Корея сражается

Он самый первый в деревне платил помещику за землю, за старый плуг, за воду и гордился тем, что никому не должен ни зернышка. Когда в доме не оставалось никакой еды, он уходил в лес с двумя внуками и возвращался на другой день, неся на крепких еще плечах соломенный мешок со съедобными кореньями. Он был честен, старый Син Тхэ Сун, и не хотел, чтобы помещик сказал кому-нибудь, что он не отдал долга.

Поэтому однажды вечером вся деревня в смятении прислушивалась к тому, что делалось в доме старика, куда только что ворвались лисынмановские полицейские во главе с помещичьим сыном, краснорожим широкоплечим Ли Дон Хва. Из дома неслись отчаянные женские крики, и через отодвинутые бумажные окна и двери летели на землю горшки, кувшины, лоскутные одеяла…

Ли Дон Хва выволок на порог старика Сии Тхэ Суна, на глазах у всех сорвал с него черную волосяную шапочку — почетный головной убор стариков в Корее, — растоптал ее, ударил старика ногой в лицо и удалился, сопровождаемый полицейскими. Старый Сим Тхэ Сун, шатаясь, поднялся на ноги. Лицо его было окровавлено, праздничный халат порван. Возле дома нерешительно собирались соседи. Они молча смотрели на старика. Наконец Син Тхэ Сун сказал дрожащим голосом:

— Вчера, когда я носил долг помещику, я разговаривал с крестьянами деревни Зеленая Гора. Брат одного из них только что прислал письмо с севера. Он пишет, что получил землю, что забыл вкус гаоляна и чумизы и ест только рис, а по праздничным дням его жена печет тог[3] и варит куксу[4]. Я сказал тогда: «Какое великое счастье иметь свою собственную землю! Неужели мы никогда не дождемся этого?» Кто-то услышал мои слова и передал их помещику. И вот видите… — И он обвел глазами вокруг своего дома, где валялись черепки разбитой посуды, клочья одежды и одеял.

Вечером при свете самодельного фитиля, пропитанного рыбьим жиром, старик собрал на семейный совет своих сыновей, дочь, невесток. Они сидели, по корейскому обычаю, на корточках на желтых соломенных цыновках и слушали тихие, неторопливые слова главы семьи. А старый Син Тхэ Сун говорил:

— До сих пор мы жили, как слепые кроты: мы заботились только о том, есть ли зерна в нашей норе. Несчастье, которое приходило в дом соседа, не касалось нас. Сегодня я понял, что так жить нельзя. Я люблю свою родину так же сильно, как всех вас, и потому я говорю вам, дети мои: идите воевать за родину, за то, чтобы она стала свободной и счастливой, за то, чтоб у каждого была своя земля и мешок риса про черный день. Пойдите, найдите смелых людей, которые умеют бороться за счастье всех нас, и возьмите так же, как они, винтовку в руки…

На рассвете старик проводил в горы трех сыновей, которые вместе с женами и семнадцатилетней сестрой отправились искать партизанский отряд.

А еще через день на маленьком домике старика появились крест-накрест прибитые доски. Это означало, что домик опустел. Старик с женой и двумя маленькими внуками той же ночью покинул деревню Летающая Ящерица и ушел навсегда с того места, где родились его дед, его отец и он сам…

Сыновья старого Син Тхэ Суна нашли партизанский отряд и скоро стали умелыми воинами. Сестренка научилась обращаться с пулеметом, а жены готовили пищу партизанам и чинили одежду. Горевали они только о том, что потеряли след отца. Один крестьянин, недавно пришедший в партизанский отряд из их родной деревни, сообщил, что дом заколочен, а сам Син Тхэ Сун с женой и внуками исчез, и сыновья решили, что вся семья угнана полицейскими и, вероятно, замучена.

Партизанский отряд с каждым днем становился все больше и крепче. Из южных деревень приходили сюда люди, которые не могли больше терпеть нищету, обиды, унижения, люди, которые поняли, что их враги — проклятые американские богачи и предатель Ли Сын Ман со своей шайкой министров и советников, продавший родину заокеанским хозяевам.

Многие из новичков рассказывали, что у них в деревне побывал незнакомый нищий старик. Он бродил со своей котомкой из дома в дом, сбрасывал, как учит обычай, с ног обувь и, присаживаясь на цыновку, долго толковал с хозяевами о том, как они живут. Потом рассказывал о жизни земледельцев на севере и, вздыхая, заканчивал так:

— Есть в горах люди, которые хотят, чтобы и у нас на юге жилось так же, как на севере. Они убивают полицейских, выгоняют помещиков и делят землю между бедняками. Все мы должны помочь этим смелым людям. Пора бросать жалкие лачуги и клочки земли, которая все равно нас не кормит, и итти в партизаны…

Речи старика доходили до злых ушей: лавочники, богатеи доносили полицейским. Но нищий старик исчезал так же незаметно, как появлялся. И почти всегда в ту же ночь исчезали из деревни молодые, крепкие, смелые парни.

Когда наступила зима и партизанам труднее было спускаться с гор за продуктами и одеждой, в отряд стали приходить одна за другой посылки с рисом, сушеной рыбой, сладким картофелем. Их находили висящими на деревьях, их приносили те, кто вновь записывался в отряд. И к каждой посылке была прикреплена записка: «От отца».

Никто не знал имени отважного старика, который самоотверженно и незаметно помогал партизанам, и поэтому его прозвали отцом партизан.

Однажды ночью старик появился в лагере, но никто не видел его, кроме командира. Старик проговорил с командиром в палатке до полуночи и, уходя, дал адрес своего жилья — небольшого домика, прилепившегося у самого края непроходимого ущелья. В этот домик стали приходить связные за разными сведениями, за продуктами, за одеждой.

Как-то утром руководитель партизан созвал всех командиров.

— К полудню надо настрелять дичи, наловить рыбы и собрать ягод, — приказал он.

— Боевое задание? — насмешливо спросил один из партизанских командиров, которого за неугомонный язык прозвали Драконье Жало.

Командир взглянул на него так, что он сразу замолк, и сказал сухо:

— Идите выполняйте задание!

И все разошлись в недоумении, спрашивая себя, что такое случилось с командиром.

К вечеру все принесенное охотниками было уже сварено и испечено. Еще теплым было зажаренное на костре мясо большого дикого кабана, покрытое коричневой аппетитной корочкой. На столе и командирской палатке лежала груда зажаренных куропаток, и вареная рыба была посыпана сверху мелко порубленным диким чесноком. А в ведрах краснели ягоды.

Все это упаковали в соломенные мешки, погрузили на лошадь, и командир вызвал пятьдесят самых смелых партизан, прославившихся в схватках с врагом.

— Сейчас мы пойдем в гости к отцу партизан, которому сегодня исполняется шестьдесят два года, — сказал он. — Мы отпразднуем день его рождения…

Путь лежал по непроходимым тропам, через крутые обрывы. Вот и ущелье и домик, совсем маленький, похожий на ласточкино гнездо. Командир постучал в дверь условным стуком, и на пороге показался старик.

— Отец! — крикнули в один голос три партизана, кинувшись к раскрывшейся двери.

И Син Тхэ Сун крепко обнял своих сыновей, которых четыре года тому назад послал сражаться за родину.

Весело прошел день рождения отца партизан. В домике места для гостей, конечно, нехватило, и пиршество перенесли на лесную поляну, заросшую пахучими белыми цветами. Вместо вина пили свежую родниковую воду, струившуюся тут же, у корней старой березы.

Как-то в холодный зимний вечер 1950 года Син Тхэ Сун возвращался из отряда, куда относил мешок белой муки и большую тыквенную бутыль самого лучшего кукурузного масла, драгоценного масла, которое жители целой деревни собирали для партизан по капельке.

Он шел и пел обо всем, что видел вокруг.

