В боях за Украину

Пришел апрель. Под жаркими лучами солнца оголялись поля. Проливные дожди смывали снег. Бурлили балки, разлились ручейки и речки, вышел из берегов Северный Донец. Вчера гуляла по полям метель — сегодня томится над полями синеватое марево, и из теплой земли пробивается трава, а вот уже курчавятся редкие озими.

В районе сосредоточения армии день сменялся днем, не внося существенных перемен в нашу жизнь. Война словно бы забыла о нас.

Но вот 16 апреля 1943 года свершилось событие, сыгравшее значительную роль в истории армии. Ставка Верховного Главнокомандования переименовала 62-ю армию в 8-ю гвардейскую.

К началу сорок третьего года гвардейские части и гвардейские армии стали играть большую роль в действиях фронтов. Наше высшее военное командование научилось пользоваться гвардией, и порой перевес на том или ином участке фронта создавался вводом в бой гвардейских частей.

Присвоение армии гвардейского звания, несомненно, накладывало на нас особую ответственность.

Это приятное известие привез нам командующий фронтом генерал-полковник Р. Я. Малиновский.

Он остановился на квартире командира танкового корпуса генерал-лейтенанта Е. Г. Пушкина. Узнав о приезде командующего фронтом в расположение армии, мы с Н. И. Крыловым поехали к нему на доклад. О директиве Ставки я еще ничего не знал.

Р. Я. Малиновский и Е. Г. Пушкин обедали. Мы сейчас же были приглашены к столу. Хитро улыбаясь, Малиновский разлил водку по рюмкам, затем провозгласил тост за гвардейцев 8-й армии, за теперь уже бывшую 62-ю.

Ну что же! Шестьдесят вторая славно послужила Отчизне. Она была сформирована в сорок втором году в районе Сталинграда. В нее влились некоторые части, уже побывавшие в бою, ее пополнили новичками очередного призыва. По существу, необстрелянной, не имея серьезного боевого опыта, она была брошена в июне месяце в донское и сталинградское пекло. Если сегодня, восстанавливая ее боевой путь, мы присмотримся к картам, на которых расчерчены схемы боев на дальних и ближних подступах к Сталинграду, то без труда обнаружим, что 62-я армия вместе с 64-й при поддержке всех фронтов несли главные тяготы по защите города. Черные стрелы рассекают карту. Под их ударами гнется, прогибается и рвется линия фронта. Веером разбросаны наши отходящие войска. 62-я неуклонно склоняется к Сталинграду под давлением превосходящих сил противника, контратакуя, задерживая его и сдерживая его напор. Она отходит, враг как бы вдавливает ее в Сталинград. В Сталинграде, выполняя веление Родины, она встала насмерть. Последний рубеж обороны не сдан ею. Армия сумела выстоять.

Отныне начинается новая ее жизнь, жизнь гвардейской армии, подготовленной и предназначенной для наступления.

И все же звание «гвардейская» — это не только признание заслуг. Ставка, создавая гвардейские армии, нацеливала их на решение наиболее важных задач.

18 апреля 1943 года командующим фронтов и начальнику Главного Политического управления Красной Армии была направлена директива Ставки за подписью И. В. Сталина и Г. К. Жукова.

Вот некоторые положения этой директивы:

«Ставка Верховного Главнокомандования приказывает гвардейские соединения (гв. стр. корпуса, гв. армии), состоящие из наиболее опытных и устойчивых войск, держать, как правило, в резерве или во втором эшелоне и использовать их в наступательной операции для прорыва «а направлении главного удара и в оборонительной операции для контрудара».

Далее, развивая это положение, Ставка предписывала командующим фронтов вывести гвардейские соединения в резерв или во второй эшелон, сменив их на оборонительных рубежах другими частями, и, используя оперативную паузу, готовить гвардейские соединения «главным образом для наступления, для прорыва оборонительной полосы противника».

В директиве подчеркивалось:

«Особое внимание обратить на тщательность отработки вопросов взаимодействия родов войск, ближнего боя, ночных действий, борьбы с танками противника».

И далее директива развертывала целую программу подготовки гвардейских соединений для наступательных операций. Программа эта была и краткой, и простой, и четкой.

В мае месяце все дивизии, входящие в состав армии, получили правительственные награды: гвардейские знамена и ордена. Мне как командующему армией в Сталинградском сражении, а также члену Военного совета армии выпала высокая честь вручить эти знамена.

79-й гвардейской дивизии Военный совет вручил гвардейское знамя в селе Шевченково, расположенном неподалеку от Купянска в районе дислокации нашей армии.

Стоял яркий солнечный день. На яблонях, на вишнях, на черешнях набухали почки, березы выкинули мелкие клейкие листочки.

В поле, за околицей села, командир дивизии Н. Ф. Батюк выстроил в полном составе дивизию. 79-я гвардейская! В Сталинграде она была известна как 284-я стрелковая Краснознаменная дивизия. Она сражалась у Мамаева кургана, не раз под немилосердным огнем противника ее солдаты штурмовали Мамаев курган, выбивая с него немецко-фашистских захватчиков. В самые трудные дни 284-я стрелковая дивизия была опорой для защитников города, за ее плечами 150 сталинградских дней и ночей непрерывных боев, без единой минуты отдыха или просто фронтового затишья. Это одна из тех стальных дивизий, которые перемалывали вражескую силу, обеспечивая возможность для наших войск подготовить контрнаступление. Четырежды орденоносная — с такой славой закончила поход от Волги до Берлина эта дивизия.

Развернулось алое знамя с портретом Ильича. По полю прокатилось многократное «ура!».

Во время торжественного марша завыли сирены воздушной тревоги, на горизонте показались три самолета противника. Но ни один боец прославленной дивизии не дрогнул. Над землей завязался воздушный бой. Наши истребители встретили врага, повернули его назад и прогнали. Да, изменилась обстановка! Это уже не Сталинград, где вначале безраздельно господствовала в воздухе вражеская авиация. Наш праздник был надежно прикрыт с воздуха.

2

Армия готовилась к предстоящим сражениям. Оперативная пауза затягивалась, несмотря на то, что в воздухе уже накапливалась тревога, как перед большой очистительной грозой.

В начале мая над расположением наших войск развернулись ожесточенные воздушные бои.

Нам с начала войны еще не приходилось видеть в воздухе столько наших самолетов.

Волна за волной уходили с тыловых аэродромов бомбардировщики и штурмовики. В глубине расположения войск противника раздавались тяжкие взрывы. Затем появлялись фашистские истребители. Но их перехватывали наши истребители.

Вот оно, наглядное изменение соотношения сил. Редеют на глазах ряды геринговских воздушных асов. В плен попадают безусые мальчишки. Петушатся, но нет в них той фанатичной веры в свое превосходство, в свою правоту и в свою победу, как у летчиков, что помнили еще небо Испании, высаживали десант в Роттердаме, пытались жестокими бомбежками сломить сопротивление английского народа. Нет, этих ждали не реляции о подвигах и не рыцарские кресты.

Короткая схватка в воздухе, черный шлейф за хвостом и глухой взрыв при падении на землю. А наши бомбардировщики и штурмовики новыми и новыми волнами прорывались к тыловым аэродромам противника в районах Краснодара, Днепропетровска, Чаплино, Запорожья, Красноармейского, обрушивались на железнодорожные станции, на крупные железнодорожные узлы.

В те дни наша солдатская «разведка» доносила, что воздушные бои развернулись на всем протяжении Южного, Юго-Западного, Воронежского, Центрального, Брянского, Западного и Калининского фронтов. Не трудно было догадаться в чем тут дело.

Верховное Главнокомандование этими массированными авиационными ударами препятствовало свободной переброске противником воинских частей с одного участка на другой, создавая помехи для сосредоточения крупных ударных формирований.

Если каждую значительную операцию рассматривать в диалектической взаимосвязи, то эти майские воздушные сражения справедливо будет считать преддверием нашей победы на Курской дуге.

Теперь мы знаем, что гитлеровский воздушный флот в майских боях, в особенности на юге, над Краснодаром и в Донбассе, понес невосполнимые потери и окончательно утратил свое превосходство в воздухе. Воздушное прикрытие подготавливаемого германским командованием решающего наступления сорок третьего года было утрачено.

