Помоги проекту - поделись книгой:
Знаешь, Роджер, — в Манхэттене было хуже.
Ну, знаю, знаю, по записям так не кажется, и мне так не казалось вначале. Трупы валяются там и сям, будто палые листья или плавник на берегу. И вонь не то чтобы очень, конечно, сомнения нету — мертвечиной дышишь, но это не Шри-Ланка, ни по какому счету. Не так тепло, не так влажно, тела лежат редко, и не так уж тянет выметать обед наружу. Никакой критической дохлой биомассы, сваленной в одном месте.
Но это дерьмо будто подкрадывается сзади и шибает по мозгам. Сильно шибает.
Это от спор. «Манхэттенская дорожка», «синдром тряпичного мяча» и прочее, прочее — я слышал с дюжину названий этой гадости. Любит она глаза, рты, открытые раны, слизистые оболочки. Я видел бедолагу, буквально разорванного пополам, пузыри и выросты — мицелий они называются, так? — из него перли лавиной, прям оттуда, где легкие. А я, помню, думал: «Эх, братан, хоть бы эта гадость попала в тебя уже после смерти, медленно подыхать от удушья — очень уж невеселый путь на тот свет».
И не все они были мертвые, целиком мертвые, я имею в виду. Шевелились: то нога дернется, то пальцы, будто тик нервный. Может, это рефлексы остаточные, как у отрезанной лягушачьей ноги, когда батарейку подсоединишь. Может, споры просто закоротили двигательные нервы и заставили дергаться и корчиться, пока клетки не выработают всю энергию? Хотелось бы думать, что это не так. А-а, так или нет, я парень крепкий, я выдержу.
Знаешь, я ведь почти сломался. И что меня проняло хуже, чем на Шри-Ланке?
Их лица — конечно, у кого они ещё остались.
На стольких застыла счастливая улыбка…
Да, пардон — уплыл я, о своем задумался. Как у вас оно называется? Состояние фуги?
Ко всему привыкаешь, знаешь ли.
В общем, я в нескольких минутах от Бэттери-парка и слышу голос в голове: «Эй, Пророк? Братишка, ты здесь? Возвращайся!»
Первая мысль: пригнуться, бежать в укрытие. До сих пор я перехватывал только, мягко говоря, недружественные послания. В дупель и в бога душу мать. До меня и дошло не сразу, что на этот раз не мою задницу призывают рашпилем обработать — здороваются со мной.
— Эй, Пророк? Братишка, ты здесь? Возвращайся!
И я возвращаюсь в наш гребаный мир, возвращаюсь к полуразваленным каньонам Манхэттена. Оно и к лучшему — тут не место для галлюцинирующих психов, пусть и одетых в нанокомбинезон-2.0 от «Крайнетовских боевых проектов», крикнули, экран мигнул — и я снова дома.
— Эй, Пророк! Это Голд. Возвращайся!
Голд? Голд! Парень, я же ищу тебя. У меня для тебя послание от…
— Дрянная линия накрылась, ты из поля зрения выпал на целых четыре часа! Не знаю: или прототип глючит, или кто-то глушит частоту. У тебя в окрестности глушилки работают?
Ответить не могу, но и не требуется.
— Ладно, неважно, возвращайся в лабораторию как можно скорее. Тут дела пахнут настоящим дерьмом. Зараза повсюду, гражданских жалко. Крайнетовская команда отстреливает их, где только встретит. Я заметил и парочку цефов. Эй, если ты в центре, иди через метро, там безопаснее будет, чем на поверхности. Надеюсь, ты приведешь морпехов.
Наверное, кто-то и в самом деле глушит, потому что иконка Голда начинает мигать, и — упс: «Нет связи». Но магический шестиугольничек компаса ещё висит на прежнем месте и потихоньку смещается. Мне больше не нужно топать по догорающей Саут-стрит с валящимися деревьями, новый курс — на несколько градусов северо-западнее. Вижу на карте новое место назначения: судя по каркасу, бывший склад — наверное, теперь переоборудованный под лабораторию Голда. Ведь мельком только упомянул — а БОБРик мой уже все просчитал и маршрут уточнил.
Я слегка напуган мощью штуки, в которой сижу. И которая сидит во мне.
Не прохожу и пары кварталов, как натыкаюсь на группу зараженных. Эти уж точно живые — идут или, по крайней мере, пытаются идти. Один ползет на четвереньках, едва поспевая за остальными. Другая на ногах, но ступня оторвана, женщина ковыляет, опираясь на обрубок. Как-то они ведь договорились, куда идти, как-то определили направление. А иные и видеть-то не могут, у них жуткие выросты-клубни вместо глаз.
И крыша у них едет, это точно. Девчонка бормочет про «дурную наркоту», парень вопит непрестанно: «это не я это не я это не я». Но остальные-то улыбаются, мать вашу, как они улыбаются, добродушно так, умиротворенно, а другие разинули рты, похабно ржут, аж трясутся со смеху, и зубов у них не видно, во рту сплошь разросшаяся гниль. Шепчут то ли друг другу, то ли Господу, то ли уж не знаю кому про свет, про «возьми меня, Боже». У комбинезона есть опция «распознавание угроз», но я вижу этих бедолаг неподсвеченными — значит, безобидные. Хотя дробовик держу наготове — на всякий случай.
Фальшиво-пророческий голос вещает про «инфекцию в четвертой стадии», «клеточный автолиз», и я едва не разношу бедняг в клочья, понимаете, не от страха, от жалости. Мать моя женщина, за что ж так мучиться человеку, за что? С другой стороны, они вроде и не мучаются вовсе, и, может, не стоит патроны переводить на них?
Моя это мысль или комбинезон намекает — трудно сказать.
Тогда, вначале, различить было куда проще, чем теперь.
Рабочий отчет UNPS-25B/23: Эпидемиологический агент «Харибда»
Сохраняющие активность споры, попадая на живую (животную) ткань, прорастают, предпочитая слизистые и влажные оболочки (глаза, дыхательные пути) либо открытые раны. Хотя споры демонстрируют метаболическую активность на всех опробованных разновидностях животных, активно размножаются лишь на гоминидах. Наиболее уязвимы люди, гориллы и шимпанзе. У гиббонов, орангутангов и нечеловекообразных обезьян Старого Света споры приводят к серьезным, но, по всей видимости, не летальным поражениям. Хотя, возможно, требуется больше времени, чтобы агент заражения достиг летального уровня в этих таксонах[4]. Лемуры, долгопяты и обезьяны Нового Света, по-видимому, иммунны.
Укоренившись на подходящей ткани, спора разрастается в волокнистую массу, распространяющуюся по всему телу, особо предпочитая миелинизированную нервную ткань центральной нервной системы. В этой фазе внешние изменения хорошо заметны и принимают гротескные, уродливые формы: значительно увеличиваются лимфатические узлы, на коже — многочисленные нарывы. Анализ гноя из них показал содержание лейкоцитов около двухсот тысяч на микролитр, что более чем на порядок превышает нормальное. Абсцессы нередко имеют зеленоватый оттенок вследствие присутствия пиоцианина (несомненно, выделяемого самой спорой). В этой фазе наблюдается образование выростов, преимущественно, но не обязательно, из телесных отверстий. Выросты эти удлиненной формы, от тонких, диаметром около миллиметра, до массивных, в несколько сантиметров диаметром. Эти выросты хаотическим образом пронизаны кровеносными сосудами и состоят из гипертрофированных стволовых клеток. Механизмы, ответственные за их метастазис, исследуются в данное время. Хотя органические нарушения подобного типа, несомненно, в конечном счете приведут к летальному исходу, в большей части случаев смерть наступает от более явных причин, как то: сдавливание, закупорка и невозможность нормальной работы органов либо удушение.
Ни на какой стадии болезни агент GrEp Ag-01 не представляется заразным. Ни плодовых тел, ни других репродуктивных структур обнаружено не было. Но агент перепрограммирует поведение жертв на уровне нервной системы, индуцируя так называемую дромоманию (страсть к блужданиям), подталкивающую зараженного к скоплениям подобных ему. Приблизительно в 70 % случаев споры вызывают долговременное возбуждение участков коры мозга, ответственных, в частности, и за проявления деятельности, связанной с экзальтированным отправлением религиозных обрядов (отсюда термин «пилигримы»). Полагаем, этим же объясняется нанесение себе увечий некоторыми зараженными. В ряде случаях они называют эти раны «стигматами». Представляется вероятным, что нанесение себе ран — это форма поведения, увеличивающая вероятность дальнейшего заражения спорами.
Перепрограммирование поведения хозяина на уровне нервной системы хорошо известно и описано среди земных паразитов (гельминтов, грибков, протозоа — например, таксоны Dicrocoelium; Entomophthora; Sacculina; Toxoplasma и прочие). Следует подчеркнуть, что когнитивные способности инфицированных «пилигримов» не страдают вплоть до стадии, когда разрастающийся агент не обездвиживает зараженных. Жертвы остаются способными вести беседу, решать сложные проблемы и проявлять иные черты поведения, свойственные дееспособным взрослым членам общества. Ущемляется лишь способность критически воспринимать религиозные убеждения, проявляется вера в «духов», глоссолалия и даже акты саморазрушения, продиктованные желанием отдать жизнь за Бога — что вполне в русле наблюдавшихся экстремальных проявлений мировых религиозных практик. Хотя агент стремительно распространяется по центральной нервной системе и мозгу, влияние его на функции центральной нервной системы проявляется очень слабо вплоть до третьей стадии заболевания.
Представляется маловероятным, что создатели биологического оружия, подобного «Харибде», допустили столь элементарную оплошность. Мы предлагаем два возможных объяснения этой «оплошности»:
1. Враг заинтересован лишь в установлении локального контроля и не планирует выходить за пределы Манхэттена (и, возможно, его ближайших окрестностей).
2. Биологическое оружие ещё на стадии разработки, и враг не планирует широкомасштабное его распространение. Это подразумевает, что цефы — сторонники принципа «разумной предосторожности» и не хотят глобально применять агент, не прошедший основательных полевых испытаний. В этом случае наблюдавшиеся нами ограничения и «оплошности» носят временный характер, и появление заразного варианта болезни будет означать конец испытаний.
По нашему мнению, вторая гипотеза — наиболее вероятная из двух. Заметим, однако, что мы в своих суждениях исходим из человеческого взгляда на события, в то время как существа, логику поведения которых мы пытаемся разгадать, могут подобных взглядов и не разделять. Но возможно, в этом и кроется искра надежды.
Глава 7
Знал бы ты, Роджер, что мне довелось повидать!
Города, превратившиеся в болото, пылающие океаны. Толпы людей, отчаянно пытающиеся выбраться из зоны карантина, не замечающие, как проволока заграждения полосует их тела. Отчаянно гонимые надеждой на глоток чистой воды, пригоршню порошкового «Спирулина», люди лезли по проволочной ограде под током, дергаясь как марионетки. Я видел, как на полпути у женщины вспыхнули волосы, а она продолжала лезть. В самом деле, что ей было терять? Я помогал стаскивать трупы к братским могилам столь огромным, что дальний их край был едва виден. Эти гребаные могилы было видно с орбиты!
А потом они послали меня в Манхэттен. С одной стороны, это вроде как облегчение, ну как если наконец сцепиться с равным по силе противником. Ну понимаешь, с тем, кто сдачи дать может. Мы, конечно, слабаки там были, чего уж, и передохли бы или чего хуже, но если б не передохли, если б выжили или даже победили — ну, впервые в жизни нам было бы хорошо от такой победы. Здорово было бы. Мы ж дрались с превосходящими силами, в кои-то веки. Мы не беженцев косили.
Только в Манхэттене это самое оно и вышло.
Я хорошо помню, как нарвался на первую «зачистку». Как бишь они это называют… а-а, «изоляция». Ещё одно словечко до кучи назначенных обелить гребаное массовое убийство. Я слез с крыши по пожарной лестнице и спрыгнул в тупичок около Вильям-стрит, и там среди улицы была яма, выстеленная ПВХ. У ямы стояла пара наемников из ЦЕЛЛ и отстреливала появляющихся гражданских. Я включил невидимость и смог близко подобраться, разговоры их послушать. Эти сволочи ржали — им даже охотиться не пришлось, бедолаги штатские сами ползли к ним упорно и тупо, как лососи вверх по течению…
Ну и что, если зараженные? Да мне плевать с телевышки! Они же гражданские, понимаешь, гражданские!
Да, убийцы в униформе всегда оправдываются: карантин, защита населения, пожертвовать немногими ради многих и прочее дерьмо с прицепом. Слушай сюда, Роджер: этих дятлов совсем не терзали угрызения совести за «необходимое зло», какое им, бедняжкам, приходилось причинять. Они ржали! Они в стрельбе практиковались по гражданским!
Конечно, на этот случай есть глушилка для мозгов, трюк старый как мир и действенный: научиться не звать их «гражданскими», не знать их имен. Трудно убить подобного себе. Мы изо всех сил стараемся не убивать подобных себе. Мы не людей убиваем, а «террористов», «ниггеров», «чалмоголовых». Эй, Роджер, знаешь, как они звали зараженных гражданских там, в зоне? Пицца-бомбы, пузыри дерьма. Это потому, что бедолаги взрывались, когда в них пуля попадала, у них внутренности все мягкие были, будто у фрукта гнилого.
Когда я впервые зараженных увидел, так и подумал: грибок инопланетный или вроде того, ну как плотоядные бактерии, некротизирующий фасциит. Но это ещё не все. Зараза не просто превращает человека в ходячий комок опухолей. Она перепрограммирует мозг, дает цель. Дает то, ради чего жить и умирать. Поглядеть на кое-кого из этих несчастных, так заражение — лучшее, что с ними в жизни произошло.
Иногда я им почти завидую.
Конечно, в зоне ошивались не только «целлюлиты». Там и нормальные ребята работали. Я то полицию военную видел, то медиков из «Красного Креста». Вмешаться пытались, увещевали. Дескать, парень, не ходи туда, там мясорубка, если пойдешь, осьминожка тебя скушает. Но зараженные внимания не обращали. Они хотели идти к осьминогам, хотели, чтобы их сожрали, будто каждому выпал счастливый билетик — дойти и сесть по правую руку от Иисуса Христа в невообразимо великой послежизни. Я даже видел парочку трясунов Библией, гребаных миссионеров, прошмыгнувших в зону на свой страх и риск. Было почти забавно наблюдать, как они пытаются уберечь от спасения несчастных обреченных бедолаг, уже попавших на вполне заоблачные небеса. Но эти громилы из ЦЕЛЛ, они уж точно души спасать не собирались. Только и хотели пристрелить кого-нибудь, не способного дать сдачи.
И как ты думаешь, что я сделал? Мы ведь должны защищать гражданских. Это ж профессиональное, в уставе прописано. Ну так я работу свою и сделал. Я этих недоносков разнес на мелкие вонючие клочья с величайшей злонамеренностью и непременно сделаю это снова.
Без приказа, говоришь?
И это все, в чем ты можешь меня упрекнуть?
Так или иначе, двигаюсь я, приближаясь к Голду! Он сказал, в подземке безопаснее, я и попробовал спуститься в метро. Не все зараженные становятся «пилигримами», и не все лезут на улицы. Некоторые сохраняют достаточно здравого смысла, чтоб перепугаться чуть не до смерти, другие хотят просто забиться в угол потемнее и тихо сгнить. В подземке их полно: всхлипывающих, мучающихся, рассказывающих любому готовому слушать, что им уже легче, что завтра к этому же времени они будут веселы и здоровы. Кто-то выглядит вполне нормально, кто-то — немногим лучше, чем бесформенные, булькающие комки слизи. И повсюду быстрое шуршание, повсюду носятся похожие на клопов твари вроде той, какую я раздавил в дезинфекционном туннеле. Они перебирают членистыми серебристыми ногами, «тук-тук-тук» по камню, подскакивают, втыкают в тела иглы-рыла. Наверное, впрыскивают кислоту или пищеварительный сок — высасывают не кровь с кишками, а что-то вроде гноя или семени. Раздавишь — брызгают гноем. Гнусные мелкие твари, прикончить их легко, пальцами можно раздавить. Но их столько! Тратить на них время и силы бессмысленно.
Меня хватило минут на пять, я пробрался к ближайшему выходу, выкарабкался на свет божий и оказался на пешеходном мосту, на уровне третьего этажа, соединявшего офисные высотки. Я был уже на середине и вдруг вижу: целый взвод «целлюлитов» несется по улице, тряся пушками. Не успели начать стрельбу, как я уже на брюхе и невидимый и успел отползти метров на десять, а потом дошло: «Они ж не в меня стреляют!»
Затем что-то врезается в мост, я в мгновение ока на земле, валяюсь на улице и про наемников забываю начисто.
Весь экран так и полыхает красным, я на спине, засыпанный и придавленный, меня подстрелили, сшибли, завалили, но никто не подходит, чтоб прикончить, я всего лишь случайная жертва. Настоящая цель воет в десяти метрах над головой, и если б я даже не смотрел на неё, если б даже ослеп, все равно бы узнал: этот вой я уже слышал восемь часов назад, отчаянно стараясь выжить, плавая в бухте среди трупов своих товарищей. Те же две светящиеся подковы торчат по бокам. Может, что-то вроде антигравитаторов, движков, создающих подъемную силу. Между ними два ряда модулей, размером и формой похожих на строительные бетономешалки, цилиндры с конусообразными верхушками, точно яйца в лотке. Летучая штука трясется и дрожит, дергается туда-сюда, и, чужепланетная она или нет, можно определить точно: подстрелили её. С таким же успехом она могла бы копотью в небе выписывать: «Вашу мать, меня трахнули!»
А потом является навалявший ей крутяк, и, мой бог, это ж наш чертов «апач»! И не новенький даже, старая модель 64-D. Ну, вы представьте только, мы ж тут про «летающее блюдце» говорим, про корабль, построенный тварями с другой гребаной планеты, — и ему задницу надрала кучка обезьян на вертолете десятилетней давности. О хрень! Подстреленная птичка сумела выровняться, снова поднимается, уже и над домом поднялась — да не тут-то было: стукнулась о карниз, отскочила, будто камень от воды, а на хвост ей тут же сели целых три «апача» и слазить не собираются. Скрылась за домом — и тут «апач» влепил ей ракету. Думаю, все, конец песням, но летучая дрянь через пару секунд появляется снова, проламываясь прямо через дом, оставив зияющую дыру в четыре этажа. Я сквозь неё вижу облака на той стороне. Нет, голубушка, тебе одна дорога — вниз! Летит налево, вдоль улицы между высотками, пролетает пару кварталов и — оранжевая вспышка! Из-за угла плывет дым.
Ну не забавно ли: будто ракету Х-35 сбили из рогатки.
Комбинезон перезагружается, и я снова слышу голос Голда:
— Эй, парень, ты это видел? Клянусь, оно грохнулось в пяти кварталах от тебя, не дальше!
Радости по уши, ни дать ни взять, восьмилетняя девчонка, получившая пони в подарок на день рождения.
— Парень, да ты понимаешь, что это значит? Никто раньше эти штуки не сбивал! Это шанс, наш долгожданный шанс! Это же будет… э-э… надо пораскинуть мозгами… э-э…
Тут и я малость раскидываю мозгами. По GPS, Голд сидит на складе на Ист-ривер, далековато отсюда. Конечно, есть некая исчезающая вероятность, что он случайно выглянул в окно и заметил падающую вдалеке точку, но как он моё положение по отношению к ней определил?
Нет, тут не в обычной трансляции дело. Или паршивец Голд к спутнику подключился и наблюдает меня в высоком разрешении, или Н-2 постоянно шлет Голду данные, вполне возможно зашифрованные. Интересно, Локхарт знал про это? Знал, как сигнал этот дешифровать, отключить?
— За дело взяться надо! — вещает тем временем Голд. — С выходом подожди — добудь-ка мне парочку образцов. Вон он, шанс остановить инфекцию — а возможно, и все вторжение. Здесь я тебя прикрою. Но шевелись побыстрее — скоро место падения будет кишеть людьми из ЦЕЛЛ.
Спереди ещё доносится рокот идущих над улицами вертолетов. А маленький синий шестиугольник, указывавший на лабораторию Голда, волшебно перескакивает на запад, наводя на место инопланетного крушения. Я б сейчас не отыскал Голда даже под угрозой смерти — привык полагаться на путеводный шестиугольник, маршрут и не старался запомнить.
Конечно, я, может, и управляю своими руками и ногами, но вот куда именно двигать их, непонятным образом решают Н-2 и Голд. А я, мать их за ногу, начинаю себя чувствовать пассажиром в собственной шкуре.
Но знаешь, Роджер, когда обведешь безносую вокруг пальца, трудно не радоваться. Всего несколько часов назад я был уверен, что умираю. Весь целиком, до последней клетки, ни апелляций, ни отсрочки, приговор подписан. И вот когда уткнешься в такое, когда посмотришь костлявой в морду и выберешься, выкарабкаешься, вопреки всему, сделаешь невозможное — тогда чувствуешь себя неуязвимым.
Вот оно, то самое слово, — неуязвимым.
В конце-то концов, Пророк в грудь получил с корабля и остался стоять. Мать вашу, я ж как последний сын гребаного Криптона, я все могу, а в нескольких кварталах сбитый инопланетный корабль. Да на это любой бы захотел глянуть хоть глазком!
Знаю, меня водят за нос. Но по правде, я все равно сходил бы туда посмотреть.
Манхэттен превратился в лабиринт.
Это не пришельцы учинили. Это не от хаоса обвалившихся зданий, не от подземных толчков — от нас. Десять тысяч бетонных блоков сложили и разбросали по городскому пейзажу, будто кучки перекрывающихся доминошных костяшек десятиметровой высоты, и на каждом написано «ЦЕЛЛ» большими черными буквами. Всю зону разделили на сотню ячеек, кривобоких четырехугольников. Последний раз я столько бетона в одном месте видел на границе Израиля с Палестиной, там кучу блоков выложили, чтоб евреи с арабами не порвали друг другу глотки.
Баррикада передо мной рассекает пополам Брод-стрит. Ближайший дождевой слив — метрах в двадцати от массивных ворот из гофрированного металла. Поверх них — бегущая по экрану надпись большими печатными буквами: «В Нижний Манхэттен прохода нет». Я сдираю решетку со слива и прыгаю вниз. Через пять минут я, укрытый невидимостью, стою, прижимаясь спиной к фасаду сберкассы на углу Ист-стрит и Хьюстон-стрит, слушая шум вертолетов и работающих вхолостую бронетранспортерных движков.
Эх, парни, насчет карантина с изоляцией вы слегка недосчитали.
Кажется мне, раньше там была площадь с кафешками и магазинчиками. Теперь — дымящаяся дыра, будто макет разодрали пополам, открыв изломанные ярусы подземного гаража. Если корабль и лежит там, внизу, мне его не разглядеть. Но замечаю три цилиндра, какими был утыкан корабль: один вдавился наполовину в асфальт, второй зарылся в клумбу, третий расплющил вдрызг дюжину столов маленького открытого кафе. Обдери чуточку инопланетного глянца с них — и точь-в-точь бетономешалка с грузовика. Над площадью висит вертолет, качается туда-сюда, перед рестораном стоит парочка транспортеров, на той стороне кратера у входа в лифт громоздятся полдюжины ящиков с амуницией и снаряжением — наверное, этот лифт был главным пешеходным входом на парковку, пока цефовский корабль не устроил проветривание. По периметру бродят с дюжину «целлюлитов». Ещё несколько волокут из бронетранспортеров ящики к лифту.
Время невидимости кончается. Я снова прячусь за угол, а Голд нудит, требует, чтоб я проверил те бетономешалки, дескать, нужны образцы тканей от погибшего экипажа.
Ну да, а дюжине разнокалиберных наемников нужен я, пусть у них под ногами и похоронено летающее блюдце. Я ж слышу: «Ребята, будьте начеку, как бы не появился этот засранец Пророк. Если про него правду говорят, он опаснее инопланетян».
Что ж, включаю невидимость, прохожу десять метров до знака «Дешевая парковка: въезд», перепрыгиваю через ограждение и оказываюсь перед уткнувшимися друг в дружку носами «таурусом» и «малибу» — так и не выяснили, бедняги, кому проехать первым и в какую сторону. Я решаю рискнуть и дать комбинезону подзарядиться, пока ничего не подозревающие наемники у меня над головой заполняют эфир болтовней.
— У тебя сканер берет что-нибудь?
— Не, похоже, твари катапультировались перед падением. Подождем, пока явится команда зачистки.
— Если катапультировались, то куда подевались?
— Хороший вопрос.
Да уж, хороший. Я обмусоливаю его, включив невидимость и направляясь вниз по съезду. Если бетономешалки пустые, может, спуститься и попытаться проникнуть к кораблю с нижних уровней гаража? Когда Н-2 перехватывает действительно важный кусок разговора, я уже глубоко. Ещё немного — и пропустил бы.
— Черт, эта дрянь глубоко залетела — её только через шахту лифта и достанешь.
Ага.
Хорошие новости: может, таки добуду Голду его образцы. Надо же: «Вон он, шанс остановить инфекцию — а возможно, и все вторжение». Бла-бла-бла.
Плохие новости: вход в шахту лифта — на другой стороне площади, рядом с толпой кровожадных наемников, а по соседству с ними — куча патронов и снаряжения. Наемникам же приказано валить меня изо всех стволов, как только попадусь на глаза.
Новости ещё хуже: слышу шаги по меньшей мере четырех человек, подходящих к въезду снизу, и я ну никак не успею выбраться наверх за время невидимости.
Ей же ей, нравится мне, когда остается один-единственный выход. Никаких тебе мучительных сомнений.
Они слышат меня перед тем, как увидеть. Невидимость хороша, но она не глушит звук сапог по бетону, топающих на скорости тридцать миль в час. Наемники замолкают, выставив пушки, но я уже рядом, луплю по их кевларовому тряпью из дробовика, бью прикладом по блестящим серым шлемам, хватаю одного за глотку, швыряю и смотрю, как он ударяется об опору, скользит вниз и мгновенно превращается в кучу изломанного хлама.
Снизу, от гаража, доносятся панические вопли. В эфире тоже вопят — помощи просят, знают: я по их души пришел.
Но я не тороплюсь. Снова делаюсь невидимым, меняю дробовик на недавно осиротевший автомат и направляюсь наверх. Комбинезон работает в режиме усиления. Я двигаюсь очень быстро, а ещё энергия расходуется и на невидимость — через три секунды батареи опустеют. Нет, через две: я прыгаю на усилении через подкрепление, спешащее вниз по пандусу, шестеро придурков, торопящихся пострелять, не видят, как я подбежал, и не видят, как я убежал, хотя последний могучий прыжок опустошил батареи вконец, и являюсь я во всей красе прямо над их головами. Они-то неслись, глядя вниз, ожидая встречи со мной, не озираясь, а я уже на поверхности. И вот там-то меня ожидает теплая встреча: вертолет над головой, и орава недоносков бежит по краю кратера, тряся пушками (два, четыре, семь, восемь, девять — БОБР насчитывает девять мишеней и тут же вешает треугольнички-целеуказатели на каждую, любезно отмечая расстояния). Я виляю, пригибаюсь, но все равно в меня попадают, и, хотя комбинезон с повреждениями справляется, на это уходит энергия, полосочка заряда замирает, батареи ещё пусты.
С вертолета лупит тяжелый пулемет. Я в ответ швыряю гранату, пилот дергается, отводит вертолет — напрасно, мой маленький разрывной ананасик может только попугать, — зато цель пулеметчик потерял. Я шлепаюсь наземь и закатываюсь за бетонный парапет, высотой где-то по пояс. На нем — рядок заморенных кривых деревьев в кадках. Граната отскакивает, катится, вышибает окна в кафе.
Самое большее секунд через восемь меня обойдут и прижучат.
Но полоска заряда уже подобралась к шести. Я включаю невидимость, откатываюсь от парапета, встаю. Заметил: невидимость держится куда дольше, когда комбинезону не нужно тратиться ни на что другое. Если стоять неподвижно, невидимости хватает на сорок пять секунд, может, даже и на минуту.
Может, почти на столько хватит, если начну двигаться медленно… очень медленно.
Эфир заполняется воплями: «Потерял цель! Он снова невидимый!» Я же тихонько отхожу в сторону и продумываю действие: пять длинных шагов до обрыва и метров пятнадцать по воздуху у левого края. Загоняю усиление на максимум — и ходу!
Полет начинается удачно: ботинки не скользят, отрываюсь сантиметрах в двадцати от края, сразу же сбрасываю усиление до минимума. Парю над дырою будто призрак.
А приземление ни к черту: ноги прямо на краю, за спиной — пропасть, я качаюсь над ней, махаю судорожно руками, пытаясь удержать равновесие. Тут уж не до заботы о тишине, о том, как грохочут мои сапоги; если сквозь вертолетный рокот, вопли и стрельбу наобум меня кто-то расслышит — все, кранты.
Но не слышат, и вот он я, стою в десяти метрах от лифта, и на пути моем лишь три «целлюлита», оставленные караулить припасы. Разбег и прыжок съели две трети заряда, но я пока ещё невидим.
«Целлюлиты» настороже. В последний раз меня видели на другой стороне площади, но теперь-то я могу быть где угодно, хоть прямо перед ними. Как им знать-то?
Ничего, скоро узнают. Через три секунды полоска заряда уже красная. Я берусь за автомат, за присвоенный «грендель». Точность у него не ахти, магазин смехотворно маленький, но титановые пули носорога бегущего остановят, а стреляю-то я в упор, руку вытяни — и дотронешься.
«Целлюлиты» видят меня — и это последнее, что они видят.
Что было потом, в моей голове не слишком хорошо уложилось. Приятели заваленных не захотели вежливо потерпеть, пока я скроюсь, двери лифта заклинило. Пришлось вламываться, а в процессе отбиваться от целого гребучего взвода. Когда наконец вломился, спустился на двадцать метров до дна шахты и позаботился обо всех, кто сунулся следом за резвым лазутчиком, финальный счет составлял, если не ошибаюсь, семнадцать — ноль.
Я уже говорил: когда кто-то подряжается стрелять с девяти до пяти за получку, так оно всегда и бывает.
Поделиться книгой: