Помоги проекту - поделись книгой:
Лишившись особняка, Фридрих был вынужден отказаться от поста советника муниципалитета, и его имя было вычеркнуто из списка налогоплательщиков Эссена, что являлось величайшим позором для коммерсанта. Нуждаясь в 25 тысячах талеров для дополнительного оборудования и задолжав уже кредиторам 10 тысяч, Фридрих доверил ведение всех дел по заводу бухгалтеру Гревелю, который поддерживал видимость работы предприятия, выплачивая жалованье рабочим за счет продажи последних земельных участков Круппа. К осени 1824 года Фридрих слег в постель. Нам известно, что в течение двух лет он лежал в комнате рядом с кухней, уставившись в потолок, — разорившийся, страдающий от своего унижения неудачник. В воскресенье 8 октября 1826 года он тихо уткнулся лицом в свой тиковый, набитый соломой тюфяк и умер. Ему было только 39 лет.
Три дня спустя растерянные родственники вдовы вошли гуськом в комнату, где стоял простой гроб с телом Фридриха, и отнесли его на фамильное кладбище около Фляхсмаркт. Уныло плетясь туда, участники похоронной процессии не сомневались в том, что являются свидетелями конца династии, что вместе с Фридрихом они хоронят и его мечту. Старший сын покойного Альфред, нервный, диковатый подросток, чувствуя себя до отчаяния неловко в непривычной обстановке, с трудом сдерживая желание скрыться куда-нибудь от соболезнующих взоров родных, едва мог дождаться конца заупокойной службы на кладбище. Он хотел только одного — скорее снова очутиться на заводе.
В цветистых легендах о капитализме XIX века трудно найти эпизод более трогательный, чем появление Альфреда Круппа на сталелитейном заводе Гусштальфабрик в скорбный день похорон его отца Фридриха 11 октября 1826 года. Здесь налицо все составные части мелодрамы: неутешная вдова, беспомощные малыши, неопытный юноша, встающий на защиту чести своей семьи. Даже иностранцев трогает этот эпизод. Для немцев же он, конечно, неотразим — так сильна у них склонность к ложной чувствительности. После того как наш герой стал фигурой общенационального масштаба, история его жизни покрывалась позолотой и приукрашивалась до тех пор, пока он не превратился в некий гибрид Горацио, бросающего вызов призраку у моста в Эльсиноре, с Зигфридом, поражающим дракона. Трудно переоценить влияние этой легенды на немцев: в течение почти столетия школьников Германии учили обращать свои восторженные взоры на подвиг Альфреда, восхищаясь этим отважным юношей, который сумел вызвать волшебное пламя из холодной пасти запустелого завода отца[10].
Рука просто не поднимается подрывать этот величественный памятник прошлого. И все же дело обстояло не совсем так. Внешне в первый день траура ничего особенного не случилось. На заводе Альфреда встретили семь хмурых рабочих — пять плавильщиков и два кузнеца, — И он был бессилен помочь им прокормить свой семьи. Ему было тогда всего четырнадцать лет.
Тем не менее это был незаурядный подросток. Высокий, тонконогий, худой как щепа, с длинным овалом столь же худого лица, он обладал той особой силой воли, которая часто бывает у людей чрезмерно высокого (или низкого) роста.
В 1826 году домашние заботы прервали формальное образование Альфреда; с этих пор, как он сам отмечал, у него уже «не оставалось времени для чтения, политики и тому подобных вещей... Моей партой была наковальня».
Так и было на самом деле. Альфред подошел к этой «парте», твердо решив одолеть «науку»; с кропотливой дотошностью, которой так явно недоставало его отцу, он освоил все тайны кузнечного дела. Альфреду не исполнилось еще и двадцати лет, когда он сам мог выпускать сталь высокого качества. Он научился «чувствовать» металл. Но личное мастерство было только началом. Главная задача Альфреда заключалась в том, чтобы довести до совершенства литейный процесс в целом. Он применил свой вариант литья, который сводился к тому, чтобы плавить металл в небольших 60-фунтовых графитовых тиглях и затем выливать его одновременно из всех. Тут приходилось быть начеку: одно неверное движение, и — увы! — сталь превращалась в железо. Первый Крупп, родившийся в Пруссии, молодой Альфред подвергал своих крупповцев чисто прусской, солдатской муштре. Его вечные придирки и внезапные вспышки ярости, несомненно, доставляли им немало неприятных минут, но в то же время формировали характер самого Альфреда.
Таким образом, крупповская сталь появилась на свет в силу свойственных Альфреду упорства и жесткой требовательности к себе и к подчиненным ему людям.
В письме административному совету фирмы от 14 января 1872 года Альфред вспоминал:
«Я выполнял работу приказчика, письмоводителя, кассира, кузнеца, литейщика, дробильщика кокса, ночного дежурного у литейного горна и брал на себя еще много других обязанностей».
В течение трех лет измученный, полуголодный юнец безжалостно гонял на работе своих плавильщиков с утра до ночи, а затем погружался в размышления над листком бумаги, охотясь за неуловимым блуждающим огоньком, увлекшим некогда его отца Фридриха, и пытаясь постичь тайну литейного процесса. Число рабочих его завода сократилось до шести, а затем и до пяти человек. Возможно, Альфред экономил, а может быть, просто два маловера ушли сами — сейчас трудно установить причину. Собирая по каплям в плавильной печи инструментальную сталь, изготовляя из нее кухонные ножи и штампы, завлекая управляющих монетными дворами и предпринимателей-инструментальщиков в Эссен для бесплодных переговоров о сделке, Альфред продолжал надеяться на большую удачу, но — увы! — на его пути стояли два на первый взгляд неодолимых препятствия. Английские торговые агенты заполонили Европейский континент, демонстрируя более высокое качество своих стальных изделий. И всякий раз, когда Альфред все же добивался заказа, его подводила «энергия».
Речка Берне по-прежнему устраивала Альфреду каверзные сюрпризы. Однажды заводской молот обессилел на столь долгий срок, что молодой Крупп вынужден был обратиться к Прусскому королевскому оружейному заводу в Заарне-на-Руре с просьбой допустить его в свой кузнечный цех для выполнения срочных заказов.
Немецким оружейникам некогда было возиться с назойливым щенком по кличке Крупп. И Альфреду пришлось, поступившись собственным достоинством, ходатайствовать о сдаче ему в аренду молота на заводе Гутехофнунгсхютте, который некогда принадлежал его прабабке. Он кипел негодованием против властей. В письме к некоему Треннелю в Заарн от 16 ноября 1834 года Альфред сетовал на «все еще очень живучий предрассудок, будто английские стальные изделия по своему качеству гораздо лучше немецких», и далее писал: «Я решаюсь просить, чтобы наше правительство согласилось поддержать единственный прусский завод тигельной стали, который так полезен государству». Но прусские власти отнюдь не разделяли мнения Круппа.
Однако в Берлине относились к торговле не так безразлично, как думал Крупп. У Пруссии была по этому вопросу своя политика дальнего прицела, более хитроумная, чем представлялось Альфреду. Начиная с 1819 года Пруссия незаметно расширяла так называемый Немецкий таможенный союз. В действительности это был своего рода общий рынок — первый шаг в сторону воссоединенной Германской империи. 1 января 1834 года авторы этого проекта достигли соглашения с тридцатью шестью германскими государствами. Все ранее существовавшие между членами союза тарифы были отменены. В области экономики этот пакт создавал единую нацию из тридцати миллионов немцев[11], что открывало перед Альфредом блестящие возможности для наживы. Он тут же заявил, что готов удовлетворять все потребности Таможенного союза в литой стали (миллион фунтов в год). Конечно, подобная декларация была типичным примером крупповского бахвальства. Тем не менее с этого момента Альфред Крупп начал делать карьеру. 27 января 1834 года он с радостным волнением сообщал своему другу Мольденхауэру:
«Мне только что удалось сделать важное открытие — получить полностью провариваемую тигельную сталь, которую можно сваривать с черными металлами, как и всякую другую сталь, с обычным для сварки нагревом. Проделанные с ней эксперименты при изготовлении как самых мощных кузнечных молотов, так и мелкого режущего инструмента увенчались полным успехом: резцы для строгальных станков из этой стали обладают необыкновенной режущей силой, а молоты — высокой степенью вязкости».
