ситуации, когда у маленьких групп все больше и больше возможностей для разрушения – возможностей, которыми ранее располагали лишь государства, необходимо глобальное применение Золотого правила: обращайтесь с другими народами так, как хотите, чтобы обращались с вашим собственным. Если наши религиозные и этические традиции не ответят на этот вызов, они не пройдут испытание временем.

Поэтому на церемонии награждения в феврале 2008 года я попросила представителей фонда TED помочь мне в создании и пропаганде Устава сострадания, который был бы подписан представителями основных верований и напомнил о том, что есть главное в религии и нравственности. Этот Устав стал бы противовесом экстремизму, нетерпимости и ненависти. При всех нынешних разговорах о противостоянии религий очень важно показать: несмотря на существенные различия, в данном вопросе мы согласны, а значит, можем протянуть друг другу руки и вместе трудиться ради мира и справедливости.

В Интернете был создан специальный многоязычный сайт,[1] посвященный Уставу: на иврите, арабском, урду, испанском, английском и других языках. В обсуждении проекта приняли участие тысячи людей со всего света, а их замечания были представлены Совету Совести, в который входили известные представители шести верований (иудаизма, христианства, ислама, индуизма, буддизма и конфуцианства). В феврале 2009 года они собрались в Швейцарии для составления окончательного варианта Устава. Вот что получилось в результате.

Принцип сострадания лежит в основе всех религиозных, этических и духовных традиций, призывая нас всегда относиться ко всем другим людям так, как мы хотели бы, чтобы относились к нам. Сострадание побуждает нас неустанно работать, чтобы облегчить страдания наших ближних, чтобы убрать себя из центра своего мира и поставить туда другого и чтобы уважать нерушимую святость любого человека и относиться ко всем без исключения людям на основе абсолютной справедливости, равенства и уважения.

Необходимо также в общественной и частной жизни последовательно и решительно воздерживаться от причинения страданий. Действовать или говорить с досады, проявлять шовинизм или корысть, выхолащивать, эксплуатировать или отказывать кому-либо в осуществлении его основных прав и подстрекать ближних к ненависти и клевете в отношении других, будь это даже наши враги, – все это является отрицанием нашей общей человечности. Мы признаём, что не сумели жить в сострадании и что некоторые из нас даже еще более увеличили бремя человеческих страданий во имя религии.

Поэтому мы призываем всех мужчин и женщин:

• поставьте сострадание в центр морали и религии;

• вернитесь к древнему принципу: всякое толкование Священного Писания, порождающее насилие, ненависть или презрение, незаконно;

• следите за тем, чтобы молодежь получала достоверную и почтительную информацию о других традициях, религиях и культурах;

• поощряйте позитивную оценку культурного и религиозного разнообразия;

• последовательно развивайте сострадание к страданиям всех людей, даже если среди них есть и наши враги.

Нам необходимо срочно превратить сострадание в светлую, сияющую и динамическую силу в нашем поляризованном мире. Уходя своими корнями в принципиальную решимость преодолеть эгоизм, сострадание может разрушить политические, догматические, идеологические и религиозные барьеры.

Родившееся в результате нашей глубокой взаимозависимости сострадание имеет важное значение для человеческих взаимоотношений и человечности. Это путь к просветлению, необходимый для создания справедливой экономики и мирного мирового сообщества.

Устав был обнародован 12 ноября 2009 года в шестидесяти точках по всему миру. Его поместили как в многочисленных синагогах, мечетях, храмах и церквях, так и в ряде светских институтов (например, пресс-клубе Карачи и сиднейской опере). Однако работы еще непочатый край. В данный момент у нас имеется более 150 партнеров по всему миру, которые совместно трудятся ради воплощения Устава в конкретные и реалистические действия.

Однако способно ли сострадание исцелить проблемы времени? И сколь реально оно в технологическую эпоху? Да и вообще, что стоит за этим понятием? В английском языке слово compassion («сострадание») часто путают со словом pity («жалость») и ассоциируют со слепой и сентиментальной благожелательностью: например, «Оксфордский словарь английского языка» определяет compassionate как piteous, piteable («жалостливый»). Такое понимание не просто широко распространено, но глубоко и прочно укоренилось в сознании. Показательный случай: недавно я читала лекцию в Голландии и специально подчеркнула, что «сострадать» – не синоним «жалеть». Однако, рассказывая об этой лекции, газета «Фолькскрант» передавала «сострадание» словом «жалость»! На самом деле, английское слово compassion происходит от латинских слов com («вместе, с») и pati («страдать») и предполагает «страдание вместе (с кем-то)». Сострадать – значит поставить себя на место другого человека, ощутить его боль как собственную, встать на его точку зрения. Именно потому сострадание так удачно выражается в Золотом правиле, которое призывает нас взглянуть в свое сердце и увидеть, что причиняет боль нам самим, а затем отказаться причинять эту боль при любых обстоятельствах кому-либо еще. Таким образом, сострадание можно описать как последовательный и принципиальный альтруизм.

Насколько нам известно, первым Золотое правило сформулировал древний китайский мудрец Конфуций. Когда его спросили, какому из его учений важно следовать «денно и нощно», он ответил, что это принцип шу (взаимности): «Не делай другим того, чего не желаешь себе».[2] По его словам, этот принцип красной нитью проходит через духовный метод, который он назвал Путем (Дао), и объединяет все его учения. Один из учеников Конфуция объяснял путь своего Учителя следующим образом: он есть не что иное, как совершение всего возможного ради других (чжун) и оглядка на других (шу).[3] Более удачный перевод понятия «шу» – «уподобление самим себе»: нельзя считать себя выше, чем окружающие, и необходимо денно и нощно соотносить свой опыт с опытом других людей. Этот идеал Конфуций называл словом «жэнь»: изначально оно означало «благородство» и «достоинство», но к его времени – просто «человечность». Некоторые исследователи полагают, что базовое значение здесь – «мягкость, податливость».[4] Однако Конфуций неизменно отказывался дать понятию «жэнь» четкое определение: по его словам, оно не соответствует однозначно какой-либо категории.[5] Узнать, что это такое, может лишь тот, кто в совершенстве его исполнил: для прочих оно останется загадкой. Человек, который постоянно следует жэнь, становится цзюньцзы, т. е. человеком зрелым.

Значит, сострадание и человечность неразделимы: настоящий человек исходит не из своекорыстных интересов, а из интересов других людей. Следование шу уводит в трансцендентную сферу опыта, поскольку преодолевается характерный для большинства наших поступков эгоизм. С этим согласился бы и Будда (около 470–390 до н. э.).[6] Он говорил, что отыскал в себе царство священного покоя – состояние, которое он называл нирваной, т. е. угасанием: былые страсти, желания и своекорыстие угасли подобно языкам пламени. Согласно учению Будды, нирвана – это совершенно естественное состояние, и достигнуть ее может всякий, кто будет следовать определенному образу жизни. Здесь важны четыре безмерных: майтри (любящая доброта – желание принести счастье всем живым существам), каруна (сострадание – решимость освободить всех существ от их боли), мудита (сопереживающая радость – радость относительно счастья других) и упекша (равностность – спокойствие, позволяющее любить все существа в равной мере и беспристрастно).

Сострадать – значит поставить себя на место другого человека, ощутить его боль как собственную, встать на его точку зрения

Таким образом, эти традиции согласны, что сострадание естественно присуще людям: именно в нем состоят подлинная человечность, подлинная реализация человеческой природы, а внимательность к окружающим выводит нас за пределы обычного эгоизма. Как мы увидим далее, три монотеистические религии пришли к аналогичным выводам. Тот факт, что мы находим один и тот же идеал во всех основных верованиях, означает, что он отражает нечто существенное в нашей природе.