В ходе войны определилась группа советских военачальников, которым Ставка доверяла командование фронтами, посылала в войска своими представителями, направляя с одного фронта на другой в зависимости от рода задач, которые приходилось решать на том или ином участке фронта. Из этой группы генералов и маршалов на наших глазах выковывалась плеяда советских полководцев, которая разрушила миф о непобедимости прусской военной школы.

Командующий фронтом генерал армии Р. Я. Малиновский ориентировал нас в мае на серьезные оборонительные бои. Армия, как указывалось выше, сосредоточивалась в районах Купянска и Сватово. Малиновский привез мне карту, на ней была нанесена операторами штаба фронта линия, по которой мы должны были подготовить оборонительные рубежи, прочно и глубоко закопавшись в землю. Линия шла по реке Оскол на участке Двуречная — Купянск — Сеньково — Горохватка фронтом на запад и юго-запад.

Приказав нам развернуть армию для обороны сравнительно узкого участка, Р. Я. Малиновский требовал также, чтобы мы были готовы, если противник перейдет в наступление, нанести сильный контрудар в направлениях Купянск — Волчанск, Купянск — Чугуев вдоль правого берега реки Оскол на город Изюм и по возможным переправам через реку Северный Донец.

Опять оборона…

А нам, и красноармейцам, и командирам всех рангов во всех звеньях армии, нам не терпелось померяться с противником силами в наступлении, испытать, что это такое гнать врага, громить его боевые порядки на оперативном просторе.

Военный совет армии чувствовал, что армия переживает сложное настроение.

Я видел отступление сорок второго года. Это отступление, как и в 1941 г., было вынужденным, оно шло с упорными боями за каждый оборонительный рубеж, сопровождалось ожесточенными контратаками. Но отступали, хотя в сознании солдата уже свершался тот психологический перелом, который и создал предпосылки для беспримерной обороны Сталинграда. Теперь свершался новый психологический переворот. Теперь солдат рвался в наступление, он был уверен в своих силах. Огромна роль наших политработников в укреплении в сознании каждого солдата твердой уверенности в том, что час полного изгнания врага с родной земли близок.

Чем были вызваны столь осторожные распоряжения фронта, мы, конечно, не знали. На уровне командования армии общие стратегические планы целой кампании не обсуждались. Но глядя на установившуюся линию фронта, можно было сразу определить, что наш курский выступ — Курская дуга, вдавшаяся в сторону противника, будет ареной жесточайших боев. Мы не знали тогда доподлинно, с какими планами встречает третью военную весну гитлеровское командование. Ставке же были известны эти планы, о чем свидетельствуют последующие ее действия. Я предполагал, что Гитлер готовит на Курской дуге генеральное наступление 1943 года и на нас падет задача оборонять фланги нашего фронта.

Однако, передавая установки на оборону, Родион Яковлевич Малиновский нацеливал командование армии и на наступление. Он отлично понимал, что мы будем готовиться к наступлению и отрабатывать на учениях все элементы взаимодействия войсковых частей для широкого маневрирования в наступательных операциях.

Я присматривался, как в новой обстановке, в свете новых задач можно было бы использовать сталинградский опыт.

Итак, командованием фронта была поставлена задача — закрепиться на левом берегу реки Оскол. При первом же взгляде на карту решение построить оборону по левому берегу, имея впереди водный рубеж, напрашивалось само собой. Но на месте открывались иные возможности, с многообещающими перспективами.

Если действительно перед армией ставились бы только оборонительные задачи, то левый берег должен был бы стать линией обороны. Но время и весь ход войны ставили оборонительные задачи в прямой связи с задачами наступательными. В этих условиях левый берег Оскола не подходил.

Западный, то есть правый берег реки был выше левого и господствовал над местностью. Это и предопределило возможность для нас представить командованию фронта свой встречный план.

Учитывая опыт сталинградцев, которые вели оборону, имея сзади себя водный рубеж, мы предложили укрепиться на западном берегу реки Оскол, более высоком, чем восточный, зарыться там в землю, оставляя себе развязанными руки для контрударов в любой благоприятный момент, не будучи зависимыми от переправы и от действия авиации противника при переправе.

Р. Я. Малиновский сам приехал на рекогносцировку. Почти целый день мы ездили на его «оппель-адмирале» по западному берегу, на месте уточняя все детали организации обороны, В результате этой рекогносцировки на месте было принято решения, которое затем было оформлено директивой фронта от 6 апреля 1943 года.

Эта директива предлагала:

1. Одну стрелковую дивизию выдвинуть в район Шевчен-ксво и занять круговую оборону, включив в нее населенные пункты Мостовая, Верхне-Зареченская, Петрополье, Колесниковка, Михайловка, Ивановка.

2. Создать предмостные укрепления на западном берегу реки Оскол у Двуречной на два полка, у Купянска — на дивизию, у Сеньково — на два полка, у Горохватки — на два полка.

Это решение обеспечивало активность обороны, возможность маневра для армейских соединений на северо-запад, на запад и юго-запад, своевременную поддержку войскам, обороняющим Северный Донец от Волчанска и до Изюма.

Было и еще одно преимущество в таком построении обороны. Дислокация войск в этом варианте более походила на подготавливаемое наступление, чем на оборону, что больше отвечало настроению войск в тот момент.

Мы заняли новые позиции, нисколько не меняя распорядка жизни в армии. По-прежнему шла работа по укреплению оборонительных рубежей, шли учения в войсках, отработка взаимодействия в наступательных операциях и в обороне, командиры дивизий обменивались между собой опытом, шли командно-штабные учения.

На партийных и комсомольских собраниях подводились итоги политической работы в боевой обстановке, обсуждался опыт прошлых боев, разъяснялись новые задачи, продиктованные временем и изменением общей обстановки на фронтах Отечественной войны.

Именно на партийных и комсомольских собраниях со всей остротой чувствовалась перемена настроения в войсках. Мы получили задачи на оборону и обсуждали их на собраниях. На них говорилось фактически о возможностях нашего наступления.

Менялось все. Менялось настроение в армии, приобретался командирами опыт, менялась техническая оснащенность. Промышленность, перебазированная на Урал и в Сибирь, наращивала свои мощности. Шли к нам новые танки, которые уже прекрасно зарекомендовали себя в бою. Наши самолеты не уступали теперь немецким, мы это воочию видели в воздушных боях, которые разыгрывались над расположением нашей армии.

Шло время. Ранняя украинская весла уже повернула на лето. Реки вошли в свои берега, подсохли дороги. Фронт все еще не приходил в движение. Шли бои лишь местного значения. Доходили до нас, однако, сведения, что в Брянских и Белорусских лесах усилили свою активность партизанские соединения, нанося ощутимые удары по коммуникациям противника. И все…

Мы использовали каждую свободную минуту для того, чтобы готовиться к наступлению. Я старался проконсультироваться и с командирами высоких рангов о методе наступательных операций, перенять у них опыт вождения войск во время маневренного наступления, старался выведать у них все, что им удалось узнать о поведении противника во время нашего наступления. Очень были для меня полезны встречи с генералом армии Николаем Федоровичем Ватутиным. Николай Федорович подробно рассказывал мне о прорыве немецкого фронта на Дону в ноябре 1942 года, о продвижении наших войск от Дона до Северного Донца. Его рассказы были крайне интересны. Он никогда не преуменьшал силы противника, не переоценивал и наши успехи, всегда с полной беспощадностью вскрывал недостатки, мешающие нашей армии.

Встречался я и с Василием Ивановичем Кузнецовым, командующим 63-й армией.

В. И. Кузнецова я знал еще до войны по совместной службе в Белорусском военном округе как разумного и волевого командира.

В. И. Кузнецов в Сталинградской битве показал себя выдающимся военачальником. 63-я армия в процессе наступательных боев на Дону была преобразована в 1-ю гвардейскую и решительно действовала на самых ответственных оперативных направлениях.

Генералы В. И. Кузнецов, П. С. Рыбалко и Ф. М. Харитонов обратили мое внимание на одно немаловажное обстоятельство. В сорок первом и в сорок втором годах, даже во время развития своего наступления гитлеровцы отнюдь не везде создавали окружение нашим войскам, а шли во многих случаях лишь на создание видимости окружения. После Сталинграда они сами стали панически бояться окружения и были очень чувствительными к воздействию на их фланги. Еще больше гитлеровцы боялись появления наших танков в своем тылу. Они тут же сворачивали оборону и стремительно отходили.

Павел Семенович Рыбалко приоткрыл мне и причины нашего отступления весной из Харькова. Его войска ворвались в этот важнейший промышленный центр Украины с ходу, на плечах растерянного противника овладели Харьковом. Если бы вовремя были подтянуты тылы, а войска были бы обеспечены горючим и боеприпасами, немецко-фашистские войска не овладели бы вновь Харьковом.

Именно там на Северном Донце, я столкнулся впервые с довольно странным обстоятельством, которое заставило меня задуматься над психологией противника.

Я изучал обстановку на участке фронта, который должна была оборонять 8-я гвардейская армия или на котором она должна была наступать. Наша армейская разведка в обычном порядке доставила «языка». Военнопленный показал, что он из 6-й полевой армии. Наши разведчики сначала не поверили ему. Ведь 6-я полевая армия прекратила свое существование в Сталинграде. Пленный разговорился и объяснил, что Гитлер особым распоряжением создал вновь 6-ю армию, назвав ее «армией мстителей». Командовал этой армией генерал-полковник Холлидт, стремившийся в какой-то степени заменить в немецко-фашистских войсках Паулюса и успевший заслужить доверие Гитлера. Мы попытались расспросить немецкого солдата, за что же он собирается мстить? За Сталинград? Одно слово «Сталинград» вызвало массу эмоций у солдата, который оказался смышленым. Он рассказал нам, что в вермахте опасно произносить это слово. Не потому опасно, что кто-либо скрывает историю его разгрома в Сталинграде. Нет! Для гитлеровцев Сталинград стал вообще синонимом поражения. Словом «Сталинград» обозначается теперь любая угроза поражения.

И еще одно рассказал словоохотливый пленный: солдаты уже не надеются на своих генералов. Вся надежда на Гитлера, потому что Гитлер обещал «чудо».

Что-то подобное мы слышали от пленных солдат и до этого. И не только от солдат, но и от офицеров. Люди трезвые, реалистичные этой «третьей силой» называли сверхмощное, секретное оружие, которое изготавливается в большой тайне.

В двадцатом веке надежда на чудо! Это обнадеживало. Но вместе с тем и настораживало. Враг будет действовать рассудку вопреки! Это было видно каждому, кто хотя бы мало-мальски имел возможность проанализировать создавшуюся обстановку на фронте.

3

Теперь многое окончательно прояснилось, несмотря на все усилия фальсификаторов истории. Тогда же, в сорок третьем году, Верховному Главнокомандованию приходилось решать задачу со многими неизвестными.

Самые простейшие расчеты, анализ настроения как наших войск, так и войск противника подсказывали, что война гитлеровской Германией проиграна, что никакого поворота в военной судьбе быть не может, никакое сверхсекретное оружие, никакие чудеса не способны и не властны изменить создавшееся соотношение в противостоящих силах.

Что же может в этой обстановке предпринять Гитлер? Сколько мы ни пытались представить себе, ничего логического не получалось. Все стояло вне логики.

По моему мнению, можно было даже ожидать решения об отводе всех войск противника с территории Советского Союза. Такое решение в начале 1943 года в какой-то степени было оправданным. Оправданным, хотя бы потому, что таким образом можно было бы избежать кровопролития, спасти жизни миллионам немцев, избавить нацию от невосполнимых потерь. Говоря о поражении гитлеровской Германии во второй мировой войне, историки обычно обращают внимание на ее потери чисто политического и экономического характера, на потери ее престижа. Мало кто из исследователей упоминает о том, что в Сталинградском сражении и в последующих сражениях на полях России Гитлер положил в могилу миллионы немцев, обескровил немецкую нацию.

Я не вдавался в анализ того, как Гитлер мог бы совершить отвод войск из России. Наверное, для этого ему и его сообщникам пришлось бы уйти с политической арены. Этого требовали интересы германской нации, интересы германского государства. Но этого не случилось. А ведь история знает, что Германия Вильгельма II в 1918 году, потерпев несколько поражений в сражениях на западе, капитулировала, не допустив англо-американские и французские войска в пределы страны. Теперь гитлеровские генералы пытаются надеть на себя венец мучеников, венец борцов за интересы германской нации.

Английский военный историк Л. Гарт в своей книге «Стратегия непрямых действий» пишет, что Гитлер не хотел переходить к обороне и закрепиться на достигнутых рубежах, как это советовали ему сделать некоторые генералы, или отойти в Польшу, как предлагали Рундштедт и Лееб. При всей стратегической целесообразности этих предложений они означали бы явное признание того, что Гитлер «откусил больше, чем мог проглотить». Подгоняемый ненасытным аппетитом, преследуемый призраком потерянного престижа и инстинктивно чувствуя, что наступление является единственным выходом из создавшегося положения, Гитлер хотел провести такое наступление, которое при наличии ограниченных средств могло бы дать большие результаты.

Здесь английский военный историк бродит где-то около истины, но что-то ему мешает вымолвить последнее слово, которое дало бы правильную оценку сложившейся обстановки к началу летне-осенней кампании 1943 года.

Возможно, и Рундштедт, и Лееб советовали Гитлеру перейти к обороне, возможно, что такие советы Гитлер получал и от других генералов. Но советы давать легко, гораздо труднее их исполнять.

Кто разрешил бы Гитлеру закрепиться на советской земле, кто ему разрешил бы произвести планомерный отвод войск в Польшу?

Время работало на нас. Военная промышленность увеличивала выпуск танков, самолетов, артиллерийского вооружения, боеприпасов, автоматического оружия. Мы создавали, и довольно быстро, перевес в технике. Несколько месяцев передышки могли сыграть решающее значение. И Гитлер, выслушивая предложения своих генералов о переходе к обороне, видел, что оборона на захваченной территории — это блеф.

Еще наивнее выглядело предложение отвести войска в Польшу. Как бы это можно было сделать, не вступив в переговоры с антигитлеровской коалицией и не приняв тех условий, которые были бы продиктованы правительству «третьего рейха»? А одним из непременных условий всякого перемирия было бы условие о ликвидации фашистского режима в Германии. Если бы Гитлер попытался без заключения перемирия отвести войска в Польшу, то это привело бы его к немедленной катастрофе на Восточном фронте. Стоило ему лишь на одном участке фронта ослабить насыщенность обороны, как в этом направлении немедленно последовал бы сокрушительный удар советских войск. Отвод немецких войск был бы расстроен, началось бы беспорядочное бегство. Так что напрасно теперь гитлеровские генералы говорят о своих «советах» Гитлеру. Ни один их совет не был реальным, кроме одного: капитуляция, смена политического режима в Германии. Ни один из генералов не подал такого совета.

Манштейн, оценивая обстановку, сложившуюся к весне 1943 года, признает, что Германия потеряла возможность покончить с «восточным противником» до вторжения англо-американских войск в Германию.

Признание несколько запоздалое. Манштейну не могло не быть известным учение немецкого генерала фон Денневица, теоретика «блицкрига». Фон Денневиц доказывал, что Германия может выигрывать только молниеносные войны. Любая затяжка войны чревата для нее поражением. Денневиц утверждал, что в первую мировую войну Германия могла победить Францию лишь в 1914–1915 годах. В 1916 году победа уже была сомнительной, а на третий и четвертый год война была уже проиграна. «Если дело дойдет до стратегии истощения, Германия потерпит крах раньше своих противников».

Да, время уже работало на нас. «Блицкриг» в войне против Советского Союза окончательно провалился еще в 1941 году, в сражениях под Смоленском, в грандиозной битве за Москву.

Но и после Сталинграда враг был еще силен.

Известно, что немецко-фашистские войска успешно наступали на Восточном фронте, лишь имея многократное превосходство над нашими войсками в живой силе, в технике, особенно в танках и самолетах, в артиллерии, располагая неограниченными накоплениями боеприпасов. К сорок третьему году они утратили это преимущество.

Ставка нацеливала советские войска на создание мощной обороны, дабы избежать каких-либо случайностей на юге страны, памятуя прошлогоднее поражение на Изюм-Барвенковском выступе.

Командующий Юго-Западным фронтом Родион Яковлевич Малиновский получил указание Генерального штаба Красной Армии, строжайше предписывающее укреплять оборонительные линии.

К этому времени наше Верховное Главнокомандование знало, что гитлеровское командование планирует наступление, что главный удар гитлеровских войск последует в районе Курска, знало и предварительные сроки этого удара, но, учитывая их возможности производить в стремительном темпе перегруппировки для изменения направления удара, Верховный Главнокомандующий требовал быть готовыми к отражению удара на любом участке фронта.

Напряжение между тем в оперативной паузе нарастало. И мы все это отчетливо чувствовали.

20 мая в три часа тридцать минут последовало предупреждение из Ставки. Оно гласило: «По сведениям, полученным от разведки, немцы намечают начать наступление на нашем фронте в период 19–20 мая.

Приказываю не ослаблять бдительности и боевой готовности войск; авиацию держать в полной готовности. Разведкой и захватом пленных вскрывать группировку противника и его действительные намерения. И. Сталин».

Прошел май. На исходе июнь. Мы по-прежнему занимались укреплением оборонительных рубежей, проводили учения в войсках и ждали. Фронт оставался недвижим. Шла местами перестрелка, совершались незначительные операции. В войсках накапливались силы для удара. Нарастало нетерпение и у наших солдат. Мне не раз в те дни приходилось беседовать с ними.

— Товарищ командующий, — спрашивали у меня, — когда же наступать?

Установка командования оставалась прежней — оборона.

— О каком наступлении речь? — отвечал я вопросом на вопрос. — Перед нами поставлена задача отразить возможное наступление врага.

— Оно возможное… — отвечали мне. — Но состоится ли оно? А если да, то мы перехватим его на ударе. У солдат твердое намерение прогнать врага! Хватит!

Наше Верховное Главнокомандование, наш Генеральный штаб правильно разгадали замысел противника. Курская дуга! И 2 июля безошибочно определили срок его перехода в наступление (3–6 июля). Были приняты все необходимые меры.

Гитлеровских генералов соблазнила кажущаяся легкость концентрированными ударами с юга и с севера срезать образовавшийся к весне 1943 года выступ на липни фронта между Орлом и Белгородом и, стиснув с двух сторон наши войска, обороняющие Курск, уничтожить их, создать глубокий прорыв в наши тылы и организовать удары на юг и на север, в зависимости от исхода операции. Так Гитлер собирался «при наличии ограниченных средств» добиться «больших результатов».

Силы и средства были у него ограничены, конечно, весьма относительно. Для удара в районе Белгорода и в направлении на Поныри он сконцентрировал огромные силы. Пожалуй, в таких масштабах германская армия никогда не начинала наступления на сравнительно небольшом участке фронта. Но мы тоже имели теперь возможность противопоставить и значительные силы, и материальные средства, и возросшее мастерство наших армий, и воодушевление войск осязаемой победой.

Гитлер при всех условиях понимал, так же, как понимали и его генералы, что это их последняя попытка взять реванш за поражение под Сталинградом, опять захватить стратегическую инициативу. Поэтому они и оттягивали до последней возможности начало наступательных операций, подбрасывая все новые и новые контингенты войск, новую технику, знаменитые танки «тигр», «пантера», а также самоходные орудия «фердинанд», готовя бросить в костер сражения все самое лучшее, что могла в то время дать фронту военная промышленность почти всей Европы.

Обе стороны готовились к решительному сражению на Курской дуге. Обе стороны, конечно, знали о сосредоточении противником сил и средств для этого сражения. Обе стороны усиленно закапывались в землю и под видом оборонительных сооружений готовили исходные позиции для наступления всех родов войск.

Стоял вопрос: кто начнет наступать?

А время работало на нас — оборона врага на нашей земле не могла быть длительной.

Наше Верховное Главнокомандование учло преимущество активной обороны с переходом в контрнаступление и решило принять удар противника на подготовленных рубежах, обескровить и обессилить наступающую группировку противника, чтобы затем перейти в решительное контрнаступление.

И вот в ночь с 4 на 5 июля фронт загрохотал. Однако первой заговорила артиллерия не наступающих, а обороняющихся.