Правда, такой стали вышло немного — всего один тигель, однако это была уже настоящая удача. В тот год Альфред впервые сбалансировал свой бюджет. Правда, Берлин по-прежнему не изъявлял желания субсидировать его завод. Но фирма все же получила денежное подкрепление: двоюродный брат Альфреда Фриц фон Мюллер кредитовал своего кузена десятью тысячами талеров. К этому времени Герман, которому уже исполнилось 20 лет, стал помогать брату на заводе. В освободившееся время Альфред смог подготовить пять новых литейщиков из бывших рурских крестьян. Но самое главное заключалось в том, что Альфред Крупп имел наконец в руках нечто реальное, годное для продажи. Отложив пока более широкие планы, он сосредоточил теперь все внимание на небольших прокатных валках определенной спецификации. Качество работы было безупречным, и в марте 1834 года Альфред упаковал в чемодан образцы валков и отправился в поездку по важнейшим центрам нового германского рынка — во Франкфурт, Штутгарт, Мюнхен, Лейпциг и Берлин. Три месяца спустя он мчался галопом домой; его карманы были набиты заказами. Фирма «Фридрих Крупп из Эссена», существовавшая уже почти четверть века, стала наконец кредитоспособной. По возвращении в Эссен он немедленно нанял двух коммивояжеров и удвоил число подмастерьев. Число крупповцев возросло с одиннадцати до тридцати, а затем сразу до шестидесяти семи. Все это позволило Альфреду увеличить в пять раз объем выпускаемой стальной продукции.
Летом 1838 года Альфред, уложив чемодан, собрался в дорогу. В течение года он обдумывал поездку за границу и теперь наконец был к ней готов. Побывать за рубежом следовало по ряду причин. Нужно было прежде всего заняться продажей валков. Затем Альфред горел нетерпением осуществить заветную мечту — увидеть собственными глазами Англию. Вероятно, Шеффилд все еще скрывает от посторонних глаз немало секретов, и если для разведки их есть только один путь — лично съездить туда, что ж, в таком случае — в Шеффилд!
Но сначала — в Париж! Хотя англичане и иностранцы, они все же по национальности как бы двоюродные братья немцев и, пожалуй, смогут легко перехитрить своих кузенов. Поэтому нелишне будет набраться немного опыта, прежде чем пересечь Ла-Манш.
Парижские бульвары, арки, соборы — все внешнее очарование одного из самых замечательных городов Европы совершенно не тронуло Альфреда. Нельзя сказать, что Париж ему не понравился: просто город для него не существовал. Деловые отчеты его коммивояжеров подтвердились, а только это его и интересовало. В письмах Альфреда домой почти ничего не говорится о Франции. Снова и снова внушает он обитателям Штаммхауза, что работает не покладая рук, делает по 20—30 визитов в день и не тратит даром времени даже в пути с одного делового свидания на другое. «Весь день я пишу заметки для памяти, десятки раз останавливаюсь на улице и записываю приходящие в голову мысли», — сообщает он брату Герману в письме от 27 июля 1838 года. Единственные эмоции, которые проскальзывают в письмах Альфреда,— это тоска по дому, а вернее, по заводу и гнетущее душу подозрение, что в его отсутствие может случиться что-нибудь неладное. Здесь речь идет об одном из самых навязчивых страхов Альфреда. «Ты знаешь, как легко может вспыхнуть пожар,— пишет он Герману 12 августа 1838 года,— а ведь пожар уничтожит все, решительно все!»
Получив от Германа заверения, что завод стоит на своем месте, Альфред отправляется в Англию.
Однако пробыв в Англии пять месяцев, Крупп не собрал там никаких иных сведений, кроме тех, какими располагал дома. К тому же, живя в Ливерпуле, который был в то время промышленным центром Европы, он не мог рассчитывать на получение заказов. Поэтому в начале 1839 года Альфред отказался от дальнейшего пребывания в Англии. Поездка не оправдала его надежд. И все же он продолжал испытывать перед Англией своего рода благоговение. Очутившись снова в Париже, Альфред наставлял оттуда Германа, что «английское железо надо использовать только для самых лучших изделий». Именно тогда, 13 марта 1839 года, он решил англизировать свое имя, став Альфредом вместо Альфрида.
Вернувшись в мае 1839 года в Эссен после стремительной двухнедельной поездки (для продажи изделий) в Брюссель, Гент, Антверпен, Льеж и Кёльн, где пришлось буквально носиться из подъезда в подъезд в поисках клиентов, Альфред застал Гермапа, да и весь Рур, в сильном волнении, вызванном надвигающимся экономическим кризисом.
Для фирмы «Фридрих Крупп из Эссена» разразившийся в Европе общий экономический кризис осложнялся особыми обстоятельствами. Англичане вели войну цен против континентальных промышленников, выпускавших стальные валки, и теперь Крупп имел еще конкурента, так сказать, у себя под боком: предприниматель Якоб Мейер, обосновавшийся рядом с Эссеном — в Бохуме, начал выпускать литую сталь. Казалось бы, блестящие успехи Альфреда по реализации его изделий во Франции обеспечили ему явные преимущества, но нет: не успел он распаковать свой багаж, как пришло письмо, сообщавшее, что один из его заказчиков умер.
В сочельник 1839 года он обратился с письмом к обер президенту Рейнской провинции, прося у него рекомендаций к официальным лицам в Австрии, Италии, России «и в остальных европейских государствах». Это было только начало: Альфред появлялся в Варшаве и Праге, вновь посетил Париж и Брюссель, искал встречи с Джемсом фон Ротшильдом (пытаясь проникнуть во французский монетный двор) и даже замышлял «начать вскоре дела в Северной Америке». В течение нескольких последующих лет он почти все время отсутствовал на заводе, разъезжая в поездах, каретах, верхом, останавливаясь в дешевых, нетопленых комнатах, вручая мандаты и рекомендательные письма, выпрошенные у прусских бюрократов, показывая образцы ложек и вилок, изготовленных фирмой «Крупп».
Всегда одинокая жизнь Альфреда становилась теперь все более бездомной. Стоило ему только распаковать свой багаж, как новый кризис заставлял его укладываться вновь. В затхлом воздухе деревенских трактиров, где, казалось, обитали привидения, его прежние страхи усиливались. Он вспоминал о крупповцах, раскуривающих трубки, чиркающих бесконечным множеством спичек, и внутренне содрогался. И, опасаясь, что какой-нибудь шпион на заводе может перехватить его инструкции (мания преследования опять сквозит в его письмах), он излагал их по-французски: «Marquez dans la liste des ouvriers ceux qui foment» («Отметьте в списке тех рабочих, которые курят»).
В Вене Альфред подвергся жестокому испытанию, которое сделало его седым, когда ему не исполнилось еще и тридцати лет. Его бесстыдно обманули. При Меттер-Ййхе Австрия была вполне сложившимся полицейский государством. А власти полицейского государства, как пришлось убедиться Круппу на собственном горьком опыте, действуют куда безжалостнее и коварнее, чем клиентура, с которой он имел дело в других странах.
Осень 1840 года застала Альфреда в стадии переговоров с венским имперским монетным двором. Господа из этого учреждения хотели приобрести новое оборудование для чеканки монет и при этом иметь соответствующие гарантии. Альфред пошел им навстречу.
Все было сделано Круппом честь по чести. Австрийцам были представлены чертежи, они безоговорочно одобрили их, а позже приняли выполненный заказ. Затем начались неприятности: Альфред никак не мог получить свои деньги. Заказчики были с ним вежливы, но всякий раз при упоминании о платеже давали уклончивый ответ. В течение полутора лет Крупп совершал регулярные поездки в Вену. Однако положение не менялось. Монетный двор оставил у себя чеканочные прессы и другое оборудование, но не заплатил ему ни одного флорина. В отчаянии Альфред обратился 16 июля 1842 года к австрийскому министру, горнорудной промышленности и чеканки монет барону Кюбеку фон Кюбау, протестуя против того, что его дело изображается «в самом искаженном виде некоторыми высокопоставленными лицами».