Мы узнаем сострадание и восхищаемся им; оно было созвучно людям на всем протяжении человеческой истории. При встрече с человеком подлинно сострадательным мы ощущаем прилив душевных сил. Имена Элизабет Фрай (1780–1845), квакерки и реформатора тюремной системы в Великобритании, Флоренс Найтингейл (1820–1910), реформатора больничной системы, и Дороти Дэй (1897–1980), основателя «Движения католических рабочих», стали символами подвижничества. В патриархальном обществе этим женщинам удалось претворить идеал сострадания в практическую, действенную и устойчивую силу, хотя мир о сострадании был готов забыть. Или взять Махатму Ганди (1869–1948), Мартина Лютера Кинга (1929–1968), Нельсона Манделу (р. 1918), Далай-ламу XIV (р. 1935). Чем объясняется их огромная популярность? Мне кажется, во многом – желанием людей видеть среди руководителей деятелей более сострадательных и принципиальных. Или совсем другого рода феномен: культ покойной принцессы Дианы: в 1997 году ее смерть была воспринята почти как национальное бедствие. Значит, при всех неоднозначных моментах биографии ее теплое и душевное отношение к людям воспринималось как приятный контраст более холодному и безличностному поведению общественных деятелей.

Между тем общество отнюдь не лучится состраданием. Капиталистическая экономика до мозга костей пронизана конкуренцией и индивидуализмом и всячески поощряет ставить себя на первое место. Со своей эволюционной теорией Чарльз Дарвин (1809–1882) показал нам природу, у которой, выражаясь словами Теннисона, «багровы и клыки, и когти». Биолог Герберт Спенсер (1820–1903) полагал, что все живые существа вовлечены в жестокую борьбу, в которой выживает наиболее приспособленный, – какая уж там буддийская любовь или «мягкость» жэнь! Со времен Томаса Гексли (1825–1925) сторонники эволюционной теории считали альтруизм проблематичным – ведь он не укладывается в представления дарвинистов. Нынешние же позитивисты, видящие в науке единственное мерило истины, полагают, что наши гены полностью эгоистичны и мы запрограммированы преследовать собственные интересы, чего бы это нашим конкурентам ни стоило. С их точки зрения, мы просто не можем не ставить себя на первое место.

Альтруизм выставляют иллюзией и благочестивой грезой, совершенно не отражающей истинного положения дел. В лучшем случае это «мем»: блок культурных идей, символов и обычаев, колонизировавший наши умы. Счастливая осечка естественного отбора, она оказалась полезным механизмом выживания для homo sapiens, поскольку группы, научившиеся сотрудничать, лучше осваивали ресурсы.[7] Однако этот «альтруизм», полагают скептики, есть лишь видимость, за которой скрывается своекорыстие. По мнению Эда Уилсона, «альтруист» хочет награды для себя и своих ближайших родственников. «Его хорошее поведение расчетливо, причем часто сознательно расчетливо, а его маневры исходят из сложных санкций и требований общества». Для такого «альтруизма» характерны «ложь, притворство и обман, включая самообман, поскольку убедительнее всего актер, который верит в то, что играет».[8]

Без сомнения, эгоизм глубоко присущ человеческой природе. Он уходит корнями в эволюционное прошлое, к рептилиям, выбравшимся из первобытной слизи примерно 500 миллионов лет назад. Эти существа помышляли только о выживании. Их мотивы сводились к механизмам, которые англоязычные неврологи называют четырьмя «f»: поесть (feeding), подраться (fighting), убежать (fleeing) и, деликатно выражаясь, воспроизвестись (f***). Эти стимулы превратились в быстродействующие системы, благодаря которым рептилии могли безжалостно соперничать за еду и безопасное убежище, а также сохранять свои гены. Таким образом, наших предков-рептилий интересовали только статус, власть, контроль, территория, секс, личная нажива и выживание. Homo sapiens унаследовал эти неврологические системы; они расположены в гипоталамусе у основания мозга и обеспечили выживание нашего вида. Они порождают эмоции сильные, автоматические и «все про нас самих».

На протяжении тысячелетий, однако, у людей развилась также новая кора (неокортекс) головного мозга – своего рода «новый мозг». В коре – средоточие способностей, благодаря которым мы размышляем о мире и себе и можем удерживаться от инстинктивных и примитивных страстей. Тем не менее четыре «f» продолжают во многом определять нашу деятельность. Мы запрограммированы на то, чтобы приобретать вещи, моментально реагировать на угрозу и бороться за выживание. Эти инстинкты носят подавляющий и автоматический характер. Они могут пересиливать более рациональные соображения. Если в саду, когда мы читаем книгу, внезапно появится тигр, мы почти наверняка вскочим и убежим. Вообще эти старые и новые элементы в нашей природе сосуществуют плохо: когда люди используют кору головного мозга, чтобы потакать древним хищническим инстинктам, последствия часто бывают фатальными. К примеру, мы создали способные уничтожать врагов военные технологии, которые представляют беспрецедентную угрозу для нас самих.[9]

Правы ли позитивисты в своем скепсисе насчет сострадания? Багровые клыки и когти были заметны большую часть ХХ века, и уже дают о себе знать в XXI веке. Сострадание же – птица столь редкая, что многие люди теряются: как себя вести? Сострадание даже вызывает явную неприязнь: показательны споры вокруг Терезы Калькуттской (1910–1997). Мы видим, сколь сложно было относительно простой женщине, изо всех сил старавшейся служить страдающим беднякам, найти путь сквозь лабиринт современной политики, лабиринт мира, запутанного и коррумпированного. Озлобленность некоторых ее критиков обнаруживает не только безжалостность современного дискурса – мол, чистеньких нет, но и глубочайшую антипатию к сострадательному этосу, сопряженную с желанием изобличить любое проявление его как «ложь, притворство и обман». Создается впечатление, что в наши дни многие предпочтут быть правыми, а не сострадательными.

Впрочем, люди не распрощались с учениями, которые призывают к принципиальному и бескорыстному сопереживанию. Даже отец позитивизма Огюст Конт (1798–1857), который, кстати, изобрел слово «альтруизм», считал, что сострадание вполне совместимо с научной эрой. Хотя он жил во времена страшной революции в Европе, он верил и надеялся, что наступит просвещенный социальный порядок, при котором сотрудничество между людьми будет основано не на насилии, а на собственной внутренней склонности к всеобщей любви.

Никакие своекорыстные расчеты не могут соперничать с этим социальным инстинктом ни в широте интуиции, ни в смелости и упрямстве замысла. Да, благожелательные эмоции в большинстве случаев наделены меньшей внутренней энергией, чем эгоистические. Однако они обладают тем прекрасным качеством, что социальная жизнь не только позволяет им расти, но и стимулирует их почти в безграничной степени, непрестанно обуздывая то, что им противостоит.[10]

В отличие от Э. Уилсона, О. Конт не считал сострадательное поведение расчетливым и лицемерным. Напротив, он соотносил благожелательные эмоции с эстетикой и был убежден, что их прекрасное качество обладает особой силой.

Самые древние из дошедших до нас произведений homo sapiens показывают, что мы изобрели искусство в то же время (и во многом по сходным причинам), что и религиозные системы. Новая кора головного мозга сделала нас существами, ищущими смысл, остро осознающими сложность и трагедийность нашего положения. И если мы не находим в себе некоего высшего смысла, то легко впадаем в отчаяние. В искусстве, как и в религии, мы обретаем мягкость и податливость, открытость для другого, качественно меняемся. Древнейшие наскальные рисунки, оставленные нашими палеолитическими предками в южной Франции и северной Испании (около 30 тысяч лет назад), почти наверняка имели ритуальную функцию. С самого начала искусство и религия шли рука об руку. Эти фрески и надписи наделены эстетической силой, которая поныне завораживает посетителей. Изображения животных, на которых охотились древние обитатели нашей планеты, обладают способностью вызывать священный трепет; да, охотник стремится в первую очередь добыть пищу – первую из четырех «f», но его агрессия смягчается нежностью и сопереживанием по отношению к зверю, которого ему приходится убить.

Видение, вдохновлявшее пещерных художников тысячи лет назад, может быть сродни тем видам духовности, что и в наши дни встречаются в охотничьих сообществах.[11] Членов этих племен беспокоит, что для выживания надо убивать зверей, которых они считают друзьями и покровителями. Свою тревогу они выражают в обрядах, исполненных уважения и сочувствия к добыче. Например, в пустыне Калахари, где дерева мало, бушмены пользуются легким оружием, которое лишь царапает поверхность кожи, но стрелы смазаны ядом, который очень медленно убивает жертву. Охотник должен оставаться вместе со своей жертвой до самых последних ее дней: плакать, когда она плачет, вздрагивать, когда она дрожит, и символически входить в ее смертные муки.

Современные антропологи, этологи и неврологи исследовали, как в животном и человеческом мозге развивались благожелательные эмоции, которые, по их мнению, делают наш образ мыслей более гибким, более творческим и более умным.[12] Еще в 1878 году французский анатом Поль Брока выяснил, что все млекопитающие наделены отделом мозга, который выглядит древнее новой коры головного мозга, но отсутствовал в мозге рептилий. Эту промежуточную область он назвал le grand lobe limbique.[13] Опираясь на данные изыскания, в 1950-х годах невролог Пол Маклин из Национального института психического здоровья США высказал гипотезу: позитивные эмоции – сострадание, радость, спокойствие и материнская привязанность – происходят не из гипоталамуса, как полагали ранее, а из лимбической системы, которую он расположил под корой головного мозга.[14] В 1960-х годах Роджер Сперри из Калифорнийского института технологии исследовал разницу между правым и левым полушариями мозга: левое полушарие рассуждает, объясняет и анализирует; оно занимается словами, различиями, точностью, причинно-следственными связями. Правое же полушарие проявляет чувства, плачет и реагирует на символы; с ним связаны искусство, музыка и более «мягкие», более «податливые» эмоции.[15] Поэтому создается впечатление, что более агрессивные инстинкты гипоталамуса сосуществуют с другими системами мозга, которые делают возможной эмпатию. А значит, мы биологически склонны не только к жестокости, но и к состраданию.

Появление теплокровных млекопитающих повлекло за собой эволюцию мозга, способного заботиться о других (и тем самым лучше обеспечивать выживание молодых особей). Поначалу эта забота пребывала в зачаточном состоянии, но на протяжении тысячелетий млекопитающие стали строить гнезда для малышей и научились поведению, которое больше способствовало здоровью и развитию. Впервые у живых существ возникла способность защищать и взращивать не самих себя, а кого-то еще. На протяжении миллионов лет эта стратегия оказалась столь эффективной в сохранении генофонда, что привела к эволюции еще более сложных систем мозга.[16] Очевидно, процесс был симбиотическим. Чтобы обрести эти новые навыки, мозг млекопитающих увеличивался; это означало, что дети стали появляться на свет раньше (чтобы пройти через родовой канал) и, соответственно, более беззащитными, более нуждающимися в защите и поддержке не только родителей, но и всего сообщества.[17] Особенно это относилось к homo sapiens, у которого развился очень большой мозг. Поскольку у матерей не было шерсти, младенцы не могли держаться за них: вместо этого мать часами держала ребенка в объятиях и носила его. Тем самым она отодвигала на второй план собственный голод, собственные нужды и желания, подчиняя их процессу, который уже был не автоматическим, но эмоционально мотивированным и в какой-то степени добровольным. Родительская привязанность обеспечивала выживание вида, помогала малышам расти, учила людей развивать другие союзы и дружеские отношения, чрезвычайно полезные в борьбе за выживание. Постепенно сформировалась способность к альтруизму.[18]

Кора головного мозга сделала нас существами, ищущими смысл, остро осознающими сложность и трагедийность нашего положения

Когда животные не подвергаются нападению и не поглощены поиском пищи, они расслабляются и становятся удовлетворенными. Начинает действовать регулирующая система: она уравновешивает системы, контролирующие реакцию на угрозу и голод. Поэтому появляется свободное время и возможность телу восстановиться. Раньше ученые считали, что этот покой – всего лишь результат отключения более агрессивных импульсов, однако выяснилось, что физическая релаксация сопровождается у млекопитающих глубокими и позитивными ощущениями мира, безопасности и благополучия.[19] Вызванные изначально материнским утешением эти эмоции активируются гормонами вроде окситоцина, который способствует чувству доверия и играет важную роль в развитии родительской привязанности.[20] Войдя в это мирное состояние, люди освобождались от тревоги, а потому могли яснее мыслить и иметь более свежее восприятие. По мере того как они обретали новые навыки и имели больше досуга, некоторые из них пытались воспроизвести это спокойствие в действиях и обрядах.

В семитских языках слово, обозначающее «сострадание», – «рахаманут» в постбиблейском иврите и «рахман» в арабском – этимологически связано со словом «рехем» (корень RHM) («материнская утроба»). Образ матери и ребенка – архетипическое выражение человеческой любви. Он напоминает о материнской привязанности, которая, скорее всего, и породила нашу способность к неэгоистичному и бескорыстному альтруизму. Очень может быть, что именно уча, наставляя, лелея, оберегая и взращивая свое потомство, люди научились заботиться о тех, кто не является их родственниками – забота, не основанная на холодном расчете, но пронизанная теплом. Мы, люди, сильнее зависим от любви, чем любой другой вид. Наш мозг эволюционировал к заботливости и потребности в заботе, причем до такой степени, что ему плохо в отсутствие этой ласки.[21] Материнская любовь включает любовь-привязанность; у нее есть мощная гормональная база, но она также требует «ежедневной и еженощной» самоотдачи и самоотверженности. Забота о ребенке пронизывает все действия матери. Хочется ей или не хочется, ей нужно ночь за ночью вставать, чтобы помогать плачущему младенцу, и день за днем присматривать за ним. Она учится преодолевать усталость и нетерпеливость, гнев и разочарование. Она остается привязанной к ребенку и после того, как он повзрослеет; более того, с обеих сторон отношения обычно прерываются лишь со смертью. Материнская любовь сулит не только счастье, но и горести; она требует выдержки, мужества и изрядной самоотверженности.

