Корея сражается

— Не смотри туда, — сказал поспешно Лим Хва. — Его убило осколком, когда он выбежал из своего дома…

Путь к деревне Болотная Вода лежал через рисовые поля, и дети почти бежали по топкой, илистой почве, выбирая самую короткую дорогу. На повороте, почти возле самой деревни, они остановились. Впереди шла ожесточенная стрельба. Все кругом гудело, точно тысячи огромных шмелей носились вокруг них.

На дороге показалась согнутая женская фигура. Женщина медленно брела вперед, и ветер трепал ее седые распустившиеся волосы.

— Бабушка! — вскрикнула Гю Иль и кинулась вперед.

Но старуха не обратила внимания на подбегавших детей.

Вытянув вперед костлявые руки, она, пошатываясь, шла по дороге, и глаза ее смотрели в одну точку.

— Бабушка! — еще раз в отчаянии закричала Гю Иль. — Где мама, где отец?

Старуха вздрогнула и остановилась.

— Они спят, — сказала она и так засмеялась, что холод прошел по телу Гю Иль и Лим Хва. — Спят на моем поле. А я иду к своей внучке Гю Иль… — И старая женщина опять тронулась в путь, покачиваясь, как верба на ветру.

Страшная догадка мелькнула в мозгу Гю Иль.

— Лим Хва!.. Что нам делать, Лим Хва?.. — простонала она и, прижавшись к плечу своего друга, зарыдала.

И маленький Ги за ее спиной тоже заплакал и забил ручонками, пытаясь высвободиться из одеяла.

Потом Лим Хва и Гю Иль побежали вперед, уже не обращая внимания на выстрелы. Они бежали, а кругом них что-то свистело, и когда свист становился слишком сильным, они падали и немного ползли, а потом снова бежали вперед.

Так они добежали до деревни и в ужасе остановились, потому что на месте деревни увидели только черные трубы и дымящиеся развалины. Всюду в таких же неестественных позах, как старый Ли Дон Хва, лежали люди. Гю Иль и Лим Хва подбегали к этим людям, без страха смотрели им в лицо и снова бежали дальше, разыскивая своих близких.

Среди мучительных поисков Гю Иль внезапно сказала:

— Посмотри, Лим Хва, как притих братишка. Он так долго плакал, а теперь наконец успокоился и, наверное, спит…

Лим Хва приоткрыл одеяльце и увидел посиневшее личико и неподвижные глаза. На лбу у ребенка была крохотная розовая ранка. Лим Хва почувствовал, что у него кружится голова, но он собрался с силами и сказал:

— Конечно, он спит. Пойдем скорей дальше…

Так они добежали до рисового поля и в самом центре его увидели огромную воронку от снаряда.

— Мама! — закричала Гю Иль и рухнула на колени перед неподвижной женщиной в белой окровавленной кофте.

А Лим Хва медленно шел вперед, туда, где рядом с убитым быком лежали двое мужчин — его отец и отец Гю Иль. Плакать Лим не мог. Он только стиснул зубы и сжал кулаки.

Потом он вернулся к Гю Иль и силой заставил ее подняться с мокрой, холодной земли. Он бережно развязал одеяло на ее груди, завернул маленького Ги и положил его рядом с его мертвой матерью. Только сейчас Гю Иль поняла, что произошло, и слабо вскрикнула.

Осиротевшие дети, взявшись за руки, побрели обратно, чтобы найти людей и вместе с ними похоронить дорогие тела.

А на границе продолжали грохотать предательские выстрелы лисынмановцев, и в воздухе носились американские аэропланы. Они убивали отцов, матерей, братьев и сестер таких же детей, как Лим Хва и Гю Иль, лишив их крова и отняв у них безмятежное детство.

КОНЕЦ «ЛЕТАЮЩЕЙ КРЕПОСТИ»

Американские военные фабриканты построили большой самолет, вооружили его пулеметами, защитили чешуйчатой, как у ящерицы, броней и назвали «летающая крепость». Они говорили: «Наша крепость неуязвима. Она будет всегда побеждать в воздухе».