Ответа не последовало. Спустя три недели Альфред снова обратился к министру с письмом, где умолял барона об уплате «хотя бы части причитающихся денег». Ему только что сообщили из Эссена, что недобросовестность австрийских заказчиков причинила фирме убыток в общей сумме 75 тысяч талеров, то есть в три раза больше, чем прикидывал сам Альфред. Он дошел, как говорится, до точки: «В данный момент я стою на краю пропасти; только немедленная помощь может меня спасти».
Эта отчаянная мольба тронула даже Кюбека фон Кюбау. Оп принял Альфреда и согласился на уплату небольшой части задолженности. Возвращаясь обратно в Рур, Крупп мрачно глядел на длинные колонки цифр, написанных красными чернилами. Пятнадцать лет руководства заводом Гусштальфабрик свели в могилу его отца. Пятнадцать следующих лет, когда заводом управлял сын, почти не улучшили дел фирмы. В Эссене снова затянули знакомую жалобную мелодию: Альфред вновь просил Берлин о помощи и, когда ему опять отказали, стал подумывать об эмиграции в Россию.
Вокруг бедствующей семьи собрались родственники. Кредит, полученный Альфредом в 1834 году у кузена Фрица фон Мюллера, был израсходован; пришлось обратиться за поддержкой к другому кузену — эссенскому торговцу Фрицу Золлингу. В создавшейся ситуации убедить его было не так-то просто. Ему посулили 4,5 процента по ссуде и 25 процентов от суммы прибылей без материальной ответственности за убытки фирмы. Соглашение было достигнуто, и Золлинг внес авансом 50 тысяч талеров, став «пассивным компаньоном» Круппа. Между тем к братьям присоединился еще третий родственник — Адальберт Ашерфельд. В 1843 году этот грузный малый, по профессии ювелир, перебрался из Парижа в Эссен и поступил мастером на завод Круппа.
Еще в Вене, ожидая, пока барон Кюбек соизволит его принять, Альфред встретил богатого коммерсанта, некоего Александера Шёллера. Ознакомившись с образцами крупповских изделий, Шеллер предложил Альфреду создать компанию. В тот момент Крупп готов был послать всех австрийцев к черту, но все же не рискнул сорвать на нем свою злость. Младшему из братьев Альфреда, Фрицу, шел тогда двадцать третий год, и он обладал цветущим здоровьем. Ашерфельд, с его бычьей головой и крепко сколоченной фигурой, оказался весьма энергичным мастером. Поэтому без брата Германа можно было вполне обойтись. После семейного совета средний брат был послан создавать новый завод в пригороде Вены — Берндорфе. Как всегда случалось с контрактами Альфреда южнее прусской границы, эта его затея выглядела издали лучше, чем оказалось потом на деле. Завод «Берндорферверк» не принес ему особой выгоды. Новый филиал вскоре стал независимым и вернулся под контроль Эссена только в 1938 году — полвека спустя после смерти Альфреда.
Тем не менее основание завода в Берндорфе имело для Альфреда один явный, немедленно сказавшийся плюс: из Эссена выбыл Герман. Братская любовь сама по себе прекрасная штука, но если она означает, что вы должны делить с кем-то право первородства, то из этого не может выйти ничего хорошего. Альфред был убежден, что завод в Эссене принадлежит ему как старшему в роду. В течение нескольких лет он скромно называл Гусштальфабрик «заводом литой стали, которым я управляю от имени своей матери»; теперь это был уже «мой завод», «мой цех», «мой молот» или, в более интимные моменты, «мое дитя», «моя невеста».
Претензия Альфреда на единоличное владение заводом была проявлением его тоталитарных устремлений. Как и отец, Альфред считал, что немецкие промышленники — прямые наследники феодальных баронов. Их права не могли никем оспариваться и не шли ни в какое сравнение с правами вассалов. Еще первые заводские инструкции, выпущенные Альфредом в 1838 году, содержали немало ограничений для рабочих. Три года спустя крупповский бич щелкнул снова. Если какой-нибудь рабочий опаздывал к началу работы на пять минут, с него удерживали заработок за час. Крупповцы должны были во всем повиноваться хозяину завода. 12 октября 1844 года Альфред писал Золлингу, что, по его мнению, каждый рабочий обязан быть «предан заводу, который дает ему средства к существованию». Альфред собирался железной рукой наводить порядок в своем «феодальном поместье». Он считал его своим, потому что наивысшей привилегией феодалов было право первородства.
Конечно, фактически завод в Эссене не принадлежал Альфреду, и, когда его мать Тереза, приближаясь к шестидесяти годам, стала прихварывать, вопрос о наследстве отодвинул на второй план все другие семейные дела. Завод (находившийся тогда в закладе) был единственным достоянием Терезы. И хотя окружающая обстановка с каждым днем осложнялась (над страной навис общий экономический кризис 1846—1847 годов), каждый из детей Терезы хотел получить свою долю участия в предприятии. Решение матери было объявлено в 1848 году. Живущий в Вене и потому лишенный возможности отстаивать свои интересы Герман получил то, что имел, — долю участия в берндорфском предприятии. По-видимому, Герман был удовлетворен этим. Дочь Иду, как женщину, можно было не принимать серьезно в расчет при решении имущественных вопросов; ей была выделена соответствующая денежная сумма. Оставался сын Фриц, и он неожиданно проявил упрямство. Однако Альфред опирался на мощного союзника в лице «пассивного компаньона» Золлинга, который энергично его поддержал. Это убедило Терезу. Такой прецедент имел очень важное значение. В дальнейшем все состояние Круппа всегда будет переходить в руки старшего наследника.
Фриц наравне с сестрой Идой получил свою часть деньгами, и, к вящему его унижению, от него потребовали клятвенного обещания не разглашать производственных секретов фирмы. Фриц уехал в Бонн и открыл там свое торговое предприятие. Покидая Штаммхауз, он зло смотрел на брата, а наследник проводил его еще более грозным взглядом. Альфред, сам подверженный приступам безудержной ярости, не переносил гнева у других.
24 февраля 1848 года Альфред, выказывая явную неблагодарность, записал в дневнике, что мать передала в его владение «завод-развалину». Тереза позволила Альфреду самому назначить день передачи предприятия, и он случайно выбрал для этой цели то утро, когда толпы парижан осаждали Тюильри, свергая Луи-Филиппа. События во Франции вызвали цепную реакцию по всему континенту, затронув также и страны Центральной Европы. Падение Меттерниха не особенно огорчило обитателей Штаммхауза, но, когда волнения перекинулись в Берлин, Круппы были потрясены: такие вещи не должны иметь места в Пруссии!
«Нам надо считаться с возможностью, что рабочие начнут разрушать машины»,— предупреждал Альфред одного из французских клиентов 3 марта 1848 года. Едва он успел отправить это письмо, как недовольство прорвалось и в Эссене. У рабочих кипела кровь, и лица были нахмурены. Зловещие беспорядки происходили в предместьях города, где ютилась беднота. Перепуганный бургомистр Эссена объявил осадное положение. Альфред действовал очень оперативно. Как только один из его рабочих (причем, как выяснилось, из первой семерки ветеранов завода) стал выражать недовольство, он был немедленно уволен. В период осадного положения ворота города были на запоре, поэтому мастер Ашерфельд взял на себя ответственность за своевременный приход на работу ста двадцати трех человек, став таким образом первым охранником на заводе Круппа. Утром, свирепо глядя на рабочих и отрывисто выкрикивая команду, Ашерфельд сопровождал своих подопечных до завода, а вечером маршировал с ними обратно, отсчитывая шаг.
Альфред привык не доверять своим удачам. Он страшился будущего, а между тем семена грядущего богатства фирмы уже готовились дать всходы. Подавление революционных выступлений масс обеспечило победу автократического режима, который был так необходим для успеха Круппа. Приближалась великая эра железных дорог. Соединенные Штаты Америки задались целью опоясать весь континент лентами железных дорог, а в Америке все еще не было своей сталелитейной промышленности, в то время как на заводе Альфреда уже развернулись полным ходом опыты с отливками деталей для железнодорожного оборудования.