«Снег, снег, — пел он, — ты лежишь, как пригоршни белого риса, ты холодный, но под тобой тепло, и ты греешь землю, как самое мягкое свадебное одеяло. Вот по тебе пробежала белка, серая белка с красным пушистым хвостом. Она прыгнула на дерево и грызет орех, и коричневые скорлупки падают на снег. Я хотел бы поймать эту белку на воротник моему внучку, но мои старые глаза плохо видят…»

Он шел и пел и не замечал, что среди кустов за ним крадутся трое. Они схватили его у самого домика и тут же, на снегу, учинили допрос.

— Мы давно охотимся за тобой, — сказал старший полицейский. — Ты, старый пес, носишь бунтовщикам рис и сеешь смуту в деревнях. Тебя надо повесить. Но ты можешь спастись, если назовешь нам место, где скрываются партизаны.

Син Тхэ Сун ответил, улыбаясь:

— Сколько в горе камней — столько тайных троп у партизан, сколько в земле песку — столько у них друзей, готовых укрыть их. Как же могу я, бедный старик, знать, где живут партизаны?

Палачи били его, сломали ему руку, бедро. Тогда он крикнул, преодолевая нестерпимую боль:

— Недолго осталось властвовать палачу Ли Сын Ману! Это говорю я, отец партизан и член трудовой партии…

Полицейские переломали ему ноги, оторвали ухо, но он закрыл глаза и молчал. Когда они привязали его к дереву и подняли вверх автоматы, готовясь пустить огненную очередь, Син Тхэ Сун, собрав последние силы, крикнул:

— Партизаны! Смелые сыны! Продолжайте бороться, и вы победите!

Вместе с бойцами Народной армии партизаны освободили в августе 1950 года район, где жил и умер, как герой, Син Тхэ Сун.

И на том месте, где в ущелье стоял домик, сожженный полицейскими, партизаны прибили к старой ели доску, на которой выжгли простые слова:

«Здесь спит отец партизан Син Тхэ Сун»…

МАНСУ МУГАН!

Три старика медленно шли по лесу. Они пристально вглядывались в деревья, осматривали каждую ямку по дороге и, посоветовавшись, опять шли вперед, по каким-то неуловимым признакам находя правильный путь.

Наконец они дошли до лесной полянки, по которой бежал светлый ручеек, и самый старший из них сказал торжественно:

— Здесь…

Все трое молча смотрели на старый гнилой пень, заросший мхом. Один из стариков стал на колени и проворно начал раскапывать землю вокруг пня. Он вырывал траву и отбрасывал в сторону гнилушки. Наконец он вытащил что-то из земли и подошел к своим друзьям, которые молча ждали. На ладони старика лежал огромный причудливый корень, похожий на маленького человечка. Внизу корень раздваивался, и казалось, что у него выросли две человеческие ноги; утолщение наверху напоминало голову, а боковые корешки висели, как руки.

— Женьшень, корень жизни, — сказал тот, кто вынул его из земли.

И все трое один за другим коснулись губами священного растения. Потом корень завернули в шелковую тряпицу, спрятанную в котомке одного из стариков, старший положил драгоценный сверток за пазуху, и все тронулись в обратный путь…

Три старика, когда они еще были молодыми парнями, страстно мечтали найти корень жизни, чтобы разбогатеть, построить хорошие дома и жить дружной семьей. Но молодость уходила, а счастье все не давалось в руки. И вот все трое так и остались бобылями. Ни у кого из них не было ни своей земли, ни своего дома, и они работали на помещика и жили впроголодь в землянке, которую вырыли в горе. Они растили рис, но не ели его сами, а продавали, чтобы купить на эти деньги гаолян, который втрое дешевле риса. Но и гаоляна нехватало, и они по очереди отправлялись в лес, чтобы накопать съедобных кореньев, или уходили на речку и добывали там ракушки.

И вдруг восемь лет назад один из них нашел в лесу маленький корень женьшеня. Всю ночь просидели друзья возле неожиданной находки. Они смастерили тайник для корня и решили выращивать его восемь лет, чтобы корень вошел в силу, стал целебным, принес им много денег и обеспечил счастливую, сытую старость.

За годы, пока они растили свой корень, произошло множество всяких событий. Русские воины прогнали японцев и освободили Корею. На севере началась такая счастливая жизнь, о которой нельзя было даже и мечтать. Но на юг пришли американцы, и ничто не изменилось. Только вместо японских жандармов приходили лисынмановские полицейские в сопровождении американского солдата и отбирали у бедняков за долги последний мешок риса.

Южане жадно ловили новости с севера. Молодежь тайными тропами пробиралась по ту сторону 38-й параллели и не возвращалась обратно. Юноши и девушки оставались учиться в университетах, техникумах, поступали на заводы и фабрики.

Три старика однажды тоже решили перейти на ту сторону, но у самой границы их встретили полицейские, жестоко избили, и, окровавленные, они вернулись домой.

Один из стариков немного умел читать. Он доставал потихоньку подпольные газеты и ночью читал их своим друзьям при свете самодельного светильника, в котором горел рыбий жир. Они вырезали из газеты портрет Сталина и спрятали этот портрет в углу своей землянки.

Правда, драгоценное изображение так не было видно, но каждый знал, что в любую минуту он может достать спрятанное и взглянуть на лицо человека, который приносит счастье в каждый дом.

Недавно в деревушку пришел молодой паренек из партизанского отряда. Ночью он собрал в лесу жителей и рассказал важные новости.

— Скоро Сталину будет семьдесят лет, — сказал он взволнованно. — Все люди на земле — и русские, и китайцы, и негры, и индусы — готовят ему подарки и пишут приветственные письма. Каждый хочет поздравить его и сказать ему: «Мансу муган!»

И все закричали:

— Мансу муган Сталин! Мансу муган! — что значит по-корейски: Десять тысяч лет жизни!

Потом паренек прочитал письмо, написанное Сталину от имени корейского народа, и все поставили на белом листке свои подписи, а неграмотные, которых было большинство, обмакнули пальцы в черную тушь и приложили эту собственную печать к прекрасному документу.

Три старика тоже поставили свои подписи и потом позвали паренька в свою землянку. Они ни о чем не говорили друг с другом, но каждый без слов понимал мысли двух остальных — так тесно сдружились они между собой.

— Мы хотим сделать подарок Сталину, — сказал торжественно один из стариков и посмотрел на своих друзей, которые молча кивнули головой. — Мы много лет растим корень жизни. И сейчас от имени всех жителей юга мы пошлем его тому, кто указывает всем нам путь к счастливой жизни на земле…

Паренек крепко пожал руки старикам.

— Это будет замечательно! — сказал он. — Мы расскажем об этом всем…

Скоро в подпольной газете появилась статья о трех стариках, которые готовят дорогой подарок Сталину от имени всех жителей юга. Там не были, конечно, названы их фамилии, потому что иначе стариков повесили бы лисынмановские полицейские, но три друга знали, про кого написана статья, и спрятали газету там же, где хранился портрет товарища Сталина.

Потом паренек вторично появился в землянке и сказал, в какой именно день следует принести подарок на север.

И вот самый старый из трех друзей отправился в опасный путь. Он шел ночью, через реку, по горло в воде, потом почти бежал по узкой горной тропе, а сзади неслись выстрелы, потому что его заметили часовые и открыли стрельбу. Пуля, попавшая в ногу, к счастью, не задела кости, и он, оторвав рукав рубахи и наскоро перевязав рану, хромая, шел все вперед и вперед.

Наконец он перешел границу и пришел в первый северный город. Он проходил по деревням и видел плодородные поля и новые дома и сытых, веселых людей.

В Пхеньяне он попросил, чтобы ему показали другие подарки, которые корейцы посылают своему великому другу.

Он придирчиво осмотрел трубку из самого крепкого дерева на свете — железной березы, но не нашел в ней никаких изъянов. Это была чудесная трубка, сделанная из корня той огромной березы, под которой отдыхали в 1945 году партизаны Ким Ир Сена после жестокого боя с японцами, из которого они вышли победителями. Он по-хозяйски попробовал прочность шелка, из которого руками женщин были сшиты национальные одежды для Сталина. Но самой замечательной была хваро — серебряная чаша для горящего угля, чаша, от которой зажигаются длинные корейские трубки. На восьмигранных стенках серебряной хваро были изображения зверей, птиц, растений, символизирующих бессмертие. И всюду были выведены крохотными буквами слова привета: «Мансу муган!»

Старик обязательно захотел повидать тех одиннадцать чеканщиков, которые сделали такую прекрасную чашу. Его привели к ним, и он испытующе сказал самому главному из мастеров:

— Вы сделали дорогую, красивую вещь. Вы, наверное, получите за свою работу много денег…

Тогда чеканщик засмеялся и обнял старика:

— А сколько денег ты хочешь получить за свой подарок?

И старик тоже засмеялся, потому что он понял, что напрасно испытывал чеканщиков.

Потом он сказал торжественно:

— Когда делаешь подарок отцу и брату, разве требуешь за него деньги? Мы сделали подарок отцу и брату, и самая лучшая плата — это то, что глаза Сталина увидят нашу хваро, а руки Сталина зажгут от нее свою трубку…

И все чеканщики закричали: «Мансу муган!», а потом каждый нарисовал на бумажке то, что он изобразил на хваро. Эти рисунки старик спрятал и тронулся в обратный путь, чтобы поскорее рассказать там, на юге, обо всех подарках, какие шлет корейский народ своему самому большому другу.

ВЫСТРЕЛЫ НА ГРАНИЦЕ

Мать с отцом с вечера уехали в соседнюю деревню, к бабке. Она была старая и больная, и надо было помочь ей прополоть рисовую рассаду на большом поле.

Бабка не хотела переезжать из старой хижины в новый дом к сыну.

— Я не хочу уходить от своей земли, сынок, — говорила она. — Я каждое утро выхожу в поле, трогаю землю, вдыхаю ее запах. Это моя земля. Мне дал ее Ким Ир Сен. Как же я могу бросить ее?..

Мать, уезжая, дала своей дочке Гю Иль несколько торопливых наказов:

— Свари рис вон в том большом чугуне. Воды налей чуть-чуть, чтобы рисовые зерна не варились, а парились. Тогда они разбухнут, и каша будет пышной и белой. Из голубого кувшина достанешь кимчи себе на завтрак. Не бросай братишку одного в доме. Привяжи его одеялом к спине и погуляй с ним. А курам кинешь кукурузных зерен. И смотри, чтоб они не лазили на огород, иначе они выкопают весь чеснок…

Ночь прошла спокойно, но под утро, когда закричал большой белый петух, произошло что-то страшное. Все кругом загрохотало, и Гю Иль, вскочив с цыновки, кинулась к заплакавшему брату. Дрожащими руками она посадила его к себе на спину, крепко притянула одеялом, которое завязала на груди большим узлом, и выбежала на улицу.

Там творилось что-то невероятное. Бегали и кричали люди, мычали быки. На горе пылал дом старого кузнеца Ли Дон Хва, а он сам лежал на дороге в какой-то странной, неестественной позе. Мимо пробежал соседний мальчик, Лим Хва. Гю Иль дружила с ним и жалела его, потому что его мать пять лет тому назад умерла от холеры. Увидев дрожащую, испуганную Гю Иль, он остановился:

— Где твои? Там? — и махнул рукой по направлению деревни Болотная Вода.

Гю Иль молча кивнула головой. Тогда он схватил ее за руку:

— Пойдем! Мой отец тоже там. Они поехали вместе, а там, говорят, все горит. Сегодня на рассвете на нас напали…

Гю Иль послушно пошла за своим другом. Все кружилось перед ее глазами, и она только крепче прижимала к себе теплые ножки маленького брата, который плакал за ее спиной.

Дети поровнялись с лежащим Ли Дон Хва, и Гю Иль с ужасом взглянула на его бледное, искаженное лицо, на котором застыла струйка крови.