Когда Ли Дон Гю было пятнадцать лет, он впервые увидел журнал с фотографией «летающей крепости». Ли Дон Гю показал снимок отцу. Старый столяр, искусно отделывавший черными лакированными узорами свадебный сундук для дочери богатого рыбного торговца, отложил в сторону инструмент и долго вглядывался в контуры машины. Потом вздохнул и сказал:

— Это чудовище сделали злые люди, чтобы убивать бедняков. Но я думаю, найдутся смельчаки, которые обратят чудовище в прах и свергнут его на землю.

Семья у столяра была большая, и надо было покупать много чумизы и гаоляна, чтобы каждому досталась в обед хотя бы крохотная чашка еды. Поэтому Ли Дон Гю с детства помогал отцу строгать рубанком и выпиливать замысловатые узоры. Несколько вечеров подряд сын столяра подолгу задерживался у верстака. Он выпросил у матери тряпицу, пропитанную рыбьим жиром, и при свете фитиля пилил, строгал, вытачивал. На третье утро, побледневший от бессонницы, он показал отцу модель маленького, похожего на сигару самолета.

— На таком самолете я когда-нибудь взлечу и разобью эту гадину, — полушутя-полусерьезно сказал мальчик.

И отец грустно улыбнулся. Ведь в Корее, где тогда хозяйничали японцы, сын корейца не мог стать ни летчиком, ни лектором, ни инженером — только столяром, или плотником или каменщиком. Для того, чтобы учиться, нужны были деньги, а откуда им взяться у горького бедняка…

Через месяц после того, как Советская Армия прогнала японцев из Кореи, Ли Дон Гю внезапно исчез. Мать его надела белые траурные одежды, потому что думала, что сын утонул или подорвался на минах, которые японцы, убегая, расставили всюду — и прежде всего в тех местах, где ходят мирные люди на глухих горных тропинках и обочинах дорог, на межах рисовых и гаоляновых полей. А старая бабушка Ли потихоньку от всех сходила в буддийский храм, над дверью которого висит надпись: «Сюда входи только с чистым сердцем», и долго со слезами расспрашивала будду, вернется ли внук. Но древний бог только таращил свои выпуклые глаза и был холоден и молчалив, как бронза, из которой он был отлит.

Через неделю Ли Дон Гю вернулся домой веселый, одетый в синий комбинезон и в фуражке с каким-то значком, похожим на птицу.

— Меня приняли в летную школу, — сказал он отцу.

И он, улыбаясь, посмотрел на деревянную игрушку, которую когда-то смастерил.

С каким волнением молодой летчик впервые сверху рассматривал родную землю! Он видел склоны гор, словно покрытые верблюжьим одеялом, — так плотно жались на них одна к другой пышные кроны лиственниц и сосен. Крылья его машины отражались в прозрачных озерах, которые сверху казались каплями росы, брызнувшей в самую гущу леса. Он любовался ровным ковром рисовых полей и густыми зарослями гаоляна. На полях работали люди в соломенных шляпах, казавшиеся сверху крохотными. И домики у подножия гор стояли, как игрушечные, блестя кровлей, похожей на скользкую рыбью чешую.

Ли Дон Гю и его друзья были мирные люди. Они распыляли со своих самолетов белую жидкость, от которой умирали личинки малярийных комаров; они посыпали минеральными удобрениями плантации, и рисовые колосья становились крепче и гуще. Они несли неусыпную вахту, поднимаясь над городами и селами родной страны в те часы, когда все спало, и зорко сторожили, чтобы откуда-нибудь не вынырнул злобный враг.

Американские фабриканты построили свои машины, чтобы сеять смерть и разрушение. Им невыгодно, чтобы эти машины стояли без дела. Мирный труд простых людей им ненавистен. И они послали свои машины в разные страны — во Вьетнам, в Грецию, в Малайю, в Китай и Корею.

Настал день, когда Ли Дон Гю и его друзьям пришлось пересесть на боевые самолеты, чтобы защитить свою страну от зловещих серых птиц, точно таких же, каких однажды юный столяр увидел в журнале. Теперь Ли Дон Гю видел «летающие крепости» ежедневно. На своем самолете он кружил над городами, которые были превращены в развалины американскими воздушными разбойниками, и молча стискивал зубы. Он вспоминал отца, неграмотного столяра, который утверждал, что только злые люди могли построить такие машины. Но теперь он твердо знал: есть у народа смельчаки, которые захотят сбить и собьют эти машины. Он сам бил эти бронированные чудовища всюду, где настигал, бил беспощадно и точно.

Однажды три огромные серые машины появились прямо перед Ли Дон Гю. Они неуклюже ползли по небу, как свинцовые дождевые тучи.

Чуть-чуть нагнувшись, Ли Дон Гю произнес в телефон одно только слово: «Бей!»

И его друг в самолете, который шел следом, услышал это короткое слово и одобрительно кивнул головой, как будто Ли мог его видеть.

И вот два легких маленьких самолета ринулись навстречу бронированным великанам. Стиснув зубы, Ли Дон Гю шел в атаку, стремительный и неуловимый. Казалось, он сросся со своим истребителем — так чутко повиновался ему истребитель, так ловко выскальзывал он из убийственного огня.

Четырнадцать человек били по истребителю из одной «крепости», четырнадцать — из второй, а Ли Дон Гю, неуязвимый, продолжал вертеться, как игрушечный деревянный волчок. Наконец, улучив ту единственную секунду, в течение которой вражеский пулемет молчал, Ли Дон Гю вынырнул вдруг у самого бока «крепости», дал короткую точную очередь в одно из немногих незащищенных мест и взмыл вверх.

Глядя вниз, он увидел знакомую картину: красные языки пламени и черный дым, который валил из подбитой машины. Он удовлетворенно улыбнулся, хотел поправить шлем на голове, но тут заметил, что по руке струится кровь. Боли он не чувствовал, и думать о ране сейчас было нельзя: справа от него молодой летчик, его друг, дрался со второй «крепостью». Злобно рыча, она обстреливала маленький самолет.

Через секунду Ли Дон Гю был уже рядом с другом. Он вновь повторил свою головокружительную пляску, и огненные очереди врага не смогли его уязвить. Он успел еще раз прокричать в телефонную трубку: «Заходи от солнца, только от солнца!» И молодой летчик понял его и повернул свою машину так, что она шла теперь оттуда, откуда прямо в глаза американцам било жаркое августовское корейское солнце. Ослепленные этим нестерпимым потоком света, враги не могли накрыть цель, и их пули летели мимо истребителей.

А потом Ли Дон По, улучив удобное мгновенье, ударил в незащищенный бок «летающей крепости». Взмыв вверх, он твердо знал: сейчас из раненного насмерть чудовища хлынет черный едкий дым.

Ли Дон Гю посмотрел на свою меховую рукавицу. Она была полна крови, и красная струйка медленно стекала по рукаву.

Трубка у его уха сказала изменившимся от напряжения, хриплым голосом:

— Вторая падает. А третью уже не догнать…

И Ли Дон Гю увидел медленно падающую «летающую крепость», вторую уничтоженную за эти короткие минуты боя. Третья удирала без оглядки — черная точка еле виднелась в чистом небе.

Вдруг из той машины, что стремительно падала, начали вываливаться какие-то предметы: один, два, три… пять… восемь… двенадцать…

«Парашютисты», отметил про себя Ли Дон Гю и медленно пошел на посадку. Вот он поровнялся с одним из американских парашютистов и увидел его лицо: перекошенный от ужаса рот и глаза, почти вылезшие из орбит. Завидев рядом с собой самолет, американец, подвешенный к парашюту, судорожно вскинул вверх руки.

Ли Дон Гю огляделся и увидел, что все парашютисты летят с поднятыми вверх руками. Это было так неожиданно и так смешно, что он громко захохотал и услышал, как у самого уха захохотала телефонная трубка.

Очень хотелось Ли Дон Гю поговорить с этими летчиками, которые не знают даже, что такое воинская честь. Когда он вернулся на аэродром, врач, осмотрев его раненую руку, категорически запретил очередной вылет. Ли Дон Гю попробовал протестовать, но потом, вздохнув, сел в автомашину и поехал туда, откуда уже позвонили, что задержано двенадцать американских парашютистов и что двое разбились насмерть из-за того, что их парашюты не раскрылись.