Однако самой многообещающей из всех технических новинок фирмы была та, которая вначале казалась самой бесперспективной. Она лежала без движения много лет, не привлекая к себе внимания, и еще долго не будет даже предметом обсуждения за обедом в Штаммхаузе. Это был излюбленный проект Альфреда. Его братья уже проявили яркий технический талант. Герман сделал свой вклад в производство, создав вальцы для штамповки ложек и вилок. В 1844 году на немецкой промышленной выставке в Берлине в витрине Круппа экспонировалась как «гвоздь программы» последняя модель станка Германа. Фриц, возившийся как будто впустую с разными выдумками, пытался сконструировать прототипы пылесоса и самодвижущегося экипажа. С этими изобретениями ему не повезло, однако он не всегда терпел неудачи. На той же выставке его трубчатые доменные конусы принесли Круппу золотую медаль. Собственные экспонаты Альфреда не привлекли на выставке 1844 года ни малейшего внимания. Да и он сам не придавал им серьезного значения. В его выставочных каталогах они упоминаются вскользь, между прочим.
Этими экспонатами были две полые поковки холодной обработки для двуствольного ружья.
Никто не может с уверенность сказать, что именно побудило Альфреда выпустить свое первое ружье. Семья Круппов не интересовалась оружием даже поверхностно, с тех пор как Фридрих Крупп вытачивал свои штыки. Последняя партия этих штыков была отгружена из Эссена в то время, когда Альфреду исполнилось всего семь лет. Поэтому какие-либо воспоминания об этом факте могли сохраниться в его памяти только в самом смутном виде. Правда, производство оружия в Рурской области было исконной традицией, но заниматься таким делом молодому неопытному промышленнику новой эры, казалось, не имело смысла. Раньше в Руре выпускали главным образом мечи и шпаги, и центром их выделки был не Эссен, а Золинген. Теперь былые оружейники перестраивались на выпуск ножей и ножниц.
Всегда, когда нет точных данных, на свет широко выплывают домыслы. Современные почитатели Круппа высказывают предположение, что на военизацию производства Альфреда вдохновило чувство патриотизма. Один из них отмечает, что в ту знаменательную для Германии эпоху «поэтический дух немецкой молодежи питался военными идеалами. Смерть в бою воспевалась как священный долг каждого немца во имя отечества, своего дома и своей семьи». Здесь, конечно, больше легенды, чем подлинной истории династии Круппов. Если Альфред Крупп и был столь идеалистически настроенным юношей, то, во всяком случае, он очень искусно это скрывал. По другой версии, он как-то взглянул на один из своих восьмидюймовых валков, и у него мелькнула мысль, что если валок просверлить в длину насквозь, то получится нечто вроде орудийного ствола. В сущности, и этот рассказ не убедителен, ибо абсолютно ничем не подтверждается: нигде в архивах Круппа нет упоминания о том, чтобы в начале своей деятельности Альфред выпускал столь массивные валки.
Согласно третьей версии, брат Альфреда Герман в 1836 году посетил по торговым делам Мюнхен, и там один его контрагент из числа оружейных мастеров поинтересовался, можно ли делать оружие из литой стали. Герман послал по этому поводу запрос домой. Это один из самых правдоподобных вариантов. Герман бывал на юге Германии в 1836 году — как раз в то время, когда Альфред задумал собственноручно выковать образец ружейного ствола. Работа шла медленно. Так же как первые вальцы Германа и приспособления Фрица, эта затея Альфреда была для него сначала просто хобби, которым он развлекался в часы досуга, а досуга у него было меньше, чем у братьев. При таких условиях опыт с ружьем длился семь лет. В конце концов Альфред добился блестящего с технической точки зрения успеха — к весне 1843 года он выпустил свой первый тонкий, сверкающий, как серебро, ружейный ствол с чоковым сужением. Затем, окрыленный успехом, Альфред сделал то, что было для него вполне естественно: попытался продать свое изделие. И тогда знакомое уже ему мучительное сознание тщетности всех усилий стало разрушать его надежду. Этому чувству суждено было терзать Альфреда дольше, чем длилась сама работа над стволом. В течение десяти с лишним лет оно не покидало Круппа, подрывая его уверенность в своих силах, пока наконец он не стал вообще сожалеть о предпринятом эксперименте.
Сначала Альфред зондировал почву у себя в Пруссии. Он отправил лучший экземпляр ружья в Заарнский арсенал. В сопроводительном письме от 16 июля 1843 года лейтенанту фон Донату из Заарнского арсенала он с гордостью заявлял:
«Имею честь направить Вам ствол ружья, изготовленный из самой лучшей тигельной стали... На конце ствола оставлен клинообразный кусочек стали, который может быть отделен в холодном состоянии для любого желательного вам испытания на прочность металла».
В сущности, Альфред не надеялся, что прусская армия изменит свои привычные взгляды относительно стрелкового оружия, и имел в виду не ружья. Ему требовалось заключение о «пригодности данного металла для
Образцы были посланы, но возвращены обратно. Возмущенный этим до глубины души, Альфред обратился к любезным его сердцу англичанам. 21 сентября 1843 года он написал бирмингамской фирме «Сарджент бразерс», что если она закажет ему свыше 10 тысяч ружейных стволов, то он готов продать их по цене от 10 до 12 шиллингов за штуку. Но англичане, как и пруссаки, не были заинтересованы в стальном оружии ни по какой цене.
Тогда Альфред счел нужным дать своей родине еще один шанс. В конце концов, Заарнский арсенал еще не делал погоды в вопросах вооружения. И после немецкой промышленной выставки в Берлине Крупп решил обратиться непосредственно в прусское военное министерство. К этому времени непрерывное воздействие лоббистов и, возможно, взятки нескольким нужным персонам убедили Заарн испытать один из крупповских стволов. Проба дала отличные результаты, даже после того, как металл был срезан до половины требуемой толщины, а контрольный заряд доведен до трех унций пороха. Обо всем этом Альфред письменно сообщил генералу фон Бойену, которому было тогда уже за семьдесят лет; еще во время войны с Наполеоном он был начальником штаба у Бюлова[12] и теперь вернулся из отставки, чтобы занять пост военного министра. 23 марта 1844 года, спустя три недели после отправки своего письма, Крупп получил от генерала ответ:
«В связи с Вашим предложением, направленным мне в письме от 4 числа текущего месяца, настоящим Вы уведомляетесь, что воспользоваться упомянутым предложением в части поставки ружейных стволов не представляется возможным, так как применяемый теперь способ изготовления таковых, как и самое качество производимых этим способом стволов, при стоимости значительно меньшей, соответствует всем установленным требованиям и не оставляет желать ничего лучшего».
Уже в те времена военные люди выражались весьма замысловато. После очистки от словесной шелухи содержание ответа звучало неутешительно. Но генерал все же оставлял дверь приоткрытой для «дальнейшего обсуждения вопроса» о «производстве пушек из тигельной стали». Альфред с радостью смахнул пыль со своих артиллерийских проектов и предложил сделать опытную трехфунтовую пушку [13] в кратчайший срок — за две недели. 22 апреля 1844 года Альфред получил согласие на изготовление пушки. К сожалению, он сильно ошибся в определении срока, который ему требовался: три года спустя Альфред все еще уверял нового военного министра, что орудие будет вскоре готово. Фактически пушка была сдана в Шпандауский арсенал под Берлином лишь в сентябре 1847 года.
Итак, Пруссия получила первую пушку Круппа. По-видимому, этот факт не имел для нее никакого значения. В сущности, никто даже не поинтересовался проверить, может ли эта пушка стрелять. Так она и стояла — 237 фунтов лучшей крупповской стали — даже без всякого чехла. В течение почти двух лет пауки вили внутри ее 2,5-дюймового жерла свою паутину, пока наконец Альфред, вне себя от возмущения, не сумел побудить инертную артиллерийскую испытательную комиссию взяться за дело. В июле 1849 года пушка подверглась испытанию на полигоне Тегель. Спустя три месяца отчет об этом событии дошел до Эссена. Альфред, прочтя его, был ошеломлен. Его орудие стреляет хорошо, снисходительно сообщали ему с полигона, разорвать его может только сверхлимитный заряд пороха. Но вообще «вряд ли есть необходимость в совершенствовании наших легких и в особенности полевых орудий. Все, чего можно теперь желать,— это удлинения срока службы для тяжелых бронзовых стволов и большей мощности для железных».