По опыту мы знаем, что люди ведут себя альтруистически не только по отношению к тем, кто носит в себе их гены. Конфуцианский философ Мэн-цзы (около 371–288 до н. э.) был убежден, что никто не лишен сочувствия к окружающим. Если вы увидите, как чужой ребенок свесился через край колодца, вы ринетесь спасать. И без всякого своекорыстия: ведь это не ваш сын и не ваша дочь; очень может быть, что вам не нужна и благодарность его родителей или восхищение собственных друзей. Нельзя также сказать, что вы спасли ребенка, чтобы вам не досаждали его крики. Да и для расчетов не было времени: сердце отозвалось моментально. Вообще, если кто-то в состоянии равнодушно смотреть, как ребенок вот-вот упадет в колодец и разобьется, с ним что-то глубоко не так. Пожарные бросаются в горящие дома, чтобы спасти неизвестных людей; спасатели рискуют жизнью, чтобы выручить альпинистов-любителей, попавших в снежную лавину; все мы слышали истории, как прохожий вытаскивал из воды тонущего человека («ничего героического… – я не мог поступить иначе»). Некоторые ученые объясняют подобные реакции зеркальными нейронами, расположенными в лобовых долях головного мозга: эти нейроны возбуждаются, например, когда человек видит, как кто-то сунул руку в костер. По-видимому, зеркальные нейроны передают эмпатию и дают нам ощутить боль чужого как свою собственную, хотя боль мы лишь наблюдаем.[22] Мэн-цзы учил, что этот естественный росток сострадания можно задавить – как можно и изуродовать собственное тело, но если усердно культивировать склонность к альтруизму, она обретет собственную динамическую силу.[23]

Все религиозные системы полагают, что нам под силу взращивать росток сострадания, о котором говорил Мэн-цзы. Нам под силу обуздывать древние механизмы рептильного сознания, которые ставят «я» на первое место. Люди всегда были готовы прилагать усилия для того, чтобы развивать какую-то природную способность. Без сомнения, мы научились бегать и прыгать, спасаясь от хищников, однако из этих базовых навыков впоследствии появились балет и гимнастика. Благодаря годам упорных тренировок люди научились передвигаться с неземной грацией и осуществлять спортивные достижения, немыслимые для неподготовленного тела. Мы изобрели язык, чтобы улучшить коммуникацию, а сейчас у нас есть поэзия, которая выводит речь на новый уровень. Аналогичным образом люди, которые совершенствуются в сострадании, проявляют новые способности ума и сердца. Они замечают: снова и снова стараясь протянуть руку другим, они могут переживать неизбежные страдания с безмятежностью, добротой и творческим подходом. Ум обретает большую ясность; удается существовать более полноценно.

Четыре «f» могущественны: они способны в один миг опрокинуть все наши попытки быть лучше и умнее. Однако мы – существа разумные, с развитой корой головного мозга, а потому можем брать на себя ответственность за поступки. Более того, мы обязаны защищать и себя, и окружающих от своих разрушительных инстинктов. Хотим ли мы давать волю рептильному мозгу, когда видим, что случается, когда ненависть и отвращение, жадность и мстительность овладевают целыми группами? В нашем разделенном мире сострадание – в наших собственных интересах! Однако обрести его непросто: требуются колоссальные усилия ума и сердца. «Мы сами должны стать теми переменами, которые хотим увидеть в мире» (Махатма Ганди). Нельзя ждать гуманной политики от правителей, если мы сами эгоистичны и злобны, жадны и пристрастны. Нельзя требовать, чтобы наши враги вели себя терпимее и миролюбивее, если сами не пытаемся преодолеть четыре «f». У нас есть врожденная способность как к жестокости, так и к состраданию. Мы можем педалировать те стороны наших религиозных и секулярных традиций, которые связаны с ненавистью, закрытостью и зашоренностью, или же те, которые призывают к равенству и взаимоуважению. Выбор за нами.

Часто спрашивают: «С чего начинать?» Для ответа на этот вопрос читателю предлагается программа, которая состоит из двенадцати шагов – по аналогии с двенадцатью шагами Анонимных Алкоголиков. Ведь по большому счету речь идет о дурных пристрастиях. Мы склонны к эгоизму. Мы не можем представить себя без наших любимых предрассудков и поводов для ненависти, наполняющих нас праведным негодованием. Как пьяницу тянет к бутылке, так нас тянет ощутить «хмель» удовольствия от «шпильки», если не пакости, в адрес ближнего. Тем самым мы самоутверждаемся. Мы заявляем миру о себе: вот я! От этой дурной привычки очень трудно отказаться. Поэтому, как и у Анонимных Алкоголиков, каждый новый «шаг» должен стать неотъемлемой частью жизни.

Первую версию «Двенадцати шагов» я написала как гибрид между видео и книгой, предполагая, что текст будет читаться в электронном виде. Печатное издание – нечто совсем иное. Есть возможность вникнуть в детали и глубже разобрать некоторые вопросы. В первом варианте я свела исторические экскурсы к минимуму и сосредоточилась на настоящем. Однако я ведь историк религии, и именно изучение духовности прошлого научило меня всему, что я знаю о сострадании. Я уверена: мы многое поймем о сострадании, вникая в религиозные традиции. Впрочем, оговорюсь: моя программа двенадцати шагов не требует от человека веры в определенные догматы или вообще в сверхъестественное. Я согласна с Его Святейшеством Далай-ламой: «Не столь существенно, религиозен человек или нет. Намного важнее, хороший ли он».[24] Лучшее во всех религиозных, философских и этических учениях основано на принципе сострадания.

Предлагаю читателю сначала пробежать глазами всю книгу целиком, чтобы уловить общий смысл, а затем вернуться к работе над первым шагом. Каждый последующий шаг строится на навыках предыдущего. Не пропускайте ни один из них: их последовательность неслучайна. Также не переходите к следующему шагу, пока предыдущий не станет неотъемлемой частью ежедневной рутины. Спешить некуда. Мирная и вселенская любовь в одночасье не появится. Нам, как говорится, сразу «вынь да положь»: немедленную трансформацию, немедленное просветление, да и вообще все немедленно. Именно с этим связана популярность телешоу, которые показывают, как в считанные дни обустроить сад или комнату, или создать новое лицо. Однако новое состояние ума и сердца быстро не развить; перемены идут медленно, потихоньку и постепенно. С каждым шагом от нас требуется все больше – но если вы будете следовать программе, то заметите, как начинаете видеть мир, себя и окружающих в ином свете.

Шаг первый

Узнайте о сострадании

Все двенадцать шагов окажутся образованием в самом глубоком смысле. Латинское понятие educere (основа английского понятия education – «образование») означает «выводить наружу»; данная программа предназначена для того, чтобы выявить наше сострадание – то сострадание, что, как мы уже увидели, потенциально присутствует в каждом человеке; так это сострадание станет исцеляющей мощью в нашей собственной жизни и в мире в целом. Мы пытаемся изменить свои отклики и сформировать умственные привычки, которые отличаются большим уровнем доброты и нежности и меньшим уровнем страха. Читать и узнавать о сострадании очень важно; однако этого недостаточно, ведь нельзя научиться водить машину, лишь изучая учебник по вождению: уйдет много времени, прежде чем навыки, о которых вы прочитали, станут частью натуры. Нельзя и научиться плавать, наблюдая у бортика бассейна, как плещутся другие: надо входить в воду и учиться держаться на воде. Так и с состраданием. Сведения о строении мозга и учении великих религий – вещь полезная, однако доколе мы не подчиним наши мысли и действия Золотому правилу, толку не будет.

Для начала предлагаю зайти на сайт www.charterforcompassion.org и в качестве символического знака преданности делу оставить голос в поддержку Устава сострадания. Этот Устав призывает к деятельному состраданию, а сайт поможет быть в курсе шагов, которые предпринимаются по всему земному шару. Однако следует иметь в виду, что Устав – документ совместный и не отражает специфики конкретных традиций. Вам же без конкретики не обойтись: учения, которые представляют собой лишь список директив, малоэффективны. Необходимы вдохновение и мотивация, затрагивающие не только «рацио», но и глубины сознания, эмоции в лимбической области мозга. Поэтому важно углубиться в собственную традицию, будь то религиозную или секулярную, – так призыв к состраданию станет не сухим учением, а чем-то близким и родным, связанным с глубинными мечтами, надеждами и страхами.

Миф – это то, что случилось однажды, но и то, что случается все время. Это вечная и всеобщая истина

В конце книги вы найдете библиографию, которая поможет глубже изучить собственную и другие традиции. Советую читать эти книги не только в одиночку, но и в компании, особенно если ваш товарищ тоже увлечен «двенадцатью шагами». Замечательно, если сформируется целая группа единомышленников – людей из разных религиозных и секулярных традиций: вы не только узнаете об этих учениях из первых рук, но и станете глубже понимать свою традицию. Имеет смысл вести собственную антологию отрывков или стихов, которые вас особенно вдохновляют, да и вообще делать заметки по ходу углубления в миф.

На понятии «миф» стоит остановиться, поскольку нынче его воспринимают слишком узко, подчас как синоним «вранья». Политик, уличенный в былом грешке, уверяет журналистов: «Это всего лишь миф». Имеется в виду: факты не соответствуют действительности. Однако в древности задача мифа состояла не в том, чтобы изложить исторический факт. Греческое слово mythos происходит от глагола со значением «замыкать, закрывать (глаза или рот)». Здесь есть связь с тишиной и молчанием, неясностью и мраком. Миф представлял собой попытку выразить невыразимое, плохо поддающееся логическому и дискурсивному анализу. Кто-то хорошо сказал: миф – это то, что случилось однажды, но и то, что случается все время. Это вечная и всеобщая истина.[25] Взять хотя бы миф о Деметре, богине плодородия, и ее возлюбленной дочери Персефоне. Как отреагировали бы древние греки, если бы мы спросили: достаточно ли исторических данных в пользу этого рассказа? Была ли Персефона и впрямь похищена и пленена Аидом, богом подземного царства? Действительно ли она затем вернулась к Деметре? Из чего видно, что Персефона каждый год возвращается то к матери, то обратно к Аиду? Скорее всего, греки решили бы, что мы не отличаемся сообразительностью. Они сказали бы: «Неужели вы сами не видите? Каждую весну мир оживает, каждое лето приносит новый урожай, а жизнь и смерть неотделимы. Не может быть новой жизни, если зерно не упадет в почву и не умрет. Не может быть жизни без смерти». Такова истина мифа. Ежегодно в Элевсине праздновались ритуалы, связанные с этим мифом. (Элевсин – место, где жила Деметра, когда тосковала по похищенной дочери.) Эти ритуалы были призваны помочь людям принять свою смертность. Впоследствии многие из посвященных понимали, что отныне спокойнее относятся к перспективе собственной смерти.[26]

Стало быть, миф эффективен лишь тогда, когда соединен с действием (иногда ритуальным). Он постижим только как часть процесса трансформации. В нем справедливо видели раннюю форму психологии. Сказания о богах, пробирающихся сквозь лабиринты или воюющих с чудовищами, отражали не исторический факт, а архетипическую истину. Они погружали слушателя в запутанный мир души, учили ориентироваться в нем и сражаться с собственными демонами. Миф о герое показывал людям, что необходимо делать, дабы раскрыть собственный героический потенциал. Неслучайно, когда Зигмунд Фрейд и Карл Густав Юнг занялись в ХХ веке исследованиями психики, они не смогли пройти мимо старинных легенд. Миф давал ценный духовный ракурс, но следующий шаг зависел от самого человека. В нашем мире, с его наукопоклонством, мы ищем надежную информацию и забыли древнее искусство интерпретации рассказов о богах, которые выходят из гробницы или заставляют расступиться море, а потому относимся к религии скептичнее. Вне практического применения миф может остаться туманной абстракцией, как правила настольной игры кажутся сложными и скучными, пока вы не берете кости и не садитесь играть (а тогда все сразу становится на свои места, приобретает смысл). Идя далее шаг за шагом, мы увидим, о чем говорят некоторые традиционные мифы о сострадании и как это применимо в нашей жизни. Конечно, для мало-мальски полного обзора здесь нет места, а потому мы ограничимся перечислением лишь нескольких важных пророков и мудрецов. Однако даже этот краткий обзор даст представление об универсальности учения о сострадании и обстоятельствах, в которых оно формировалось.

Как мы уже видели, некоторые механизмы мозга и гормоны способствуют любви и состраданию, благодарности и прощению, но они слабее четырех «f», примитивных инстинктов, унаследованных от рептилий. Однако великие мудрецы понимали: ум можно переориентировать, разрушительные инстинкты – обуздать. Отметим, что они пришли к этому не в уединении пустынь и горных пещер. Они жили в обществах, которые, подобно нашему, были раздираемы политическими конфликтами и социальными переменами. Всюду катализатором глубоких духовных изменений было отвращение к эскалации насилия.[27] Новые виды духовности создавались во времена, когда разумная часть человеческого мозга начинала свежо и творчески относиться к наследию древнего рептильного сознания.

Тысячелетиями люди жили в маленьких изолированных группах и племенах, используя разум для обустройства общества. Когда выживание зависело от распределения ограниченных ресурсов, в племенных вождях ценились не только физическая сила и ум, но и альтруизм и щедрость. Была и такая логика: если ты не делишься с ближними во времена изобилия, не жди протянутой руки в час собственной нужды. Клан выживает лишь в том случае, если его члены подчиняют свои желания требованиям группы и готовы отдать жизнь ради общины. Для человека было важно, чтобы о нем помнили (и помнили в хорошем смысле) даже тогда, когда физически он отсутствовал.[28] Было важно, чтобы соплеменники относились к нему с симпатией и любовью, чтобы вернулись и стали искать его, если он потерялся или получил рану во время охоты. Однако четыре «f» давали о себе знать не только на личном, но и на групповом уровне. Поэтому трайбализм часто выливался в агрессивное стремление к захвату ресурсов и территорий – подчас за счет других племен, в рефлекторную верность вождю и группе и подозрительность к чужакам. Наверное, трайбализм способствовал выживанию homo sapiens, но он стал опасен, когда люди научились делать смертельное оружие и начали бороться за земли и ресурсы в более широком масштабе. Он не исчез со строительством городов и наций. Он и поныне дает о себе знать в самых утонченных и богатых странах, существованию которых ничто не угрожает.

Однако с ростом уровня безопасности, контроля за окружающей средой и строительства городов у некоторых людей появилось больше свободного времени для погружения во внутреннюю жизнь и обуздания разрушительных импульсов. Период между 900 и 200 годом до н. э. немецкий мыслитель Карл Ясперс назвал «осевым временем»: это эпоха религиозной революции, имевшая колоссальное значение для духовного развития человечества. В четырех разных регионах мудрецы, пророки и мистики создали удивительные по своей глубине учения. Это индуизм, буддизм и джайнизм на полуострове Индостан; конфуцианство и даосизм в Китае; монотеизм на Среднем Востоке; философский рационализм в Греции.[29] Это период Упанишад, Будды, Конфуция, Лао-цзы, Исайи, Иезекииля, Ездры, Сократа и Эсхила. Поныне высоты «осевого времени» остаются непревзойденными. Когда настает духовный или социальный кризис, люди снова и снова обращаются к ним взорами. Достижения «осевого времени» интерпретировались по-разному, но ничего более великого создать не удалось. Например, раввинистический иудаизм, христианство и ислам уходят корнями в эти первоначальные идеи, которые затем развивались и адаптировались к ситуациям более позднего периода. Сострадание – одна из основных составляющих этих учений.

Арийские народы Индии всегда находились в авангарде духовных и психологических перемен, причем разработали исключительно тонкие концепции того, как функционирует наш мозг. Пылкие и агрессивные воины-арии, мародерствовавшие на землях соседей, придавали насилию сакральный статус. Их религиозные обряды включали жертвоприношения животных, жестокие состязания и потешные битвы, в которых участники часто получали раны и даже погибали. Однако в IX веке до н. э. жрецы стали систематически изымать агрессию из обрядов – настоящая богослужебная реформа, причем в результате они даже убедили воинов отказаться от игр в священную войну. Изучение психологических причин насилия способствовало духовному пробуждению.[30] Таким образом, с очень раннего периода возник идеал ахимсы (ненасилия), который впоследствии стал средоточием индийской духовности.

В VII веке до н. э. мудрецы, которые подарили миру древнейшее из сокровищ, известных нам под названием «Упанишады», сделали еще один шаг вперед. От внешних обрядов они обратились к внутреннему миру. В то время арийское общество в долине Ганга находилось в стадии урбанизации.[31] У элиты появилась возможность заняться внутренними процессами психики – роскошь невозможная, доколе люди не освободились от всепоглощающей борьбы за существование. «Брихадараньяка-упанишада», по-видимому, была составлена в царстве Видеха, пограничном царстве у восточного края арийской экспансии, где арии смешивались не только с местными народами, но и с иранцами.[32] В текстах отражен огромный интерес к этим встречам. Вообще люди с легкостью проходили полторы тысячи километров, чтобы посоветоваться с мудрецом, а цари и воины спорили о духовных вопросах не менее жарко, чем жрецы.

Мудрецы и их ученики исследовали глубины сознания и открыли подсознательное задолго до Юнга и Фрейда. Им были ведомы рефлекторные и автоматические реакции мозга, которые ныне только начинает постигать неврология. Прежде всего они хотели найти атман, подлинное «я», – источник всей этой умственной активности, нетождественный нашему обычному умственному и психологическому опыту. Мудрец Яджнявалкья объясняет: «Ты не можешь видеть видящего видения, не можешь слышать слышащего слушания, не можешь мыслить о мыслящем мышления, не можешь знать о знающем знания».[33] Мудрецы были убеждены: если они проникнут в самые сокровенные глубины своего существа, то обретут единство с Брахманом, неразрушимой энергией, которая питает космос, устанавливает его законы и собирает в единое целое все разрозненные части вселенной.[34]

Новые виды духовности создавались во времена, когда разумная часть человеческого мозга начинала свежо и творчески относиться к наследию древнего рептильного сознания

По мнению этих мудрецов, благодаря аскезе, напряженным усилиям (и философским дискуссиям) им удалось найти атман и тем самым обрести ключ к более полноценному существованию. Судя по их описаниям личного мистического опыта, коренится он в умиротворяющей системе, которая активируется, когда живое существо находится в покое и свободно от угроз. Человек, знающий атмана, говорит Яджнявалкья, делается «успокоенным, укрощенным, воздержанным, терпеливым и собранным». Он также «бесстрашен» – одно из ключевых слов в текстах.[35] Заметим, что речь идет не просто о релаксации. Мудрецы проводили четкую грань между своим новым знанием и временным удовлетворением, которое то и дело затмевают четыре «f». Одно дело, скажем, спокойное состояние теленка, отдыхающего возле матери. Если ему захочется есть, сработает неодолимый рефлекс: желание найти ресурсы. Он вскочит на ноги и пойдет искать, чем подкормиться. Если появится лев, сработает другой рефлекс, который наполнит его страхом, и теленок обратится в паническое бегство. Мудрецы «Упанишад» говорили об ином спокойствии, о более долговечном иммунитете от этих инстинктов. Когда человек обретает «великий нерожденный атман, не старящийся, неумирающий, бессмертный, бесстрашный», он освобождается от страхов и тревог.[36] Отныне он уже не в рабстве у хищнических инстинктов («хочу! еще и еще!»). «Кто лишен желаний, свободен от желаний, достиг [исполнения] желаний, имеет желанием [лишь] Атмана, из того не выходят жизненные силы. Будучи Брахманом, он идет к Брахману».[37]

Мудрецы не видели в этом состоянии ничего сверхъестественного и не считали его даром богов: оно доступно для каждого, кто упорно к этому состоянию стремится. Впрочем, времени и сил требовалось немало. Ученик занимался у гуру двенадцать лет. Обучение не сводилось к постижению философских идей: очень важен был аскетический образ жизни. Если не обуздать агрессивное и самоутверждающееся «я», о просвещении и речи быть не может. Поэтому ученик жил смиренно и скромно, следил за очагом в доме учителя, собирал дрова в лесу и просил подаяния для питания. Любое насилие было строго запрещено. Со всеми людьми надлежало обращаться учтиво и уважительно. Говорили, что даже воинственному богу Индре, который много хвастался своими военными и амурными подвигами, пришлось учиться в течение 101 года у гуру (человека!), причем отказаться от битв и секса, убирать дом учителя и ухаживать за очагом.[38] По окончании обучения ученик возвращался домой, женился, воспитывал детей и стремился жить в соответствии с тем, что узнал от учителя: он старался учиться и медитировать, вести себя добро и мягко с окружающими и не совершать никакого насилия.[39]

Однако далеко не все шло гладко. По мере развития урбанизации, в обществе возникал новый уровень агрессии. Хотя к VI веку до н. э. начала появляться государственность, а с ней и большая стабильность, цари могли обеспечить порядок лишь с помощью войск, которые использовали также для завоевания территорий. Эта новая экономика с рыночной основой подпитывалась жадностью, и банкиры с купцами конкурировали и пожирали друг друга безжалостно. Могло показаться, жизнь стала еще более жестокой, чем во времена набегов на соседние земли для кражи скота. Старая религия не отвечала требованиям времени. К тому же возникало все больше сомнений в оправданности жертвоприношений животных: ведь это жестоко, да и противоречит принципу ахимсы. Все чаще взоры обращались к отрешенным (саньясинам), к тем, кто ушел от общества и стал культивировать совершенно иной тип гуманности.

Постепенно одно из центральных мест в индийской духовности заняла практика йоги.[40] Классическая йога – это не гимнастика, а систематическое искоренение эгоизма. Само слово «йога» («соединение», «связь») показательно. Первоначально арии обозначали им привязывание тягловых животных к военной колеснице перед сражением. Однако йогические аскеты занимались завоеваниями не внешних, а внутренних пространств. Они покушались не на чужое имущество, а на собственные бессознательные стимулы, которые держат людей в рабстве у эгоистических инстинктов. Йоги вели себя очень необычно. Они сидели на одном месте, своей неподвижностью напоминая деревья или статуи. Они контролировали свое дыхание, самую базовую и автоматическую из наших физических функций, причем число вдохов было минимально. Задача состояла в том, чтобы обуздать бесконечный поток мыслей, чувств и фантазий и сосредоточиться на одной точке (экаграте). В результате йоги начинали видеть мир в совершенно ином свете. Поскольку аура воспоминаний и личных ассоциаций, связанных с людьми и предметами, уходила, йоги больше не воспринимали их сквозь призму собственных желаний и потребностей. Из их мышления исчезало «я».

А начинался этот путь даже не с упражнений, а с долгого ученичества, сводившегося к серьезному противостоянию четырем «f». Требовалось соблюдать пять запретов (йаму). Это следующие принципы.

• Ненасилие (ахимса). Запрещалось всякое насилие: нельзя было даже прихлопнуть комара. Запрещались недобрая речь, обидные жесты, да и вообще причинение любого вреда какой-либо твари.

• Неприсвоение чужого. Это не просто запрет на воровство. В случае голода, например, нельзя было хватать пищу, но спокойно принимать то, что дают и когда дают.

• Нестяжательство. Оно противостояло жадности и корыстолюбию.

• Правдивость. Правду следовало говорить в любых обстоятельствах, не лукавя в угоду себе и своим интересам.

• Воздержание. Это воздержание от секса, алкоголя и наркотиков, которые затуманивают ум и мешают йогическому совершенствованию.

Лишь когда гуру видел, что эти принципы стали второй натурой ученика, он разрешал ему сесть в йогическую позу. Однако овладение ими, объясняет Патанджали, автор «Йога-сутр», ведет к неописуемой радости.[41] Если преодолевать первобытные эгоистические инстинкты, человек переходит на иной уровень сознания.

Сиддхартха Гаутама, будущий Будда, изучал йогу у лучших учителей своего времени (еще до того, как обрел нирвану). Он делал большие успехи и умел входить в глубочайший транс. Однако постепенно он стал не соглашаться с наставниками. Они уверяли, что он вкусил высшее просветление, но Гаутама знал: ему не удалось полностью преодолеть жадность и похоть, гнев и ненависть. Дабы побороть эти страсти, он занялся самой суровой аскезой, изнурившей его организм и едва не погубившей его здоровье. И все же тело требовало своего. Наконец, когда у него уже опускались руки, он воскликнул: «Должен быть какой-то другой путь к просветлению!». И тогда ему открылось новое решение.[42]

Он вспомнил случай из детства: как пошел с отцом посмотреть ритуальное вспахивание поля перед первым севом года. Нянька оставила его под яванским яблоком, побежав на церемонию, а маленький Гаутама стал присматриваться, что происходит вокруг. Нежные ростки травы были грубо вырваны плугом вместе с комьями земли, в результате чего погибли жившие там насекомые.[43] Гаутама ощутил боль, словно умерли его собственные родственники. Этот миг сочувствия вывел его за пределы себя: он обрел освобождение ума (чето-вимутти). Он ощутил чистую радость, хлынувшую откуда-то из глубин его существа. Он сел в йогическую позу (хотя никогда доселе в своей короткой жизни не учился йоге) и сразу вошел в состояние транса. И вот сейчас, уже взрослым человеком, Гаутама понял: в те счастливые минуты его ум был полностью свободен от жадности, ненависти, зависти и похоти. А значит, надо не обуздывать свою природу аскетическими крайностями, но культивировать чувства, которые привели к чето-вимутти: сострадание, радость и благодарность. Более того, пяти запретам должны сопутствовать позитивные аналоги. Мало подавлять агрессивные импульсы: надо развивать любовь и доброту. Мало воздерживаться от вранья: надо следить, чтобы речь была «разумной, точной, ясной и полезной».[44] Мало избегать воровства: надо довольствоваться минимумом необходимого.

Чтобы усилить естественный импульс к сочувствию и состраданию, Гаутама разработал особую форму медитации. Это созерцание четырех безмерных настроя любви. Он сосредотачивался на огромном, широком и безграничном чувстве, не знающем ненависти, и направлял его во все концы земли, не упуская из виду ни единого живого существа.

• Майтри. Сначала Гаутама взращивал в себе майтри, т. е. любящую доброту, благожелательность, дружелюбие ко всему и вся.

• Каруна. Затем он медитировал на каруну, т. е. сострадание, желая всем живым существам освободиться от боли и страдания.

• Мудита. Затем он сосредотачивался на мудите, т. е. чистой радости. Он желал радости всем живым существам.

• Упекша. И наконец, он старался освободиться от всех личных привязанностей и пристрастности, развивая упекшу, т. е. невозмутимость, равностность – равную любовь ко всем живым существам.

С годами практики Гаутама обнаружил, что его ум освободился от эгоизма, «стал широким, без границ, без ненависти и мелочной злобы».[45] Он понял: злоба, ненависть, зависть и неблагодарность сужают наши горизонты и ограничивают наши творческие возможности, а благожелательность, напротив, расширяет горизонты и ломает барьеры, которые мы воздвигли между собой и окружающими в тщетной попытке защитить испуганное, жадное и трусливое «я».[46]

Будда видел, что жить нравственно – значит жить для других. Недостаточно получить мистический опыт. После просветления человек должен вернуться на рыночную площадь и являть сострадание, делая все возможное для облегчения чужих страданий. Достигнув нирваны, Гаутама мог наслаждаться трансцендентным покоем, однако провел оставшиеся сорок лет жизни в миссионерской проповеди. Он обучал своему методу других людей. Герои буддизма махаяны – бодхисаттвы: те, кто достигли порога просветления и все же не исчезают в блаженстве нирваны, а предпочитают вернуться в страдающий мир. «Мы станем прибежищем для мира, местом покоя мира, последним облегчением мира, островами мира, светом мира и путеводителями спасения мира».[47]

Китайских мудрецов волновала не столько психология сострадания, сколько его значение для социума и политики. На Западе в Конфуции часто видят мелочного обрядовера, поглощенного мелкими деталями правил семейной жизни. И действительно, Конфуций возродил ряд древних обрядов. Однако он видел в них способ держать в узде эгоизм и культивировать сострадание. Эти ритуалы (ли) специально насаждались в долине реки Хуанхэ в VIII веке до н. э., чтобы умерить безответственность аристократии. Активная вырубка лесов сделала возможной обработку большего числа земель, но уничтожила естественную среду обитания многих животных видов, что нанесло серьезнейший удар флоре и фауне региона.[48] Охотники возвращались домой с пустыми руками, а поскольку много земель отныне засевалось, было меньше пространства для пастбищ. Некогда беспечные богачи убивали зверье сотнями и преподносили щедрые дары, похваляясь достатком. Поглощенные заботами о статусе и престиже, они были заняты конфликтами и кровавой междоусобицей. Когда же в дверь постучалась нужда, на повестке дня оказались сдержанность, воздержанность и самоконтроль. Специалисты по придворному этикету изобрели сложные кодексы поведения, регулировавшие мельчайшие детали. Даже войны оказались строго подчиненными ритуалам, отчасти смягчившим ужасы и жестокости.[49] Аристократы убедились, что в сдержанности есть свои плюсы, и уже не созывали войско по любому пустяковому поводу.

Более столетия ли были очень эффективными,[50] однако ко временам Конфуция четыре «f» вновь заявили о себе. В зарождавшейся рыночной экономике VI века до н. э. сдержанность все чаще отбрасывалась в погоне за роскошью, богатством и властью. Новые большие государства, которыми правили прежние варвары, незнакомые с ли, безнаказанно нападали на более мелкие княжества, что приводило к большим человеческим потерям. Конфуций был потрясен: китайцы встали на путь саморазрушения! Он видел лишь один выход: вдохнуть новую жизнь в древние обряды. Благодаря ритуалам шу («взаимность»), в межчеловеческих отношениях возникала ответственность, они больше не мотивировались исключительно выгодой и своекорыстием. Эти кодексы поведения помогли осознавать достоинство каждого человека, выражать к нему священное уважение. Они учили каждого члена семьи жить для других. Они вводили добродетель уступчивости и помогали культивировать мягкость и податливость жэнь. При правильном к себе отношении ритуалы становились духовным образованием, которое помогало преодолеть эгоизм. Некогда считалось, что ли сообщает человеку магическую силу. Конфуций переосмыслил это учение: когда с людьми обращаются почтительно, они осознают свое священное достоинство, а повседневные действия вроде еды и питья обретают не только биологическую, но и священную значимость.

Такие идеи имели огромное значение для политики. Конфуций был уверен: если властитель не будет преследовать безжалостно своекорыстные интересы за счет других людей, а обуздает свое «я» и подчинит его ли хотя бы на один день, «вся Поднебесная обратится к человеколюбию».[51] Один из учеников спросил его: что такое жэнь? И как применять его в политической сфере? Конфуций ответил: точно так же, как ли применяется в семейной жизни. А именно, следует ко всем относиться с уважением.

Вне своего дома относись к людям так, словно принимаешь дорогих гостей. Используй народ так, словно совершаешь важное жертвоприношение. Не делай людям того, чего не желаешь себе, и тогда и в государстве, и в семье к тебе не будут чувствовать вражды.[52]

Если правители будут вести себя подобным образом, гибельные войны исчезнут. Золотое правило сделает вторжения невозможными: ведь никто не хочет, чтобы вторглись на его собственную землю! Принцип жэнь, объяснял Конфуций своему ученику Цзы-гуну, работает элементарно:

Человеколюбивый человек – это тот, кто, стремясь укрепить себя [на правильном пути], помогает в этом и другим, стремясь добиться лучшего осуществления дел, помогает в этом и другим. Когда [человек] в состоянии руководствоваться примерами, взятыми из его непосредственной практики, это можно назвать способом осуществления человеколюбия.[53]

Если правитель будет действовать подобным образом, жертвуя личными интересами ради блага народа, он принесет огромную пользу миру.

Семья была местом, где цзюньцзы учился гуманизму и человеческой зрелости.[54] Она была школой сострадания. Однако человеколюбие (жэнь) не могло ограничиваться семьей. У Конфуция мы находим картину, чем-то напоминающую буддийскую: каждый человек – в центре расходящихся концентрических кругов сострадания.[55] Уроки, которые цзюньцзы усваивал, заботясь о родителях, жене и родственниках, назидали и расширяли его сердце. Он сопереживал все большему и большему числу людей: сначала жителям своего города или деревни, затем соотечественникам, затем обитателям всего мира. В идеале жэнь должно стать безграничным – задача непростая, ведь надо отказаться от тщеславия, обид и властолюбия.[56] И все-таки это задача реальная, а в чем-то и легкая, поскольку жэнь органично нашей природе. «Разве человеколюбие далеко от нас? – спрашивал Конфуций, – Если я хочу быть человеколюбивым, человеколюбие приходит».[57]

Следовавшие Пути обнаруживали, что он меняет их жизнь, хотя трудам конца-края не видно: «Умереть – и тогда только кончено».[58] Конфуций не вдавался в теоретизирование относительно того, что происходит в конце пути: следовать шу – само по себе трансцендентный опыт, меняющий личность и уничтожающий эгоизм. О динамической природе «жэнь» хорошо сказал Янь Юань, самый талантливый ученик Конфуция.

Янь Юань со вздохом сказал: «Чем больше [я] всматриваюсь в учение [учителя], тем возвышеннее оно кажется; чем больше стараюсь проникнуть в него, тем тверже оно оказывается. [Я] вижу его впереди, но вдруг оно оказывается позади. Учитель шаг за шагом искусно завлекает людей, он расширяет мой ум с помощью образования, сдерживает меня посредством ритуала. Даже если бы я захотел отказаться [от постижения его учения], то уже не смог бы. Когда мне кажется, что я истощил все варианты, что-то во мне всплывает, поднимается надо мной четко и ясно; но хотя я хочу за ним погнаться, способа подобраться к нему не вижу».[59]

Жэнь выводило Янь Юаня за рамки эгоизма и позволяло соприкоснуться со священным измерением, одновременно имманентным и трансцендентным – поднимающимся изнутри и все же сопровождающим тебя присутствием, «поднимающимся надо мной четко и ясно».

Умер Конфуций в 479 году до н. э. Он считал, что дело его потерпело неудачу: властители остались глухи к призывам быть сострадательными. Тем не менее он оставил неизгладимый отпечаток на китайской духовности. Его влияния не избежали даже те, кто расходился с ним. Один из таких мыслителей – Мо-цзы (480–390 до н. э.). В отличие от Конфуция, он был из простой семьи, и его не привлекала аристократическая обрядовость. Это было время, когда Китай вошел в страшный период Сражающихся царств: более крупные систематически уничтожили мелкие княжества, а затем воевали друг с другом, доколе не одержало верх одно из них, царство Цинь. Военные действия велись иначе, чем раньше.[60] Старинные ритуалы были отброшены, а технология усовершенствовалась. Это увеличило эффективность, и военачальники вели боевые действия, стремясь покорить враждебное население, даже если это означало гибель женщин, детей и стариков. Зловещий знак того, что может случиться, если кора головного мозга обслуживает хищнические инстинкты рептильного сознания! Проповедь Мо-цзы была достаточно утилитарной и прагматической. Подобно Конфуцию, он делал основной упор на жэнь, но полагал (ошибочно!), что Конфуций исказил правильную этику, привязав ее к семье. Мо-цзы хотел заменить потенциальный эгоизм родственных уз широким альтруизмом. «С другими следует обращаться как с самим собой», – учил он. Эта любовь должна быть «всеохватной и включать всех».[61] Единственный способ прекратить братоубийство в Китае состоит в том, чтобы убедить правителей следовать цзянь ай.

«Цзянь ай» часто переводят как «всеобщая любовь», но Мо-цзы был не столь сентиментален.[62] Скорее уж, это забота обо всех: «ай» – беспристрастное благоволение, которое связано не столько с эмоциями, сколько с чувством равенства всех людей и уважением ко всем людям без исключения. Без цзянь ай даже такие хорошие качества, как любовь к семье и к родине, вырождаются в массовый эгоизм. Правители, отмечал Мо-цзы, любят только свою страну, а на чужие страны нападают. Такие нападения были бы невозможны, если бы правители пеклись не только о себе. «Относись к другой стране как к своей собственной, и к другому человеку – как к себе самому, – призывал он, – если владыки стран будут заботиться друг о друге, они не будут воевать». Он был убежден: «Бедствия, грабежи, ненависть и обиды всегда возникают в мире из-за недостатка цзянь ай».[63]

Свою позицию Мо-цзы отстаивал с прагматизмом, напоминающим современную риторику. Он предлагал правителям взвесить выгоду и убыток от военных действий: войны губят урожаи и тысячи мирных жителей, не говоря уже о трате дорогого оружия и лошадей. Чтобы захватить маленький городок, может потребоваться много жертв. Разумно ли это, когда мужчины нужны для обработки земли? Разве может выйти от этого польза государству? Большие царства думали извлечь выгоду из походов на маленькие княжества, но на самом деле выгадывала лишь горстка людей. Вместе с тем, если убедить всех уважать друг друга как себя, во всем мире восторжествуют мир и гармония. Если правитель будет следовать цзянь ай, разве может он стереть с земли город или перебить жителей целой деревни? Благо от такой беспристрастной заботы обо всех неисчислимо.