Перед домиком, где временно помещались военнопленные, было множество народа. Возле окон толпились деревенские мальчишки. Люди расступились, и Ли Дон Гю вошел в дом. Американцы сидели на цыновках и жадно ели рис и вареную рыбу.

Два молоденьких солдата-корейца, опершись на ружья, с презрением наблюдали за тем, как едят пленные. Увидев Ли Дон Гю, часовые вытянулись и отдали честь. Затем один из них протянул летчику несколько деревянных дощечек.

— Это мы нашли у троих на шее, — с отвращением сказал паренек.

И Ли Дон Гю прочитал аккуратно вырезанные на дощечках корейские слова:

«Я богатый человек. Я хорошо вам заплачу. Дайте

мне поесть. Спрячьте меня, сохраните жизнь и помогите

пробраться к своим».

Ли Дон Гю крепко сжал в руке дощечку и повернулся к пленным. Они молча смотрели на его грудь, украшенную звездой Героя Корейской Народной республики.

Переводчик, приехавший с Ли Дон Гю, спросил:

— Что вы хотите узнать у них?

И Ли Дон Гю ответил:

— Я сбил десять «летающих крепостей» и собью их еще столько, сколько смогу. Но я долго не мог понять, почему так быстро перестают летать «летающие крепости». Теперь я понял это… — И Ли Дон Гю повертел в руках дощечку. — Потому, что ими управляют люди, которые, отправляясь в бой, способны повесить себе на грудь такие надписи… Скажите им, что у нас, в нашей маленькой стране, нет ни одного, кто бы, боясь за свою шкуру, мог написать нечто подобное. Я возьму с собой одну дощечку. Я повешу ее в кабине моего истребителя, и она будет в минуты боя напоминать мне, каково истинное лицо моих врагов…

Потом Ли Дон Гю вышел из домика, не глядя на тех, кто перестал жевать, с робостью вслушиваясь в его непонятные горячие слова.

Деревенские мальчуганы, не проронив ни слова из речи героя, кинулись провожать его до машины. И один из них, самый смелый, крикнул как только мог громко вдогонку тронувшейся машине:

— Теперь я тоже знаю, почему перестала летать «летающая крепость»!

ДВА ОТЦА

Дональд С. Сирман, летчик из Филадельфии, впервые появился над Пхеньяном в ясный июльский день. Он сопровождал десять «летающих крепостей» и, пока «крепости» кидали бомбы на тихие жилые кварталы, решил слегка позабавиться. Его истребитель вихрем проносился на бреющем полете вдоль городских улиц и строчил из пулемета по крышам домов, обстреливал трамваи и бегущих пешеходов. Дональд С. Сирман видел, как падали люди, пораженные смертельным огнем.

Вечером в кругу товарищей летчик похвалялся своими первыми успехами.

— Вы знаете, когда бьешь вот так сверху по бегущим, охватывает азарт охотника, — разглагольствовал он.

— Да, но ведь это все-таки люди, — сдержанно сказал один из бортмехаников, на которого давно уже косились летчики, потому что он попал в армию по принуждению и все время твердил что-то о несправедливой войне.

— Люди! — презрительно захохотал Сирман. — Какие люди?! Ведь это же корейцы!

Бортмеханик встал и молча вышел, и один из летчиков сказал с досадой:

— Не обращай внимания, Дональд, на этого красного! Завтра его отправят обратно в Америку, и будь спокоен, там ему не поздоровится.

Дональд С. Сирман чувствовал себя восхитительно. Деньги так и сыпались в его карманы — доллары, которых там, дома, в Филадельфии, ему всегда так нехватало. Он старался заработать их сейчас как можно больше. Так, например, многие летчики не желали летать в воскресенье. Они откладывали боевые вылеты на понедельник, а в воскресенье целый день пили виски и ухаживали за хорошенькими сестрами милосердия. Тогда командование объявило, что за воскресные вылеты будет выплачиваться двойной оклад, и с тех пор Дональд С. Сирман летал обязательно каждое воскресенье и старался стрелять как можно точнее. За это платили хорошие деньги, и — глупо было этим пренебрегать. Ведь он приехал сюда именно для того, чтобы подзаработать.

Однажды вечером командир в присутствии всех объявил Дональду благодарность в приказе.

— Вчера он один сжег целую деревню, — сказал командир, — это очень похвально. Деревни следует жечь термитными снарядами, потому что корейцы прячут в своих хижинах партизан и убивают наших пехотинцев…

Как раз этим же вечером летчики решили посмотреть поближе страну, которую они жгли и бомбили с воздуха, получая за это новенькие хрустящие доллары. Несколько автомашин тронулись в ближайшую деревню, ту самую, которую вчера сжег Дональд С. Сирман, а сегодня оккупировали американские пехотинцы. Летчики оставили «джиппы» возле околицы, потому что по деревенской улице, заваленной обломками домов, нельзя было проехать, и не торопясь тронулись вперед, с любопытством разглядывая все окружающее. Дональд с видом знатока давал короткие пояснения:

— Вот тут, видимо, была школа. Видите — глобус. — Он толкнул ногой голубой шар, и тот завертелся вокруг своей черной ножки. — А это, конечно, лавчонка: яблоки и конфеты перемешались в одну кучу.

В деревушке не было людей. Там и сям лежали трупы, на которые летчики попросту не обращали внимания. Американцы вели себя, как на обычной экскурсии: задавали Дональду вопросы, хохотали и старательно разыскивали среди развалин сувениры. Одному счастливчику удалось найти две костяные палочки, которыми корейцы едят рис, и это вызвало завистливое восхищение остальных. Ведь привезти в Америку такую экзотическую вещь, да еще найденную среди развалин, страшно интересно!

У Дональда развязался шнурок на ботинке, и он немного отстал от веселой компании. Нагнувшись, он вдруг увидел в придорожной канаве, в двух шагах от себя, мертвую девочку. Она была совсем маленькая и так спокойно лежала на своей сырой постели, как будто спала. В правой ручонке она сжимала куклу. Дональд С. Сирман шагнул вперед и вынул из холодных пальчиков интересную игрушку. Кукла была искусно сделана из папье-маше. Это была настоящая кореяночка — чуть-чуть раскосые глаза, смуглый румянец на щеках, национальная кофта, завязанная на груди широкими яркими лентами, и длинная бархатная юбка. Замечательная удача — не то что какие-то жалкие костяные палочки! И Дональд громко позвал друзей. Все столпились возле него и с интересом разглядывали куклу. Дональд С. Сирман торжественно спрятал свой «трофей» в карман и сказал:

— Вот наконец настоящий корейский подарок для моей маленькой Дженни! Она будет хвастать им перед своими подружками.

Потом летчики сели в машину и уехали обратно, очень довольные своей прогулкой, а маленькая кореяночка, убитая Дональдом С. Сирманом, так и осталась лежать в канаве, и ее правая ручонка, еще недавно сжимавшая куклу, беспомощно повисла.

Дональду С. Сирману так и не пришлось заработать много денег. Через несколько дней его самолет подбили, а самого — взяли в плен.

В палатке майора Народной армии пленного обыскали. В его кармане нашли листок белой бумаги — приказ американского полковника, в котором объявлялась благодарность Сирману за сожженную деревню. Майор мрачно выслушал перевод приказа, сделанный ему переводчиком, и брезгливо отложил в сторону эту бумажку, поощрявшую гнусное убийство. Потом он недоуменно взглянул на куклу, вынутую из кармана пленного.

— Зачем вам это? — сказал он устало.

И немолодой высокий кореец перевел летчику этот вопрос.

Тогда Сирман, желая как-нибудь разжалобить майора, вытащил из бумажника фотографию. На ней была изображена смеющаяся, кудрявая Дженни.

— Это моя дочка. Ей только пять лет. Мне так хотелось доставить ей маленькую радость! Ведь я отец, — сентиментально сказал Дональд С. Сирман и глубоко вздохнул.

Сзади тяжело щелкнул приклад автомата, и майор увидел мертвенно-бледное лицо одного из солдат, взявших летчика в плен.