Таким образом в изобретении Альфреда никто не нуждался. Оно означало какой-то сдвиг вперед, а окостеневшие бюрократы не желали признавать никакого прогресса. При ретроспективном взгляде решение комиссии кажется теперь паразительно близоруким. Однако подобная косность не ограничивалась Пруссией или, как в данном случае, военной средой. Как и всякое революционное явление, промышленный переворот наталкивался повсюду на противодействие. В том же самом году, когда Альфред Крупп стал отливать свой первый ружейный ствол, Самюэль Морзе усовершенствовал телеграфный аппарат; ему пришлось восемь лет обивать пороги вашингтонских департаментов, прежде чем был протянут первый телеграфный провод. Офицерство XIX века яростно боролось против нововведений Ричарда Гатлинга в Америке, Генри Шрапнела в Англии и графа фон Цеппелина[14] в Германии.
Пушку Альфреда не просто отвергали: она вызывала глубокое возмущение. До тех пор пока не появился на сцене Крупп, военное искусство было устойчивым и вполне определенным делом. Фельдмаршал мог составлять свои военные планы с уверенностью в том, что в очередной войне будет применяться точно такая же тактика, какую он изучал сам, будучи кадетом. В некоторых областях военного дела в течение ряда столетий не было никаких новшеств. Порох оставался, по существу, тем же самым взрывчатым веществом, которым китайские пиротехники пользовались против монголов в 1232 году. С момента появления литой бронзовой артиллерии в конце 1400-х годов в конструкции тяжелых орудий также не было ни одного сколько-нибудь существенного изменения.
Технический процесс был совсем незначительным: это лучшая отливка, более тщательное сверление, более широкие дула. В 1515 году нюрнбергские оружейники придумали колесцовый замок к орудию; несколько лет спустя французы ввели в употребление железные ядра вместо каменных. Вечным тормозом для развития артиллерии являлась металлургия. Ко времени первого выступления Круппа на этом поприще оружейники все еще отличались прискорбным невежеством по части химических процессов. Ни один из металлов не был, по существу, надежен. Всякое большое орудие могло в любой момент взорваться. В Тридцатилетней войне король Швеции Густав-Адольф эффективно применял чугунную пушку, но все же она была слишком хрупкой из-за высокого содержания в ней углерода; применение англичанами чугунных орудий при осаде Севастополя повлекло за собой многочисленные жертвы среди орудийной прислуги. Тогда же начало входить в употребление сварочное железо с очень низким содержанием углерода. Но здесь трудность была совсем иного свойства. Этот металл оказался слишком мягким. В 1844 году во время морского парада на американском судне «Принстон» взорвалось двадцатидюймовое гладкоствольное орудие из сварочного железа, убив министров иностранных дел и военно-морского флота.
Этот инцидент вызвал огромную напряженность в отношениях между правительством и адмиралами. Каждый такой факт только усиливал приверженность к старине у облаченных в золотое шитье ультраконсерваторов. Бронза была надежнее всех других металлов, и большинство военных светил цепко за нее держались. Правда, бронза была тяжела и чрезмерно дорога, но для деятелей ранней викторианской эпохи она имела исключительно вескую рекомендацию: с ее помощью Веллингтон победил Наполеона. Это был самый убедительный аргумент против трехфунтовой пушки Круппа.
Слово «Ватерлоо» звучало в 1847 году как неопровержимый довод. Столкнувшись с ним, даже Альфред заколебался и, так как в то время он готовился к Всемирной выставке, снова закинул чертежи своей пушки в дальний угол. Выставку предполагалось устроить в лондонском Хрустальном дворце в 1851 году. Для безвестной тогда Пруссии там было отведено не так уж много места; все же Крупп мог при желании арендовать некоторую площадь для своих экспонатов. Он очень хотел этого, так как с присущим ему нюхом на рекламу справедливо полагал, что любой успех его в Лондоне, даже самый скромный, будет замечен во всем мире. Фактически он рассчитывал на подлинный триумф. В то время европейские промышленники соперничали друг с другом в производстве самого крупного слитка тигельной стали. По мнению Альфреда, победителем в этом соревновании должен быть тот предприниматель, у которого окажутся самые дисциплинированные рабочие, иначе говоря хозяин, чей хлыст бьет больнее. Альфред выстроил своих крупповцев длинной цепочкой и, выкрикивая отрывистые слова команды, которой четко повиновались рабочие, добился удивительного эффекта: жидкую сталь из девяноста восьми тиглей разлили одновременно, без малейшей задержки. Он произвел невиданное чудо техники — слиток стали весом 4300 фунтов.
В начале апреля 1851 года Альфред пребывал в Лондоне среди нелепых для викторианского взора железных конструкций Хрустального дворца и посылал оттуда в Эссен обстоятельнейшие отчеты о подготовке к открытию выставки. Ожидая поднятия занавеса, он разбирался с мелкими деталями. В письме от 13 апреля Альфред внушал своим помощникам на заводе: «После моего возвращения надо будет заняться бандажом» (это первое упоминание о стальном, не требовавшем приварки бандаже железнодорожного колеса Круппа). В фойе Хрустального дворца он встретился с одним американцем — неким Томасом Проссером, с легкой руки которого крупповские колеса потом покатятся по всему Американскому континенту.
Но главной заботой Альфреда был, конечно, слиток-монстр. В ожидании доставки своего «вундеркинда» Альфред заранее ликовал: «Мы заставим англичан разинуть рот от изумления!» Незаметно бродя вокруг выставленных экспонатов, Альфред оценивал производственные возможности своих конкурентов. Легенда о Круппе повествует, что он вынул как-то из кармана нож, сделанный из своей фирменной стали, соскреб стружку с английского слитка и проворчал: «Хоть и большой, а никуда не годится». Как всегда, он смотрел на своих конкурентов свысока.
Шеффилдский слиток весом 2700 фунтов был уже на месте, а крупповский еще где-то путешествовал. Нельзя было разинуть рот от изумления при взгляде на то, чего нет. Поэтому Альфред выставлял на первый план свои мелкие новинки, которые были налицо: оборудование для монетных дворов, каретные и вагонные рессоры, железнодорожные оси. Надеясь на успех, он включил в каталог выставки такой пункт: «Отливки ковкой стали с низким содержанием углерода, отличаются чистотой состава и вязкостью». На выставочный комитет эта реклама не произвела никакого впечатления. В каталог выставки экспонаты Круппа были включены под номером 649, и он был назван «промышленником и отчасти изобретателем» из «Эссена, близ Дюссельдорфа».
Слиток-монстр появился в последний момент и вызвал подлинную сенсацию. Сталелитейщики действительно открыли от изумления рты; Крупп получил свою вторую золотую медаль и был провозглашен гением в области металлургии. Чем глубже эксперты исследовали состав крупповской литой стали, тем больше ею восторгались. Однако все эти технические достоинства слитка не были доступны пониманию широкой публики. Ее привлекали главным образом второстепенные экспонаты Альфреда. В ожидании запаздывавшего слитка он часами занимался эффектной установкой своего орудия. Это была шестифунтовая пушка (задуманная им еще много лет назад), надраенная до зеркального блеска и водруженная на отполированную вручную подставку из ясеня — этим деревом пользовались еще древние тевтонцы для изготовления дротиков. Вокруг нее было разложено шесть сверкающих металлических кирас. Вся экспозиция находилась под навесом в виде военной палатки, украшенной прусским королевским флагом и щитом. На щите была надпись, которая отнюдь не помогала рекламе: «Немецкий таможенный союз». Эти слова звучали скучно на любом языке. Зато сама пушка и кирасы вызывали волнующие воспоминания о попятном всем языке великого корсиканца: «La gloire», «еп avant», «а la baionette», «offensive a entrance» («Слава», «Вперед!», «В штыки!», «Решительное наступление»).
Однако Альфреду не удалось продать в Лондоне свою замечательную пушку. В докладе жюри его слиток-монстр превозносился до небес, а пушка полностью игнорировалась. Тем не менее одобрение широкой публики, в частности английских зрителей, впервые заслуженное Альфредом, взволновало его. Он уже предвидел огромные возможности в области вооружения, а Хрустальный дворец научил его, как их реализовать. Выставки — вот наилучшая реклама. Впредь он будет участвовать в каждой европейской выставке, демонстрируя целые батареи самых эффектных смертоносных орудий. Таков был предметный урок, который усвоил Альфред, слушая хор одобрений в Англии.
Альфред вступил теперь в сороковой год жизни. Он выглядел уже пожилым; в Эссене его даже называли «старый господин». Это был с виду морщинистый, изможденный человек с резкими, нервными движениями, всегда одетый в высокие ботфорты. Со стороны он казался чудаковатым старикашкой. Крупповцы поражались, как ловко этот «старикашка» ездит верхом: он сидел как влитый в седле на самом резвом скакуне.
Для Альфреда наступила наконец счастливая пора успехов. Еще до Всемирной выставки в Лондоне благодаря железнодорожному буму огни крупповского завода начали ярко разгораться. В 1849 году Альфред усовершенствовал уже выпускаемые им оси и рессоры из литой стали, заключил контракт на значительную сумму с компанией железной дороги Кёльн — Минден и построил специальный рессорный цех, будущее которого было обеспечено. Все это, казалось бы, могло в какой-то мере успокоить Альфреда. Но так не получилось: одержимый страстью добиться во что бы то ни стало большого успеха, он почти неотрывно корпел над своими гроссбухами и чертежами. Летом 1850 года, после длительного недомогания, умерла Тереза Крупп. Герман был глубоко потрясен кончиной матери, хотя в тот момент его завод в Берндорфе находился в тяжелом финансовом прорыве, несравнимом с тем положением, какое сложилось на заводе в Эссене. В противоположность Герману Альфред отнесся к смерти матери холодно. Он говорил: «Только две вещи... могут волновать меня: доброе имя и процветание завода».
И все же в жизни Альфреда образовалась известная брешь. Сестра Ида к этому времени покинула Эссен. И теперь, со смертью матери, Альфред почувствовал себя каким-то одиноким вдовцом. Покойная Тереза постоянно заботилась о нем: готовила любимые блюда, подметала пол, стелила и убирала постель и вообще держала Штаммхауз в должном порядке. Подобно многим холостякам средних лет, внезапно лишившимся материнской опеки, Альфред стал подыскивать себе жену. В качестве кавалера он не мог рассчитывать на особенный успех, однако не привык отступать перед трудностями. Если в книге заказов появлялась новая запись, то Альфред был уверея, что рано или поздно переговоры об этом заказе приведут к окончательной сделке. Так 24 апреля 1853 года он завершил и брачную «сделку». На следующий день он писал Густаву Юрсту из Кёльна: «Со вчерашнего дня я помолвлен с девушкой по имени Берта Эйхгоф. Она живет здесь, в Кёльне...»
Чувства Берты остались для нас тайной. По-видимому, она была слишком ошеломлена, чтобы испытать какие-либо сильные эмоции. За ней ухаживали самым необычным способом. Первая встреча состоялась в кёльнском театре. Находившаяся среди зрителей Берта с возмущением заметила, что на нее пристально смотрит какой-то взбудораженный, высокий, очень худой человек, одетый в костюм для верховой езды. На ногах у него были забрызганные грязью ботфорты. Он стоял подбоченясь в проходе между кресел партера. Незнакомец не хотел ее обидеть — совсем наоборот. Это был Альфред, ездивший верхом заключать новый контракт. Он мимоходом попал в театр и, бросив случайный взгляд на Берту, сразу же, так сказать, «в седле», принял решение.
Альфред преследовал Берту по пятам целый месяц, настойчиво твердя ей (как позже он вспоминал), что «там, где», по всей видимости, у него «был только кусок литой стали, неожиданно оказалось сердце». Он добивался взаимности до тех пор, пока Берта не сказала: «Да». Последовавшие затем события были столь же поразительны. В Эссене было объявлено о помолвке во время шумного празднества, специально устроенного на заводе. Всю ночь шла орудийная пальба, и крупповцы с пылающими факелами в руках маршировали по улицам древнего города, распевая псалмы.
При неуемном характере Альфреда простое семейное счастье было невозможно. Никто не мог ужиться с человеком, который едва выносил сам себя. Брак Альфреда с Бертой был заранее обречен на неудачу, и свидетелям семейной драмы оставалось только выяснить ее подлинные причины. Здесь решающее значение имел душевный склад первой Берты Крупп. Но о нем мы имеем смутное представление, как и вообще обо всем, что касается самой Берты. О ее прошлом сведения также ограниченны. Мы знаем только, что она отнюдь не была аристократкой: дед ее работал кондитером у архиепископа, а отец состоял инспектором рейнской таможни.
Чувства Берты по отношению к мужу остаются для нас загадкой. С другой стороны, Альфред проявлял все признаки влюбленности и по-своему, самым нелепым способом, пытался сделать Берту счастливой. Он соглашался, что Штаммхауз — непригодное для них жилье. Этот дом должен оставаться на своем нынешнем месте как памятник его отцу и как напоминание крупповцам, что их хозяин — выходец из той же скромной среды, что и они сами. Обменявшись 19 мая обручальными кольцами, новобрачные переехали в новый дом. «Молодой» муж назвал его «Гартенхауз» («Дом в саду»). Сохранились фотографии этого дома. Он выглядит крайне нелепо. Можно было бы назвать его самым безвкусным сооружением эпохи архитектурного сумасбродства, если не учитывать, что на закате своей жизни Альфред еще ярче продемонстрировал, какие дикие архитектурные идеи он способен осуществлять, когда всерьез возьмется за строительное дело. Несомненно, Гартенхауз имел свои странности. Построенный в середине заводской территории, он был окружен оранжереями, где бродили павлины, рос виноград и зрели ананасы. На крыше дома находился наблюдательный пункт, снабженный подзорной трубой, что позволяло хозяину дома держать в поле зрения заводские ворота и следить за опаздывающими рабочими. Перед главным входом расстилался замысловатый лабиринт английских скверов, фонтанов, островков, усеянных яркими цветами, и сооруженных из шлака гротов. Гартенхауз стоял спиной к Гусштальфабрик, и Альфред был уверен, что его жена может даже не вспоминать о соседстве завода, если, конечно, не будет заходить в его «воронье гнездо» на крыше. Но Альфред ошибался.
Рур сильно изменился по сравнению с сороковыми годами. Германия стояла на пороге грандиозного промышленного подъема, которому было суждено за какие-нибудь полвека свести на нет превосходство англичан. Ее угольная и металлургическая промышленность заключили между собой знаменательный союз; с каждым годом сталелитейщики использовали все больше кокса, и с каждым годом небо над головами жителей Рура становилось все более серым и мрачным.
Воздух вокруг Гусштальфабрик был насыщен смрадом, и не было никакой возможности оградить от него внутренние помещения дома. Густые клубы маслянистой копоти вызывали увядание цветов, чернили фонтаны, покрывали жирным слоем оранжереи. Иногда Альфред просто не мог ничего разглядеть сквозь стекла своего «гнезда». Во все комнаты проникал черный дым, пачкая только что выстиранные салфетки и белье, прежде чем прачка успевала покинуть дом. Но этим дело не ограничивалось. Альфред устанавливал на заводе все более громоздкое оборудование, и работа паровых агрегатов сотрясала фундамент его дома. Берта не могла держать посуду на буфете: все, что она ставила туда после завтрака, к обеду оказывалось разбито. По-видимому, Альфред не придавал значения бытовым неудобствам: он гордился своим домом и, к досаде жены, стал даже домоседом. Когда однажды Берта в присутствии одного из друзей мужа пожаловалась Альфреду по поводу разбитой посуды, тот ответил (и преданный друг записал его слова в назидание потомству): «Стоит ли горевать из-за каких-то фарфоровых тарелок; я заставлю клиентов возместить убыток». А когда Берта попросила мужа увести ее из дому хотя бы на один вечер, чтобы побывать на концерте, Альфред резко возразил ей: «Прости, это невозможно! Я должен следить за тем, чтобы мои трубы непрерывно дымили. Когда я услышу завтра грохот моего кузнечного молота, его звуки будут для меня более приятной музыкой, чем игра всех скрипок мира».
17 февраля 1854 года Берта родила хилого и болезненного мальчика. Безмерно радуясь появлению наследника, Альфред даже не обратил внимания на слабое здоровье ребенка. Он назвал сына в честь своего отца и самого себя Фридрихом Альфредом. Чтобы торжественно отметить рождение маленького Фрица Круппа, Альфред присвоил его имя самому шумному паровому молоту завода. Обслуживая также и вновь введенную ночную смену, кузнечный молот «Фриц» гремел все сутки напролет. Это доконало Берту. В отчаянии она начала стонать, хватаясь за голову, и жаловаться на свое здоровье и с этого времени до конца жизни уже не выходила из-под опеки врачей. Альфред был полон глубокого сочувствия к жене. Он посылал Берту на курорты для лечения минеральными водами, приглашал к ней лучших берлинских специалистов.
В сущности, у супругов почти не было общих интересов. С отвращением вспоминая свою жизнь в Эссене, Берта Свысока смотрела на тех, кого называла «заводчиками», и в своих письмах к мужу ограничивалась сплетнями и мелочными жалобами. Она порхала с одного фешенебельного курорта на другой, завязывая непрочные, случайные знакомства, наживая мелких врагов.
В диалогах между супругами наши симпатии всецело на стороне Альфреда. Хотя он способен был вывести любого из терпения, все же следует признать, что он действительно работал как вол, действительно отказывался от важных деловых встреч ради свиданий с женой. В бесконечном потоке своих писем и записок на имя жены Альфред неизменно обращался к ней с самыми теплыми словами: «дорогая и любимая», «дорогая Берточка», «дорогая и самая лучшая из Берт», «дорогая старушка». В эти ранние годы семейной жизни Альфред был неизменно ласков и по отношению к своему сыну. «Поцелуй Фрица от меня покрепче!» — просил он Берту, если ребенок находился у матери. Всякий раз, когда мальчика привозили в Рур, отец был в восторге и записывал о нем каждую мелочь.
Однако практически Альфред был в лучшей форме именно тогда, когда оставался один. В это время он, безусловно, тосковал, зато чувствовал прилив творческих сил и, вдыхая тошнотворный заводской воздух, быстро оживал. Литейные цехи, кузнечные горны, беспорядочно нагроможденные кучи шлака и пыльного кокса — все это было его подлинной семьей, и в иные моменты он сам это ясно сознавал: «Я всегда рассматривал завод как свое собственное дитя, притом дитя благовоспитанное, поведение которого доставляет отцу радость. Кто, в самом деле, не хотел бы проводить как можно больше времени с таким ребенком!» А вот Берта не хотела, и это порождало разногласия в их семье. Альфред не мог уступить, Берта — тоже. Так они постепенно отдалялись друг от друга.
В период женитьбы Альфреда перспективы для реализации крупповских орудий опять потускнели. К началу 1852 года стало ясно, что выставленная в Лондоне как экспонат шестифунтовая пушка Альфреда была всего лишь недолговечной сенсацией, и, поскольку покупателей на нее так и не нашлось, Альфред решил с ней распрощаться. 19 января он дал указание разобрать пушку, вычистить ее, вновь собрать, «как можно глаже отшлифовать» и отослать с наилучшими пожеланиями прусскому королю. Внешне этот акт Альфреда выглядел любезным жестом, а по существу, представлял собой тонко рассчитанную игру. Альфред надеялся с помощью умело поставленной рекламы добиться небывалого еще успеха. («Пушку надо срочно доделать, чтобы русский император успел ее увидеть», — писал он Ашерфельду.) И удача ему улыбнулась. Король Фридрих-Вильгельм IV, не зная, что еще можно сделать с таким экстравагантным подарком, ответил Круппу, что будет рад выставить его пушку во дворце. «Вчера, — радостно отмечал Альфред в письме тому же Ашерфельду в июле 1852 года,— я получил извещение, что пушку решено выставить в Мраморном зале Потсдамского дворца, а сегодня мы с помощью шести артиллеристов уже установили ее. Король сказал, что здесь должен увидеть ее русский император».
Царь Николай I был потенциальным клиентом Круппа. В тот момент его государственный визит в Пруссию казался Альфреду главным шансом. Действительно, это был на редкость счастливый случай, и в конце концов маневр Альфреда помог ему собрать обильный урожай в Санкт-Петербурге. Однако выставленная в Потсдаме пушка неожиданно завоевала Круппу мощного союзника, который в дальнейшем оказывал ему финансовую поддержку, обеспечивал непрерывность действия его основных патентов и дал всем понять, что завод Круппа представляет собой «национальный институт». Имя этого очень полезного Альфреду ангела-хранителя — Вильгельм Фридрих Людвиг фон Гогенцоллерн. Сегодня его помнят как Вильгельма I, «старого кайзера» (предшественника Вильгельма II, который привел Германию к поражению в первой мировой войне). В 1852 году это был седеющий, прямой, как штык, медлительный великан, известный тогда главным образом своей непримиримой позицией во время берлинского восстания 18 марта 1848 года[15].
В тот день его руки были обагрены кровью немцев; возмущенные либералы заклеймили его как реакционера, и, чтобы успокоить их, августейший брат Вильгельма был вынужден отправить его на короткий срок в изгнание. С некоторых пор завсегдатаи кайзеровского дворца стали проявлять особый интерес к персоне Вильгельма. Поскольку прусский король был бездетным, Вильгельм считался вероятным наследником престола. Его царствование могло начаться в любой момент, так как Фридрих-Вильгельм впал в прогрессирующее слабоумие. Его преследовали призраки средневековья. Год за годом король приближался к полному безумию, и Вильгельму был уже пожалован титул принца Прусского, то есть, в сущности, наследного принца, а неприязненно относившиеся к Вильгельму либералы дали ему прозвище «картечный принц».
Это прозвище Вильгельма означало нечто большее, чем просто эпитет. Разделяя веру слабоумного брата в божественное право королей, принц подкреплял его горячим поклонением богу войны. Его военная карьера была отмечена «подвигами». Еще в юношеские годы он водил солдат в штыковые атаки против французов, в восемнадцать лет был награжден «Железным крестом» за отличие в боях под Бар-сюр-Об[16], в возрасте двадцати одного года получил уже чин генерал-майора. Если бы Вильгельм занял теперь престол, что было вполне возможно, и стал таким образом первым со времен Фридриха Великого королем-солдатом, то, безусловно, был бы самой привлекательной фигурой для промышленника, мечтающего о торговле оружием. Альфреду повезло: принц был твердолобым только в сфере политики. Вильгельм, не разделявший предубеждения прусского офицерства против новинок вооружения, должным образом оценил выставленную в Потсдаме крупповскую пушку. Войдя в Мраморный зал дворца и увидев ее собственными глазами, он обнаружил, что там, где, по всей видимости, у него билось сердце, неожиданно оказался кусок литой стали. Вильгельм не мог успокоиться до тех пор, пока не познакомился с «этим господином Круппом».
На следующий год он выразил желание лично побывать в Эссене.
Эта новость, переданная Альфреду через соответствующие каналы, наэлектризовала его. Он поторопился выразить свою радость. Конечно, каждый из Гогенцоллернов вправе посетить его в любое время. Ворота Гусштальфабрик всегда для них открыты. Пока «картечный принц» сходил с копя у заводских ворот, Берта успела смахнуть с буфета очередные осколки посуды и спрятать подальше пропитанные угольной пылью салфеточки и покрывала. Задрав подбородок и выпятив грудь колесом, как на параде, Вильгельм промаршировал по всей территории завода:
Если принц оказал заводу честь, то и завод не остался в долгу у его высочества. Сам по себе осмотр крупповского завода посторонним лицом был не только необычным, но и почти беспрецедентным фактом. Со времени промышленной выставки 1844 года в Берлине, когда один эльберфельдский предприниматель, выпускавший ложки, пытался выдать крупповскую сталь за свою, страсть Альфреда к секретности превратилась в манию.
И все же Крупп имел некоторые основания для своих опасений. В Бохуме Якоб Мейер, как и Альфред, стал требовать от рабочих своего завода присягу в том, что они никогда не разгласят его способа производства литой стали. В Руре действительно имел место промышленный шпионаж, а в ближайшие за посещением «картечного принца» месяцы Крупп располагал подлинными сокровищами техники, тайну которых надо было охранять. Воодушевленный успехом на Всемирной выставке в Лондоне, он собирался поразить всю Европу. Свои, немецкие, выставки уже не интересовали Альфреда: в 1854 году он получил призы в Мюнхене и Дюссельдорфе. Теперь Альфред добивался триумфа на Всемирной выставке в Париже, намеченной к открытию в будущем году как ответ Франции на вызов Хрустального дворца. Там, в Париже, у Альфреда был уже свой агент Генрих Хаасс, которого он бомбардировал указаниями. Особенно важно было получить центральное место в главном зале выставки. «Не жалейте комплиментов и денег, чтобы приобрести себе друзей, которые могут быть вам полезны»,— наставлял Альфред Хаасса. Посылая ему инструкции относительно нового огромного слитка-монстра, отправляемого на выставку, Альфред велел Хаассу показать на изломе стального слитка высокое качество внутренней структуры металла, свободной от всяких пороков, что должно было поразить всех экспертов.
Действительно, слиток произвел огромное впечатление на специалистов. Некоторые из них, попросту говоря, чуть не стали его жертвами. Группа членов жюри как раз обходила стенд, когда слиток, весящий сто тысяч фунтов, внезапно провалился сквозь деревянный пол павильона и, грохнувшись в подвал, превратил все, что там было, в сплошное месиво. Узнав о катастрофе, Альфред получил нервный шок и срочно уехал в Пирмонт. Впервые он оказался на курорте не как гость Берты, а наравне с ней, как больной. Знавшие его промышленники крайне недоверчиво отнеслись к случившемуся, заподозрив здесь новый рекламный трюк со стороны Круппа. Если это верно, то трюк ему удался, ибо эксперты, исследуя обломки крушения, пришли в восторг. Некоторые из посетителей выставки намекнули Хаассу, что они были бы не прочь, чтобы создатель такого слитка открыл свои филиалы в их странах. Акционерный банк «Креди мобилье» открыто предложил Альфреду построить завод во Франции, и было еще несколько предложений из такой далекой страны, как США. Когда Хаасс сообщил обо всем этом шефу в Пирмонт, тот мгновенно поправился, причем настолько, что рискнул безапелляционно заявить, будто Якоб Мейер прислал на выставку под видом стальных чугунные колокола.
Взбешенный выдумкой Круппа, Мейер назвал его лжецом и доказал свою правоту тем, что разбил язык одного колокола и, расплавив металл, тут же выковал язык снова. На какой-то момент Мейер привлек к себе всеобщее внимание, но, к своему огорчению, не сумел его удержать, так как Альфред ухитрился показать нечто еще более эффектное, чем стальной слиток. Церковный колокол, как и американский плуг, выставленный за четыре года до этого в Хрустальном дворце, не мог конкурировать с оружием Круппа, а в Париже он снял чехол уже с двенадцатифунтовой стальной пушки. Большой поклонник артиллерии, император Наполеон III пришел от нее в восторг. Он велел взвесить пушку (она оказалась на двести фунтов легче, чем бронзовое полевое орудие такого же калибра) и затем испытать ее в Венсенне. После трех тысяч выстрелов в канале ствола не было обнаружено ни одной царапины, и император наградил Альфреда орденом «Почетного легиона».
Но офицеры Венсеннского полигона просто старались угодить императору, и среди них не было подлинных энтузиастов, желавших всесторонне испытать пушку. За исключением Вильгельма — а он в то время еще не был у власти,—ни один из полководцев Европы не признавал стальных орудий. Закрывая глаза на явные практические преимущества крупповской пушки, военные специалисты относились к ней, как к забавной диковинке. Между тем сам Альфред, уверенный в том, что его детище имеет большое значение, и желая привлечь к нему
• • •
Спустя тридцать лет — в январе 1887 года — в последний год своей жизни Альфред признался Буддэ — одному из директоров своей фирмы: «Только благодаря производству бандажей железнодорожных колес, находившемуся под защитой нескольких патентов, наши предприятия стали приносить столько прибыли, что можно было построить оружейный завод». Некогда выпуск ложек позволил Круппу экспериментировать с бандажами колес, а теперь последние в свою очередь должны были финансировать производство вооружения.
Железные дороги были сердцем, душой и символом промышленного развития XIX века, и ни одна отрасль индустрии не зависела в такой степени от сталелитейного производства, как железнодорожное строительство. Железо явно не годилось для «железных коней». В сущности, оно всегда подводило путешественников, но сломанные рессоры дилижансов причиняли только беспокойство, а лопнувшие оси вызывали лишь задержку в пути; в поездах же пассажиры рисковали своей жизнью. Рессоры, оси, рельсы и бандажи колес надо было делать из более прочного металла. Альфред быстро разрешил эту задачу по первым трем видам изделий. Бандажи же представляли собой особую проблему. Их нельзя было сваривать.
В то же время колеса являлись потенциальным источником колоссальных прибылей: если бы удалось наладить массовое производство бандажей колес, то рынок сбыта для них был бы почти неограниченным. Предстояло труднейшее испытание для конструкторского таланта Альфреда, и он блестяще его выдержал. Как именно была решена задача, показывают уже пожелтевшие сейчас, но еще достаточно четкие наброски его чертежей. Бандажи начали выпускать по методу центробежного литья с окончательной отделкой на токарном станке. В середине января 1852 года был готов первый бандаж. В 1853 году Альфред перешел к их массовому производству, выставив в следующем году образцы своей работы на Мюнхенской ярмарке, а вскоре уже продавал по 15 тысяч бандажей ежегодно, такой бум продолжался до конца жизни Альфреда. В 1875 году он сам признал потрясающий коммерческий успех этого своего изобретения, избрав торговой маркой фирмы эмблему в виде трех соединенных колец. Она сохранилась до сих пор и признана повсюду в Европе.
Создание цельнолитого бандажа было шедевром Альфреда, устранявшим почти всякую конкуренцию; его приоритет в этой области не вызывал сомнений. Оставался лишь вопрос о патентах, который превратился в типичную крупповскую схватку, со взрывами ярости, угрозами, недоразумениями и с налетом дешевой трагикомедии. Речь шла о сроке монопольных прав Альфреда на свое изобретение. Чем дольше длилось исключительное положение Альфреда, тем больше выгоды он имел бы; как только созданная им техника производства бандажей колеса станет общим достоянием, его прибыли резко сократятся. Берлин признал патент Круппа 3 февраля 1853 года. Альфред настаивал на десятилетнем сроке, правительство давало шесть лет; был достигнут компромисс — восемь лет, хотя Альфред в письме министерству торговли и ремесел от 3 марта 1853 года протестовал против этого, заявляя, что в данном случае срок действия патента истечет,
Все другие государства Европы относились к его бандажам колес прекрасно. За границей не возникало ни одного конфликта по поводу крупповского патента. Только Пруссия показала свою скаредность.
Затруднения в Берлине возникли у Альфреда по его собственной вине. Не умея ладить с людьми, он умудрился восстановить против себя всесильного министра торговли и ремесел Пруссии, румяного, упитанного банкира Августа фон дер Хейдта. Медаль, полученная Альфредом на Всемирной выставке в Хрустальном дворце, побудила министра пожаловать в Эссен, чтобы осмотреть заводы Круппа. Фон дер Хейдт считал, что своим визитом оказывает честь преуспевающему промышленнику, но он — увы! — не был членом королевской фамилии. Всегда опасавшийся шпионажа, Альфред не пустил его на завод. Фон дер Хейдт был смертельно оскорблен. Он поклялся отомстить за это «свинство» и действительно мог крепко насолить Альфреду, так как к этому времени Пруссия заняла место Австрии в качестве образцового полицейского государства Европы. Осенью, после первой стычки по поводу патента, Альфред, убедившись в своем просчете, пытался исправить ошибку. Конечно, он переборщил. Он всегда перехватывал через край — такова уж была его натура. Достав портрет фон дер Хейдта, Альфред повесил его у себя над письменным столом и 12 ноября 1853 года довел до сведения оригинала, что сделал это с целью «поддержать и вдохновить» себя... «на новые успехи, подобно Христу, который должен следовать на своем земном пути по стопам бога-отца».
«Бога-отца» это ничуть не тронуло. Пусть Христос идет своим путем. Министерство торговли и ремесел было и остается непримиримым врагом Круппа. Чтобы досадить Альфреду, фон дер Хейдт дал себе зарок свести к минимуму заказы на крупповские колеса. Все подведомственные министру прусские железные дороги получили директиву придерживаться прежних стандартных бандажей колес из пудлинговой стали. Альфред был в отчаянии: честь Пруссии в опасности! Барыши Круппа тоже.
Поделиться книгой: