Помоги проекту - поделись книгой:
Как отмечают зарубежные исследователи, к концу июня проблема фабзавкомов становится центральной в борьбе меньшевиков с большевиками за преобладание в среде организованных рабочих, и критическое отношение меньшевиков по отношению к комитетам стало своего рода «принципом политики»124.
Парадоксальным образом эта, казалось бы, чисто российская проблема повторится несколько лет спустя в условиях Германской революции 1923 года. В революционной Германии также с самого начала обозначится вопрос «фабзавкомы или профсоюзы?», в том смысле, что германские профсоюзы в отношении фабзавкомов с самого момента возникновения фабзавкомов будут преследовать по отношению к ним одну единственную цель – сделать фабзавкомы органами, подчинёнными профсоюзной бюрократии125.
Подобные шаги по обузданию непредсказуемой инициативы масс настойчиво предпринимались и в России семнадцатого года. В нашей стране первая ощутимая попытка ввести фабзавкомы в русло профсоюзного строительства была предпринята на майской конференции фабзавкомов Петрограда путём «слияния» фабзавкомов с профсоюзами126. Но тогда она закончилась практически ничем. В результате развернувшихся дебатов, в принятой на конференции резолюции говорилось лишь о «налаживании сотрудничества», но никак не о слиянии организаций – здоровые тенденции в низовых структурах профсоюзов и фабзавкомов были пока ещё сильнее навязываемых сверху решений. Кроме того, преобладание на конференции радикально настроенных делегатов заметно охладило организационные устремления меньшевиков.
Не находило понимания желание некоторых профлидеров подчинить фабзавкомы влиянию профсоюзов и в других городах России. Так, 22 апреля 1917 г. на заседании Союза фабрично-заводских комитетов Шуи с докладом выступил инструктор из центральных профсоюзных структур А. Ланнэ. Он убеждал собравшихся, что «фабрично-заводской комитет ведает узкими вопросами, чисто экономическими, своей фабрики». Исходя из этого более чем спорного утверждения, докладчик доказывал, что «Союз … заводских комитетов, как таковой, существовать не может», так как «созданы в некоторых местах и будут созданы профессиональные союзы»… Как и следовало ожидать, его выступление было встречено крайне сдержанно. Совет фабрично-заводских комитетов, по итогам обсуждения, не самораспустился в ожидании будущего «профсоюзного процветания», а продолжал свою деятельность и в дальнейшем127.
Определенный поворот в развитии ситуации происходит ко времени III Всероссийской конференции профсоюзов, состоявшейся 21-28 июня 1917 г. К моменту начала конференции для профсоюзной верхушки ситуация выглядела не утешительно. Конференция вынуждена была признать, что профсоюзы имеют на фабзавкомы очень слабое влияние, что большинство членов фабзавкомов даже не являются членами профсоюзов128. И тогда, пользуясь численным преобладанием своих депутатов, меньшевики провели резолюцию о взаимоотношении профсоюзов и фабзавкомов, написанную Астровым и Гарви. В принятой резолюции признавалось, в частности, что профсоюзы должны способствовать созданию и укреплению фабзавкомов, но фактически лишь затем, чтобы превратить их в свои форпосты на предприятиях. Роль рабочих комитетов сводилась к тому, чтобы наблюдать за ситуацией и докладывать «по начальству» о соблюдении на предприятии законов о труде и договоров, заключенных вышестоящими профсоюзными инстанциями. Хорошо понимая механизмы функционирования общих систем управления, бюрократы от профсоюзов настаивали на том, чтобы выборы в фабзавкомы проводились под контролем профсоюзов и по их спискам – то есть делалась попытка взять под контроль расстановку кадров на местах. Заводским же и фабричным комитетам принятая резолюция предписывала задачу агитировать за вступление рабочих в профессиональные союзы и повышать их авторитет. С этой целью 7-м пунктом резолюции предусматривалась передача фабзавкомами руководства возникающими на предприятии конфликтами профсоюзам, при этом, однако, «предоставляя весь свой аппарат в распоряжение союза для организованного ведения и ликвидации конфликта» (поскольку сами профсоюзы таким аппаратом просто не располагали). Таким образом, резолюция признавала неспособность профсоюзов самостоятельно решать трудовые споры, но общее руководство отводила именно им129.
Всё это не вызывало особого доверия к меньшевикам у активистов-фабзавкомовцев, пожалуй, даже внушало обратный эффект. Кроме того, на практике меньшевики нередко сами тормозили слияние ФЗК и профсоюзов на некоторых предприятиях. Например, на заводе Густава Листа, кроме профсоюзных ячеек, первоначально существовало целых три завкома, когда же необходимость работы поставила вопрос об активизации их взаимодействия с профсоюзами и о выборах общего координирующего органа, умеренные социалисты увидели в этом опасность своим позициям и попытались сорвать их130. Позиция меньшевиков-профсоюзников в этом вопросе не может получить однозначную оценку.
Следующий эпизод конфронтации между руководством фабзавкомов и профсоюзов произошёл на I Всероссийской конференции фабзавкомов. На ней также прозвучали обвинения фабзавкомов в местничестве, что было отвергнуто большинством делегатов. Выступавший в прениях по докладу В. П. Милютина представитель фабзавкомов Москвы Бекренев заявил, что основной целью рабочего самоуправления является рост производства и деловитости рабочих: «У буржуазии при организации производства целью является нажива одного человека, у нас, у пролетариата, – обогащение всего человечества, – подчеркивал он. -Капиталист, улучшая производство у себя на фабрике, старается подавить конкурента. Рабочие, наоборот, должны стремиться распространять улучшения возможно шире… Пролетариат … должен стремиться к тому, чтобы продукт вырабатывался везде, где возможно, и в возможно большем количестве»131.
С поддержкой товарища выступил другой делегат из Москвы Щукин. Он привёл пример своего предприятия. Пока регулирование находилось жестко в руках рабочих – дело спорилось. Но стоило появиться соглашательским настроениям, как в организацию управления вмешалась администрация, и дело стало132. Солидарны с москвичами были представители фабзавкомов прочих городов ЦПР. Так, с очень прагматичным докладом выступил делегат от Твери А. Иванов. В своём обращении к участникам и гостям конференции он настойчиво подчёркивал, что главная цель рабочего контроля – сохранение производства, и что ради этого возможно сотрудничество и со специалистами, и с предпринимателями. Другой делегат Зарецкий, представлявший рабочих Иваново-Вознесенска, дал короткое, но предельно ясное определение того, что сами рабочие понимали под рабочим контролем: «Контроль, – указывал он, – это наблюдение за производством и распределением продуктов. Но мы понимаем его шире – как вмешательство в производственную жизнь»133.
В целом же конференция нашла верный, как нам представляется, выход из складывавшихся напряженных отношений между профсоюзами и фабзавкомами, сформулировав его в специальной резолюции – своего рода «договоре двух сторон». В ней фабзавкомы добровольно и сознательно суживали круг своих обязанностей и объём работы в пользу профсоюзов и признавали их верховенство134.
Тесное сотрудничество между профсоюзами и фабзавкомами наладилось в Иваново-Кинешемском районе. Так, когда выяснилось, что повсюду в области профсоюзное строительство движется, а в Шуе топчется на месте, городским Союзом ФЗК 20 мая было решено: «поручить членам Бюро объединённых фабричных комитетов разработать устав профессионального общества» и форсировать его формирование135. И позже вопрос о профессиональных союзах многократно включается в повестку дня Исполнительного бюро шуйских комитетов136. С другой стороны, профсоюзы Иваново-Кинешемской промышленной области активно поддерживают фабзавкомы в период нападок на них со стороны властей и органов объединённой буржуазии. Для организации более эффективной защиты интересов рабочих и совершенствования деятельности фабрично-заводских комитетов Иваново-Вознесенские профсоюзы обменивались опытом с Московским Советом137. Не случайно в центральные органы Иваново-вознесенских профсоюзов текстильщиков, бумажников и т. д. шел поток заявлений и писем от фабрично-заводских рабочих и их комитетов о вступлении в профсоюз138.
Сотрудничество налаживалось и непосредственно на предприятиях края. Обсуждался, в частности, вопрос координации действий двух родственных организаций для решения продовольственного вопроса на фабрике Ясюнинских139. На предприятиях Кинешмы фабзавкомы и профсоюзы совместно решали проблему контроля над наймом и увольнением рабочих140.
Другой формой взаимодействия, уже непосредственно приводившей к слиянию, был контроль над уплатой профсоюзных членских взносов со стороны фабзавкомов и их отчеты об этом в центральные органы союзов. Это практиковалось фабзавкомом ткацкой мануфактуры Куваева, докладывавшего 28 августа 1917 г. в Правление Иваново-Кинешемского областного профсоюза текстильщиков о своих успехах в этом мероприятии, ФЗК фабрики Торгового Дома бр. Борисовых, Иваново-Вознесенской мануфактуры и других предприятий. Сообщали фабрично-заводские комитеты и точное количество членов профсоюзов на своём предприятии, как это делали в своих справках Правлению того же профсоюза текстильщиков фабкомы фабрики А. В. Константинова, Шуйской суконной и шляпной фабрики, Долматовской мануфактуры. При этом дело было поставлено на высоком организационном уровне: сведения и знаки об уплате взносов поступали на типовых, специально изготовленных бланках, в которые фабзавкомы лишь вписывали необходимые данные по своему предприятию и отправляли в центр141.
Часто мирное срастание фабзавкомов и профсоюзов приводило к последствиям, прямо противоположным тем, к которым так упорно стремились меньшевики, а именно к тому, что профсоюзная организация просто полностью подчинялась ФЗК. О таком случае на своей фабрике рассказывала Разумова, член фабричного коллектива т-ва мануфактур И. Гарелина, выступая 3 сентября 1917 г. на общем собрании рабочих предприятия142.
Похожие случаи, что и в Иваново-Вознесенске, происходили и в других городах ЦПР. Так, активны в защите органов низового производственного самоуправления были профсоюзы Ярославля. К примеру, когда в губернии разразился крупный, продолжавшийся четыре месяца, конфликт на Гаврило-Ямской мануфактуре льняных изделий А. А. Локалова, на помощь заводскому комитету пришел Союз текстильщиков, без чего дело рабочих фабрики заведомо было обречено на поражение143.
Аналогичные процессы сближения профсоюзов и фабзавкомов на базе активизации революционных выступлений рабочих разворачивались и в Москве. Московские профсоюзы нередко оказывались на острие борьбы за расширение прав фабрично-заводских комитетов, что хорошо отражено в литературе144. На сторону фабзавкомов стала Московская областная конференция профсоюзов металлистов. В принятых на ней решениях говорилось о важной роли фабзавкомов в налаживании рабочего контроля над производством145. Союзом металлистов была 6 июля 1917 г. объявлена всеобщая забастовка, и в ее проведении Союз всецело опирался на фабзавкомы146. А 29 августа 1917 г. началась забастовка под руководством Союза кожевников в защиту прав фабзавкомов и против притеснений их со стороны Министерства труда147.
При содействии профсоюзов борьба фабзавкомов становилась более организованной и целенаправленной. Например, общегородское делегатское собрание рабочих-металлистов Москвы постановило отчислять однодневный заработок на финансирование органов рабочего самоуправления и поддержку борьбы трудовых коллективов за свои права. Подобные отчисления уже давно практиковались на ряде предприятий Москвы и региона, среди которых следует назвать прежде все такие гиганты, как завод Гужона, Гакенталя, Военно-артиллерийский и другие148, но решение собрания профсоюзников имело тот смысл, что, во-первых, так делалось не везде, и, во-вторых, вслед за резолюцией в первичные органы рабочего самоуправления последовала очень подробная и обстоятельная инструкция по использованию собираемых денег на забастовки, стачки, помощь членам союза и прочие надобности149. В условиях острой нехватки опытных пропагандистов и организаторов и тем более специалистов в области финансов подобные разъяснения имели своё положительное значение.
В свою очередь фабзавкомы Москвы, так же как и фабзавкомы Иваново-Вознесенска, Смоленска, Ярославля, Рязани, Тулы и других городов ЦПР, вели активную агитацию за вступление рабочих в профсоюзы. С призывом вступать в профсоюз, например, обратился ещё 13 марта 1917 г. фабрично-заводской комитет Варшавского арматурного завода, дополнив призыв специальной разъяснительной запиской о необходимости создания профессиональных союзов. Этот вопрос комитетом завода обсуждался и в более поздний период150. Немалую работу по созданию на предприятиях профсоюза проделал комитет пуговичной фабрики Ронталлера151. По обобщающим данным проведённого райсоветами Москвы обследования деятельности московских фабзавкомов, в некоторых районах города до 90% фабзавкомов содействовало возникновению у себя на предприятии профсоюзных ячеек152.
Однако позитивные тенденции расширения связей между органами производственного и профессионального самоуправления рабочих носили спорадический и неглубокий характер. Природа конфликта между фабзавкомами и профсоюзами была слишком сложна, чтобы окончательно преодолеть этот конфликт
Аксиология гражданского разлома в судьбах рабочего самоуправления
5. Кризис механизмов социального партнёрства
В эволюции органов рабочего самоуправления ведущая роль закономерно принадлежала факторам внутреннего характера153. И тем не менее, не должно сложиться впечатление, что рабочее движение в 1917 г. развивалось как нечто совершенно автономное, изолированное. На процессы, происходившие в нём, влияла вся ситуация в революционной России. Взаимодействие различного рода факторов формировало ту среду, в которой и происходило развитие рабочего движения. В этом ключе в первую очередь обращает на себя внимание проблема так называемого «социального партнёрства», на которой, в силу её слабой изученности применительно к событиям революции 1917 г., следует остановиться подробней154. Некоторые исследователи полагают, что в начале XX века у России были шансы прийти именно к такой форме межклассовых отношений. Насколько было вероятно, что этот шанс реализуется в период революции 1917 года? Проблема эта напрямую выводит на те механизмы, которые были призваны «замирить» общество, вздыбленное революцией. Понять, почему эти механизмы не сработали, – и значит ответить на вопрос о причинах возникновения чрезвычайных органов, сочетающих в себе революционные функции с функциями общественной стабилизации, какими с течением времени становятся фабзавкомы.
Прежде в советской историографии проблема социального партнёрства изучалась недостаточно. Впрочем, так же как и проблема перехода от традиционного общества к гражданскому. Между тем в период однородного буржуазного и первого коалиционного правительств идея социального партнёрства занимает одно из ключевых мест в деятельности и прогрессистских и правосоциалистических деятелей. А поскольку именно они в тот момент определяли правительственный курс, то социальное партнёрство могло рассматриваться в качестве одной из реальных альтернатив развития отношений непосредственно на производстве.
Идея социального партнёрства бралась правящими кругами в двух аспектах. Во-первых, как один из вариантов нормализации отношений с пролетариатом и решения рабочего вопроса, острого для России. Во-вторых, в качестве доктринального рычага закрепления контроля над независимым рабочим движением. При этом должны были учитываться революционные настроения рабочих. Контроль над рабочими устанавливался как бы «на справедливых, приемлемых для них» условиях.
Но в традициях российской истории социальное партнёрство было укоренено слабо. В русском обществе существовали иные механизмы межклассовых связей. Всё дальнейшее развитие социального партнёрства после свержение самодержавия во многом предопределялось этими особенностями социальных отношений дореволюционной России. Особенности эти наиболее выпукло проявились как раз в методах решения самодержавием рабочего вопроса. Если сравнить законы, регулирующие отношения на производстве в России и европейских государствах, обнаружится интересная картина155. В Европе фабричное законодательство своим появлениям сходно с генезисом конституционного строя. Конституционный строй, по сути, стал следствием жёсткой борьбы между обществом и противостоящим ему маленьким человеком из толпы. Конституция ограничивала вмешательства общества в личную жизнь и давала маленькому человеку возможность оставаться один на один с собой. Фабричное законодательство также явилось следствием упорной, продолжавшейся не одно десятилетие борьбы между маленьким человеком (на этот раз пролетарием) и угнетавшей его средой. По аналогии с конституционным правом, рабочее законодательство ограждало рабочего от произвола, гарантировало ему материальный минимум, позволяющий выполнять его гражданские функции.
В России классовая борьба была не менее острой и принципиальной. Но здесь рабочее законодательство не гарантировало рабочим уважения их гражданских прав в материальной сфере, поскольку гражданских прав в России, в европейском их понимании, не было вообще. Рабочее законодательство царской России, если использовать весьма популярную в наши время аналогию с большой семьёй, было попыткой «отца» ограничить обиды, которые «старший сын» (буржуазия) чинил «младшему сыну» (рабочим).
Кроме того, если на Западе речь шла о прямом соглашении между предпринимателями и рабочими, а государство выступало как нейтральный арбитр, равная сторона, то в России не о каком равенстве государства как стороны не было и речи – оно доминировало и по отношению к наёмному работнику, и по отношению к торгово-промышленному классу Существо происходившего можно сформулировать и несколько иначе: в России в отношения между торгово-промышленным и рабочим классами вклинивалась третья сила – бюрократическая исполнительная машина. При этом бюрократическое государство редко выступало в качестве беспристрастного арбитра и в наибольшей степени защищало интересы предпринимателей.
Таким образом, до революции господствовавшим типом социальных отношений становятся не отношения сотрудничества или, как тогда принято было говорить,
Не переломило положение к лучшему и законотворчество Временного правительства, в особенности его постановление 23 апреля 1917 г. «О рабочих комитетах в промышленных заведениях». Получилось почти то же, что потом и в Германии, когда возникшие там организации фабзавкомовского типа, носившие название производственных советов (betriebsräte), попытались приручить при помощи их юридического узаконения163. Но если в Германии традиции партнёрства уже существовали, то в России дело шло к установлению особых межклассовых отношений – патронажного партнёрства, то есть модернизированного варианта всё той же опеки.
В этих условиях многое зависело от поведения сторон. Осознавая себя победителями в революции (насколько это восприятие было верным – другой вопрос), рабочие часто были сговорчивы. Это чётко отразилось и на первоначальной позиции фабзавкомов. Уже тогда проявляя интерес к поддержанию производства, фабзавкомы призывали рабочих проявлять сдержанность, основанную на «достоинстве людей труда и чувстве ответственности»164.
Проявления этой первичной «умеренности» рабочих были многоплановы: от приглашения администрации на заседание комитетов для совместного решения проблем производства, как это практиковалось на Тульском патронном заводе, до готовности притормозить ввод 8-часового рабочего дня165. Как отмечалось в документах органов рабочего самоуправления Иваново-Вознесенска, целью проходивших тогда в городе конференций рабочих, компаний по заключению трудовых соглашений и всей самоорганизации пролетариата по май 1917 г. в целом было исключение из жизни случаев отдельных, разрозненных выступлений с той и с другой стороны, а также предотвращение сепаратных сговоров на отдельных предприятиях166.
Схожие принципы лежали в основе деятельности Моссовета, старавшегося любой ценой сгладить все возникающие конфликты. Даже представитель большевиков в Исполкоме Моссовета А. Рыков подчас «признавал ошибки» рабочих, которые в «стихийной ненависти совершали анархические захваты фабрик и заводов», «арестовывали и побивали мастеров и владельцев». Он также лично участвовал в урегулировании некоторых трудовых конфликтов, например, орехово-зуевского. Как результат – в Моссовет и низовые Советы массами обращались фабриканты и заводчики, «надеясь здесь найти управу над рабочими и защиту своих интересов»167. Рогожско-Симоновский Совет, например, был буквально завален жалобами и ходатайствами со стороны владельцев предприятий. Обращалась в Совет за поддержкой и администрация завода Гужона, когда в конце мая существенно большевизированный завком начал более решительно выступать в защиту рабочих предприятия168.
Интересны в этом отношении результаты исследования рабочего движения в Москве в 1917 г., полученные Д. Конкер. Она пришла к выводу, что в первый период революции рабочих волновала в первую очередь проблема единства революционных сил, прочее не казалось таким уж важным и представлялось решаемым169. Вывод этот верен в том смысле, что рабочие понимали под революционными те силы, которые не противились вмешательству пролетариата в производство.
Но дело в том и обстояло, что буржуазия вовсе не была рада подобному вмешательству рабочих в её прерогативы. Особенно участились подтверждающие это инциденты в конце мая – начале июня 1917 г. Один наиболее яркий из них произошёл в Ростокине. По приглашению комитета фабрики Курзон туда прибыл организатор Сокольнического районного Совета Строганов. Он намеривался разобраться в конфликте, возникшем на предприятии. Как и в большинстве случаев, конфликт здесь возник из-за проблем с зарплатой. Явившись на фабрику, Строганов через члена рабочего комитета фабрики предложил владельцу начать переговоры. На это через своего заведующего хозяин фабрики заявил, что «не считает нужным вести переговоры с посредником от Совета». После такого обескураживающего начала Строганов направился для переговоров в рабком на его заседание. Но пускать Строганова на заводскую территорию как частное лицо заведующий отказался. А когда Строганов попытался сослаться на разрешение посреднической деятельности Советов Временным правительством, к нему была применена «физическая сила», «а затем прибежал хозяин, -рассказывается в жалобе Сокольнического райсовета в Моссовет от 13 июня 1917 г., – навёл на него револьвер и с револьвером в руке заставил уйти»170.
Другой случай произошёл на Ликинской мануфактуре. В конце мая 1917 г. на этом предприятии в очередной раз вспыхнул конфликт из-за нежелания администрации увеличивать заработную плату. Дело передали в согласительную камеру. На её последнем заседании 17 мая 1917 г. попытку убедить предпринимателей в справедливости требований рабочих в качестве представителя Моссовета сделал сам Л. Хинчук – его председатель:
– Пора господам фабрикантам отречься от своих узкоклассовых интересов и пойти на уступки, которых добиваются рабочие, – говорил он, – ведь ни Совет рабочих депутатов с классовой точки зрения, ни нынешнее правительство с чисто государственной точки зрения не могут допустить, чтобы рабочие и их семьи жили впроголодь.
Заканчивая речь, он добавил:
– Не забывайте, что ваша тактика неуступчивости может продиктовать рабочим, а следовательно, и Советам более суровую тактику. Благоразумие требует от Вас заблаговременно пойти на уступки, иначе Вы можете оказаться в таком положении, когда Вы будете лишены не только самоличного управления своими фабриками, но в конце концов и права владения ими.
Это замечание вызвало противоположную сторону на такую же откровенность. Представитель из группы фабрикантов, инженер Ф. Г. Карпов, комментируя Хинчука, заявил, что фабрики, конечно, могут быть переданы властям в любой момент, но власти (а следовательно, и рабочие) не справятся с задачами управления и вскоре «ключи от этих фабрик будут возвращены обратно их владельцам, но сами фабрики окажутся в разрушенном состоянии». Карпов цинично предостерегал рабочих от «авантюризма», под конец своего выступления подчеркнув:
– Представители власти, а в особенности представители рабочего класса не должны забывать, что неуспех в захвате в свои руки фабрик больше и больнее всего отразится на самих рабочих, чем на фабрикантах.
Услуги Моссовета и его председателя с их тактикой социального партнёрства оказались отвергнутыми171.
Но, пожалуй, наиболее наглядно понимание буржуазией социального партнёрства как патронажного может быть показано на примере позиции, занятой управлением фабрики т-ва мануфактуры Руновых Московской губернии Богородского уезда. Недовольная твёрдой позицией фабкома, администрация настаивала на переизбрании комитета по новым, утвержденным согласно закону 23 апреля, правилам, демагогически заявляя: «Вести дела и переговоры с ныне действующим комитетом, избранным ещё до издания закона о рабочих комитетах,
«Считаем своим долгом добавить, что все рабочие комитеты определённого района между собой находятся в объединении через посредничество местных Советов рабочих депутатов, которые стремятся к объединению всего трудящегося народа в сплочённые организации, называемые профессиональными рабочими союзами. А посему, если рабочие нашей фабрики ещё не объединились с Местным Советом рабочих депутатов и не вошли в него, и не послали в него своих представителей, то немедленно рабочие это должны сделать. В случае неподчинения рабочих всей фабрики и рабочего комитета старого состава вновь изданному закону о рабочих комитетах, мы вынуждены будем сообщить о сём Московскому Совету рабочих депутатов … добавив, что совершенно слагаем с себя ответственность как за выработку, так и за порядки, а также и за могущие произойти несчастья, включительно до взрыва парового котла»173.
Смысл обращения поразительно прозрачен. Угроза технологических диверсий в нём, может быть, и не звучит, но взаимоотношения с рабочими организациями владельцам мануфактуры Руновых виделись исключительно с позиции их плотной опеки со стороны администрации. Ещё до революции в некоторых предпринимательских кругах считалось, что организованных в союзы рабочих легче подчинить своему влиянию. Отголоски этого звучали в программных документах политических партий и выступлениях крупнейших российских либералов. Так, в июне 1916 г. с подобных позиций выступал один из лидеров московских цензовых элементов А. И. Коновалов174. На примере европейского опыта он доказывал, что рабочие организации необходимы для усмирения тех же рабочих. Они могут и станут «амортизировать» недовольство прежде неорганизованной толпы. Отсюда и его утверждения начального периода революции, что без создания профсоюзов по западноевропейскому образцу «экономическое выживание России» сомнительно175. Такое отношение заведомо предопределяло ущербность возможных вариантов социального партнёрства и его известную тупиковость на тех предприятиях, на которых это «партнёрство», несмотря ни на что, всё же намечалось под влиянием революции 1917 года.
Чем дальше, тем меньше могли низовые органы рабочего самоуправления терпеть подобную ситуацию. И если раньше чувство победившего в революции класса заставляло рабочих налаживать взаимодействие с противоположной стороной, то теперь оно настоятельно требовало отойти от подобной тактики «гнилых компромиссов». Фабзавкомы всё критичнее относились к соглашательской деятельности верхушки Советов. Уже 24 марта в протоколе заседания Моссовета появляется запись: «недовольство Советом рабочих растет», и делается вывод – «необходимо совершенно отказаться от посредничества»176. Радикализуются и сами фабзавкомы – проходят перевыборы прежде умеренных комитетов на предприятиях Прохорова, бр. Бромлей, Гужона, целом ряде других, упоминавшихся выше в качестве примера лояльных к февральскому режиму. Начинает сказываться и оборотная сторона активности рабочих – чувство вседозволенности.
Что же касается постановления Временного правительства от 23 апреля, то, как показывают архивные материалы, к лету 1917, то есть спустя 3 месяца после его принятия, о содержании закона рабочие многих заводов ничего не знали, даже на предприятиях Москвы в полном неведении относительно существа закона находилось около половины рабочих177. В других же случаях рабочими он попросту игнорировался. В результате не было, наверно, ни одного предприятия, ни одного города, где бы сами рабочие в «разъяснение» закона или просто в силу самостоятельного почина не сочинили бы собственные «Правила», «Положения» или «Инструкции», шедшие значительно дальше предусмотренных Временным правительством норм178. Повторялась такая же ситуация, как и с положением 1903 г. о фабричном старостате. Вместо умиротворения, в рабочую среду проникали новые протестные настроения, диктовавшиеся нежеланием подчиняться диктату извне.
Особенно острый кризис межклассовых отношений приходится на середину лета – осень 1917 г., когда идеи социального партнёрства
Первое, что серьёзно влияло на поведение рабочих, была волна локаутов и остановок предприятий, которая пришлась как раз на летние месяцы 1917 г. По сводкам «Торгово-промышленной газеты», тогда во Владимирской губернии были закрыты или остановили работу 10 крупных предприятий и финансовых групп. В Костромской губернии за воротами предприятий оказалось 10 000 рабочих181. В промышленном поясе вокруг Москвы остановились фабрика Тимашева, Вознесенская и Покровская мануфактуры, другие предприятия. В результате закрытия одной только Богородско-Глуховской фабрики безработными сделались сразу 11 400 человек182. В самой Москве по причине отсутствия заказов было рассчитано около тысячи рабочих и служащих завода Износкова183, получили извещение об увольнении рабочие Цинделевской мануфактуры, многих других предприятий. Как не без горького юмора заметил в те дни один рабочий-меньшевик на страницах центрального органа своей партии: если падение производства продолжится теми же темпами, то и контролировать рабочим останется нечего184.
Угроза остаться без стабильного заработка обострялась бедственным положением в сфере торговли и финансов185. По подсчетам П. В. Волобуева в марте инфляция составила 6,4%, в апреле 13,4%, в мае – 18,4%, а в июне уже 28%186. Цены на промышленную продукцию первой необходимости выросли в 10 раз187. Быстро дорожало и продовольствие, особенно хлеб. В Москве цены на него повысились в июле на 21%, а в августе на 17% и ещё на 14% -в сентябре188. Рабочие московских фабрик Гюбнера, Цинделя, Прохорова жаловались в середине сентября, что низкие заработки лишают их возможности приобретать необходимые продукты189. У текстильщиков Шуи с начала войны по октябрь 1917 г оплата труда возросла с 17 до 58 рублей в месяц или на 350%, тогда как цены на сало, масло, яйца, мясо подскочили на 900-1221%. Как отмечали в своих документах городские органы рабочего контроля, дороговизна оставалась главным противоречием между рабочими и капиталистами, поскольку зарплата временами была столь низкой, что во многих случаях доходила до «голодного уровня», «в лучшем случае едва-едва покрывая самые минимальные потребности нашего скромного в своём домашнем обиходе рабочего»190. По сообщению газеты «Голос народа», изнемогая от голода, рабочие при выходе с фабрик буквально падали с ног «и их под руки уводили домой»191. Драматизм ситуации чётко отразила в своей сводке Александровская продовольственная управа: «В скором будущем, – сообщала она, – толпы городских, фабричных и безземельных деревенских жителей, не получая хлеба из продовольственного комитета, пойдут по деревням и сёлам, как это происходит уже в Иваново-Вознесенском районе»192. Интересные сведения на этот счёт имеются также в работах И. Орлова и современного историка С. Павлюченкова193. Как указывает последний, летние выпуски органа Министерства продовольствия «Продовольствие и снабжение» содержали большое количество сообщений о голоде, эпидемиях, спекуляции, избиениях и убийствах работников продовольственных органов. «Голод в Калужской губернии разрастается. В пищу употреблено всё, что можно было есть. От недостатка пищи падают коровы и лошади, если их не успели употребить в пищу. Дети умирают массами, умирают и взрослые. Голодные люди ринулись за хлебом в соседние губернии. Мужчины оставляют голодающие семьи в поисках хлеба, женщины бросают под присмотр посторонних лиц своих детей, чтобы идти за хлебом». Очень опасной становится в голодающих районах работа продовольственников – «идёт форменная осада продовольственных комитетов: где разгоняют, где убивают, избивают»; «три часа стоял перед угрожавшею смертью толпой»; «ведут топить к реке»; угрожают «выбросить весь состав в окно» – буквально кричали опубликованные телеграммы продовольственников194. В целом, как итог этой ситуации, имеются данные, что смертность рабочих в 1917 г. возросла по сравнению с 1915 г. на 30 процентов195. Фабзавкомам только с большим трудом удавалось сдерживать растущие на почве голодухи погромные настроения в рабочей среде196.
Не способствовала умиротворению рабочих и политика официальных властей. На этот раз причиной особого недовольства в трудовых коллективах стали циркуляры министра-социалиста М. Скобелева, направленные против свобод, достигнутых фабрично-заводскими комитетами на первых этапах революции. Ещё до обнародования этих циркуляров Всероссийская конференция предпринимательских организаций важнейшей задачей определила «устранение вмешательства фабрично-заводских комитетов в компетенцию заводоуправлений». Суть появившихся 23 и 28 августа 1917 г. министерских посланий как бы перекликалась с этими настроениями и сводилась к запрету комитетам вмешиваться в регулирование рабочей силы. Не разрешалось также собираться комитетам для своей деятельности в рабочее время197. Последняя мера вообще имела не хозяйственное, а пропагандистское значение. Понятно, что указы тут же были поддержаны Московским управлением Союза Объединённой промышленности198, а также его провинциальными филиалами199.
Рабочие же встретили скобелевские циркуляры в штыки. Особенно возмутило их то обстоятельство, что составленные из «патриотических фраз» обращения Скобелева появились в момент Корниловского мятежа, когда рабочие «грозно встали на защиту революции», не считаясь с тем, «проходит ли это в рабочее время или нерабочее»200. «Что это, – задавал вопрос центральный журнал фабзавкомов, – бестактность или вызов?»201 С протестами против скобелевских циркуляров выступали многие предприятия202, а рабочие московской Дедовской мануфактуры ещё и снабдили свой протест едким комментарием, – пусть «патриотические порыв министра» будет направлен не к рабочим, «а к капиталистам, которые закрывают фабрики, выбрасывая рабочих на улицу»203.
В сознании пролетариата росло убеждение, что буржуазия под прикрытием коалиционного министерства планомерно «дезорганизует собственное производство»204. Когда первоначально Ю. П. Гужон, а затем по его требованию и другие металлопромыш-ленники Московского региона заявили о прекращении с 1 июля 1917 г. деятельности отрасли в целом, даже правые социалисты категорично произнесли – «саботаж»205. Зачинателями этой войны против «рабочего анархизма» с его «безумными социальными экспериментами» были московские цензовые элементы. На II торгово-промышленном съезде Рябушинский прямо призывал воспользоваться грядущей экономической катастрофой для «наведения порядка» и расправы над советскими и демократическими организациями: «К сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа…» – говорил Рябушинский в своих выступлениях. Это высказывание о «костлявой руке голода» уже тогда стало символом политики буржуазии по отношению к рабочим и их партиям206. Подобные настроения среди предпринимателей не были исключением. Дж. Рид приводит высказывание одного из кадетов о том, что «экономическая разруха является частью кампании, проводимой для дискредитации революции». А. И. Верховский, военный министр Временного правительства, также считал подобные меры возможными, если бы не война с Германией. В своих дневниках он ссылается на высказывание ещё одного члена Временного правительства, чье имя он не указывает, о том, что нужно «предоставить анархии восторжествовать», после чего «народ увидит, что из этого выйдет и сам образумится»207. На места хлынул поток инструкций и циркуляров, предписывающих растерявшимся и дезориентированным фабрикантам и заводчикам линию поведения208. Но и без них предприниматели готовы были ссылать непокорных на фронт или, наоборот, призывать на предприятия действующие воинские части, лишь бы совладать с рабочими комитетами. Особенно этот натиск усилился после июльских событий209.
В такой обстановке рост деструктивной протестной активности рабочих был естественен. Значительное число конфликтов в этот момент напрямую возникло из борьбы рабочих за права фабрично-заводских комитетов. Так, попытка реализовать на практике правительственные директивы вызвала волнения не только на отдельных предприятиях ЦПР, но и в ряде отраслей в целом. Ответ рабочих был предельно ясен: «Признать законным собрание членов комитетов в рабочее время… Все же подобные циркуляры, как циркуляры Скобелева по поводу фабричных комитетов, считать не действительными», – постановляли, например, фабзавкомы т-ва Ясюнинских с. Кохмы на своём общем собрании 28 сентября210.
Радикализмом отличались стачки печатников, рабочих деревообрабатывающей промышленности, пищевиков и ещё более кожевников региона. Важным этапом в развитии стачки стало делегатское собрание кожевенных предприятий Москвы с фабрично-заводскими комитетами, состоявшееся 16 октября 1917 г. На нём обсуждался доклад рабочей группы о ходе переговоров с промышленниками. Не удовлетворённые упорством предпринимательской стороны, многие делегаты требовали «нажима» и высказывались за секвестр фабрик тех владельцев, кто был особенно ненавистен рабочим и не торопился идти на уступки. Видя размах рабочих выступлений и безнадёжность своего положения, многие предприниматели как на наиболее приемлемом останавливались на варианте сепаратных переговоров и соглашений. На этот шаг шли владельцы тех предприятий, которые работали не по казённым заказам, а на рынок и поэтому из-за забастовок несли убытки. Тем более, что и предпринимательские организации оказались не на высоте и не смогли хоть чем-то реальным помочь своим членам. От мощного и сплочённого до тех пор Союза предпринимателей кожевенной промышленности откололась сперва секция по выработке кож, а затем брезентовщики и обувщики. Во избежание распада Союз также шёл на всё большие уступки211. Забастовка кожевников оказалась такой мощной, что 20 августа в Москву пожаловал сам министр труда с уговорами к сторонам прекратить забастовку212.
По некоторым подсчётам, общее количество забастовщиков в эти недели достигало 2 млн человек. Вот на каком историческом фоне шло дальнейшее развитие рабочего самоуправления. В одной из недавно появившихся работ В. Булдаков приводит суждение американских исследователей, обративших внимание на тот факт, что в ходе своей борьбы рабочие
6. Роль стачек в развитии рабочего представительства
Тревожным симптомом сложившейся летом 1917 г. обстановки в стране, помимо роста протестной стачечной активности, стал и переход пролетариата от экономических к радикальным политическим требованиям. В Центрально-промышленном районе поворотным в этом отношении можно считать Московское государственное совещание и компанию по её бойкоту со стороны левых партий215. До этого события в Москве как бы повторяли столичные, теперь же пролетариат Москвы выдвигался на передовую в борьбе за политическое переустройство России216.
В этом контексте важное значение приобретает вопрос о роли стачечной борьбы этого времени в процессах формирования единой системы пролетарских организаций. Сегодня наметилась тенденция недооценивать роль волны забастовок в развитии революции, сводить её влияние до уровня демонстрации силы. Само по себе подобная демонстрация силы, впрочем, уже существенный фактор политики. Но этим дело вовсе не ограничивалось. Давно уже было отмечено, что стачки и образовавшиеся на их волне стачкомы послужили важной ступенью к возникновению в 1905 г. Советов, а в феврале-марте 1917 г. фабзавкомовского движения217. Но подобным образом ситуация развивалась на последующих этапах революции.
Каким образом стачечная борьба рабочих воздействовала на институционные процессы в его среде, видно на материалах октябрьской стачки текстильщиков Иваново-Кинешемской промышленной области, которая напрямую переросла в Октябрьскую революцию и её «триумфальное шествие» по российской глубинке. На волне этой стачки пролетарские организации сумели выстроиться в достаточно стройную и организованную систему рабочего самоуправления218.
Стачка текстильщиков носила уже не стихийный характер. Удивляет основательность и степенность, с которой шла подготовка к её началу, а после – распространение стачки по районам и предприятиям текстильного края. Точкой отсчёта в развёртывании стачки можно считать 11 октября 1917 г., когда на делегатском собрании края был избран Центральный стачечный комитет, а уже 14 октября начали поступать сообщения об образовании комитетов на местах. В тот же день требования рабочих были направлены в Москву в Союз объединенной промышленности219.
В принятой 11 октября на делегатском собрании инструкции стачечного комитета, помимо чисто технических вопросов, рассматривались и вопросы общего организационного характера. В частности, согласно инструкции, начало стачки был правомочен отныне объявлять исключительно Центральный стачечный комитет. По его сигналу, стачка должна была начаться одновременно по всей Иваново-Кинешемской промышленной области. Одним из параграфов инструкции значилось: «Стачка должна протекать мирно, никакие насилия не допустимы. Рабочие в установленное стачечным комитетом время расходятся с фабрик и заводов спокойно и без шума». В то же время, по объявлению стачки, рабочие стачечные комитеты обязывались установить охрану и круглосуточное дежурство на предприятиях. Поскольку вплоть до 18 октября ответа от промышленников не последовало, на 21 октября была назначена стачка. Особой заботой органов стачки стала железная дорога, по которой из области могли вывозиться сырьё и товары (мануфактура), а в область переправляться верные Временному правительству ударные части. Для контроля над перевозками были мобилизованные имеющиеся в крае немногочисленные, но боеспособные отряды красногвардейцев. Специальным распоряжением был запрещён вывоз продукции с фабрик220.
В 10 часов вечера 20 октября началось ключевое собрание Центрального стачечного комитета, на котором были заслушаны сообщения с мест о том, как двигалась подготовка к стачке, а также отчёт Согласительной комиссии о позиции предпринимателей края. Вот краткая выдержка из стенограммы собрания, рисующая настроение, царившее на нём и в низовых рабочих организациях:
«Иваново-Вознесенск (Лебедев) – готов к выступлению. Стачечные комитеты стоят на местах и ждут приказаний. Пикеты в каждую минуту готовы приступить к выполнению своих задач. Настроение рабочих приподнятое. Приказ Центра о запрете вывоза мануфактуры приведён в исполнение. Деньги – сборы переданы в Центральную кассу.
Кохма (Белкин) – стачечные комитеты организованы. Пикеты на местах. Чувствуется недостаток в ораторах для митингов и собраний. Деньги, хотя и не так много, собраны и переведены в Центр.
Тейково (Батурина) – настроение рабочих бодрое, комитеты и пикеты организованы, отчисления в стачечный фонд произведены.
Шуя (Богданов) – настроение масс бодрое (есть выкрики о хлебе). Отчисления в стачечный фонд произведены. Уезды разделены на районы. В районах стачечные комитеты и пикеты имеются.
Тынцовский район (Корзинин) – настроение рабочих хорошее. Комитеты и пикеты на местах. Отчисления на стачку произведены.
Ковров (оглашается телеграмма) – «Районный стачечный комитет организован. Делегатское собрание. Власов».
Родники (Горбачёв) – рабочие бодры. Всё организовано. Чувствуется недостаток в оружии. Отчисления производятся.
Середа (Шмаров) – стачечные комитеты организованы. Пикеты стоят у телефона и телеграфа. Настроение масс плохое, едва согласились на выступление. Деньги собраны и будут представлены.
Кинешма-Заволжье (Тулин) – настроение боевое. Необходимые приготовления произведены.
Вичуга (Полунов) – стачечные комитеты организованы. Пикеты несут дежурство. Настроение сносное. Деньги будут пересланы. Мануфактура не вывозится».
Таким образом, несмотря на то что рабочие ряда посёлков и городков из-за голода были слабо готовы к стачке, у большинства рабочих области настроение было решительное. Учитывая это, «Центростачкой» было постановлено: 21 октября в 10 часов утра начать всеобщую стачку, «спешно оповестить фабричные заводские стачечные комитеты. Стачка начинается митингом на фабриках, затем рабочие мирно расходятся домой»221. Также были приняты и разосланы по району три специальных воззвания: к рабочим, к солдатам, а также ко всем гражданам области.
И тем не менее тот факт, что на следующий день стачка началась в целом так, как и задумывалось, являлся крупным достижением пролетарских организаций края. Неслучайно рабочие некоторых фабрик, например в Коврове, обратились с просьбами о присоединении к Союзу текстильщиков именно в дни стачки. И хотя в ряде мест наметились некоторые осложнения, в частности в Шуе возникли проблемы с участием в стачке служащих, в целом стачка носила слаженный характер. Атмосфера, царившая тогда в области, видна на примере Иваново-Вознесенска. Здесь, как и предусматривалось, ровно в 10 часов рабочие покинули свои цеха и с красными знамёнами и пением революционных песен стали стекаться на районные митинги. После митингов рабочие мирно расходились по домам. Поначалу испуганный выступлениями рабочих, обыватель быстро пришёл в себя, и «городская жизнь вошла в обычную колею»222.
Тревожную картину замершего текстильного края рисовал на страницах местной печати рабочий поэт Н. Милонов:
В те месяцы рабочая поэзия и рабочие песни вообще служили одним из средств борьбы наряду с более традиционными формами пропаганды. Так, например, по воспоминанию участника фабзавкомовского движения в крае Г. Горелкина, завком одного из предприятий обратился к входившему в него поэту-самоучке Митрию Плешакову с поручением писать для завкома революционные песни, одна из которых, «Песня рабочих», даже стала заводским и завкомовским гимном224. Но не менее красноречиво и наглядно о ситуации в крае говорили те требования, которые выдвигали рабочие-текстильщики Иваново-Кинешемской области. Вот как они были сформулированы и обобщены в обращении рабочих к остальным жителям края, распространяемом в дни стачки (в нём интерес представляют как характер самих требований, так и язык, которыми они изложены):
«Мы требуем того, что нам
Вот наш дневной прожиточный минимум:
… Из приведённой таблицы ясно видно, насколько скромны наши требования, особенно если принять во внимание состояние цен на предметы рабочего обихода, на полное отсутствие на рынке хлеба и других продуктов, на покупку их у мародёров и спекулянтов, дерущих за всё в три дорога» 225.
В целом заводчики и фабриканты Иваново-Кинешемской области встретили стачку дружным выездом в столичные города и за границу. Интересный факт приводит в книге «О времени и о себе» Б. Пророков: владелец одного из предприятий Иваново-Вознесенска, бежавший в Париж, прислал оттуда в фабричный комитет своего предприятия телеграмму. В ней он писал: «Всё забирайте, всё грабьте, всё разоряйте, оставьте только конюшни, чтобы было где вас пороть, когда мы вернёмся»226. Другие пытались оказать стачечникам сопротивление. На некоторых фабриках начинают распространяться объявления о предстоящих массовых увольнениях и локаутах. Фабричные пикеты рабочих, согласно приказу № 2 «Центростачки», срывали их и отсылали в центр. Такие листовки распространялись, к примеру, на фабрике т-ва Д. Морокин, И. Тихомиров и Кº (за подписью Бюро Союза объединённой промышленности Центрального района), на фабрике т-ва мануфактур Александры Каретниковой с сыном (причём из подписи явствовало, что сами локаутчики, скорее всего, находились уже в Москве). Несмотря на это, стачка не утихала, а наоборот, разрасталась. 24 октября в её поддержку высказался Юрьев-Подольск, а 25 октября о своей солидарности заявил Костромской союз текстильщиков227.
26 октября 1917 г. рассмотрела вопрос о начавшихся в городе волнениях Городская дума Иваново-Вознесенска. По результатам обсуждения принимается решение, в котором Дума признавала, что «областная стачка текстильщиков являлась неизбежной»228. В этот день в Петрограде верховная государственная власть перешла в руки Временного революционного правительства, сформированного большинством Второго Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов.
Донесения о демонстрациях, забастовках и прочей активности рабочих поступали практически из всех значимых населённых пунктов региона: Юрьева-Подольска, Кохломы, Тейкова, Шуи, Тынцовского района, Коврова, Родников, Середы, Кинешмы-Заволжья, Вичуги, Новой-Вичуги, с фабрик самого Иваново-Вознесенска. По оценкам местных наблюдателей, в движение было вовлечено не менее 300 000 рабочих229.
Непосредственной базой для органов, руководящих октябрьской стачкой текстильщиков, становятся все действовавшие на тот момент пролетарские организации Иваново-Кинешемской области. Но поскольку сеть этих организаций не перекрывала всех существовавших там предприятий, возникла необходимость в организации новых, специальных структур. Ими стала организуемая на всех уровнях рабочей самоорганизации система стачечных комитетов, которые создавались и действовали по типу первых фабзавкомов марта 1917. Это означало крайнюю узость их функций и организационной структуры. Поскольку вся в целом иерархия стачечных рабочих комитетов строилась по подобию и на основе уже имевшихся организаций, её конструирование шло жестко сверху и по единым стандартам (в этом смысле это была как бы «репетиция» всплеска фабзавкомовского строительства, инициированного законом о рабочем контроле от 14 ноября 1917 г.).
В общих чертах созданная практически с нуля структура имела достаточно чёткий и организованный характер230. Как пишет С. К. Климохин, в то время секретарь Союза текстильщиков, «огромная, казалось, непосильная работа была выполнена, несмотря на короткий срок, блестяще». В дни стачки Центральный стачечный комитет становится сердцем всей этой организации. В его состав, согласно принятой на делегатском собрании инструкции, входило 9 человек, «избираемых на соединённом собрании делегатского собрания союза, представителей от районных собраний фабрично-заводских комитетов и представителей Совета рабочих депутатов. По телефону и нарочными «Центростачки» собиралась, концентрировалась, анализировалась и рассылалась вся информация о ходе стачки на отдельных фабриках и заводах. Передача на места информации и распоряжений осуществлялась через районные стачечные комитеты, в которых для этого устанавливалось круглосуточное дежурство. Согласно нормам, принятым делегатским собранием, районные стачечные комитеты избирались в количестве 7 человек на соединенных собраниях, состоящих из уполномоченных коллективов профессионального союза и исполнительных комитетов Советов рабочих депутатов. Переход фабрик и заводов в руки рабочих облегчался бегством предпринимателей. Ни один аршин мануфактуры не мог быть вывезен за пределы предприятия без санкции фабричного стачечного комитета. Сами фабричные стачечные комитеты, опять-таки согласно инструкции, должны были избираться на общих собраниях, их количество не должно было превышать 5 человек, очевидно, для оперативности руководства. В довершение всего, вооружённые пикеты рабочих занимали помещения с телефонами, брали под охрану конторы, входы, имущество фабрик. По сообщениям с мест, в большинстве случаев стачка протекала мирно и без эксцессов, организованно и четко231.
Октябрьская стачка текстильщиков Иваново-Вознесенска напрямую способствовала расширению фабзавкомовского движения, поскольку фабзавкомы в ряде случаев либо выполняли функции стачкомов, либо координировали их деятельность у себя на предприятиях, либо там, где фабзавкомов прежде не было, стачкомы плавно переросли в полноценные фабрично-заводские комитеты, так же как это было и в период февраля. Только теперь это явление имело более массовый и организованный характер, поскольку уже не было стихийным, а подчинялось конкретным положениям, зафиксированным в договоре от 14 ноября 1917 г. об условиях прекращения стачки232. В ней в § 3 значилось: «В двухнедельный срок должны быть избраны рабочие (фабрично-заводские) комитеты согласно
Итак, пройдя в своей эволюции несколько ступеней, забастовочная борьба русских рабочих, в конце концов, стала важным элементом в созревании второго, уже не политического, а более глубокого, социального этапа революции 1917 года. Переоценивать роль стачек в событиях тех месяцев, конечно, не стоит. Не перерастая в какие-либо новые, более высокие формы рабочего активизма, стачки не могли быть решающим средством борьбы за интересы рабочих. Однако, как мы видим, стачки, охватывая целые отрасли и промышленные центры, ставили в повестку дня институционное оформление господствовавших среди рабочих настроений. Такой ход событий, неоднократно повторявшийся, не мог быть случайным: он отражал глубинные тенденции развития рабочего движения революционного времени234.
7. «Социальное партнёрство» в области государственного строительства и общественной саморегуляции
Говоря о надеждах создать в революционной России прочную систему социального партнёрства и невозможности их осуществления в 1917 г., не следует забывает, что существовала ещё одна сторона этого вопроса. В определённом смысле идея социального партнёрства в экономической сфере выступала как бы аналогом принципа поддержки Временного правительства, выраженного известным лозунгом «постольку – поскольку». И хотя эта тема соприкасается с проблематикой фабзавкомовского строительства лишь косвенно, её все же необходимо затронуть хотя бы коротко, чтобы пусть даже в общих чертах оттенить некоторые важные аспекты становления самостоятельного рабочего представительства.
Формула «постольку – поскольку» применительно к поддержке Временного правительства была найдена в начале марта меньшевистским большинством Петросовета. Позже она была одобрена Всероссийским совещанием Советов, а также съездом крестьянских депутатов и стала базой сотрудничества между этими органами и официальной властью. Можно согласиться, что эта формула в чём-то повторяла известный принцип консервативных либералов «царю – власть, а народу – мнение». С другой стороны, ситуация напоминала разделение властей на исполнительную и представительную. Но фактически речь шла о политическом патронаже со стороны цензовых элементов над своими союзниками слева. Это, пожалуй, и предопределяло нежизненность попыток создания коалиции, как тогда говорили, «всех живых сил нации». Даже постепенное полевение правительства за счёт вхождения в него социалистов не изменяло отношения к нему со стороны низов: послереволюционная власть ими «рассматривалась как буржуазная»235. Для многих демонстрантов, шедших 18 июня в колоннах по Марсовому полю, лозунги, подобные лозунгу «Долой министров-капиталистов!», для очень и очень многих демонстрантов означали «Долой правительство!» – всё правительство, включая и «министров-социалистов».
Но это что касается попыток установления партнёрства на самом верху пирамиды власти. А что происходило на нижних её этажах? Поскольку в тот момент времени речь шла о выборе новой государственной модели и новой модели взаимосвязей государства и общества, возрастала роль тех институтов, которые должны были составить каркас этой новой революционной модели государственности. И вот здесь-то и поднимался вопрос о рабочем самоуправлении как об одном из элементов гражданского самоуправления вообще. Могло или не могло рабочее самоуправление стать основой или, по крайней мере, одним из звеньев новой демократической России? Эту же проблему можно сформулировать и несколько по-иному. Являясь проявлением революции самоуправления, фабзавкомы так или иначе должны были вступать в диалог с аналогичными представительными организациями других социальных групп. Какая судьба ждала идею партнёрства здесь, где на взаимоотношения различных социальных слоёв и групп идеологические ограничения сказывались совсем не с такой остротой, как в столице? Как складывались отношения фабзавкомов с думами, земствами, общественными комитетами и прочими органами, которые гордо именовали себя «демократическими»?
Тактика фабзавкомов по отношению к этим организациям определялась несколькими факторами. Во-первых, на развитие институтов гражданского общества и взаимосвязей между ними воздействовали постоянно обострявшиеся межклассовые конфликты. Во-вторых, рабочие вовсе не были заинтересованы в безудержном расшатывании общества и с целью его стабилизации готовы были к сотрудничеству со всеми демократическими организациями236. Об этих проблемах общереволюционного значения рассуждал, в частности, один из докладчиков по вопросу о выборах в органы городского и земского самоуправления на состоявшемся 21 августа 1917 г. общем собрании фабзавкомов Шуи. Обобщая ход дискуссии, он подчеркивал, «что рабочие тесно связаны» с городскими думами и прочими органами общегражданского самоуправления, и следует «отнестись к выборам… с должным вниманием, и напрячь все усилия» для их успешного проведения237.
На таких же позициях стояли органы рабочего самоуправления Москвы. Здесь фабзавкомы не только поддержали проведение выборов в прежние органы самоуправления, но и сделали всё от них зависящее, чтобы приспособить их под потребности самостоятельного рабочего движения. Так, фабзавкомы печатников, фабрики Хлебникова, заводов «Поставщик» и Гакенталя дружно выступили против попыток отправить рабочих в день выборов в оплачиваемые отпуска и тем самым уменьшить рабочий электорат, а фабзавкомы заводов подъёмных сооружений, «Динамо», Губанова, бр. Бромлей, фабрики Цинделя и др. не ограничились протестами и включились в предвыборную борьбу, выделяя средства и даже выставляя собственных кандидатов238.
Активны в предвыборной кампании были и рабочие канавинских заводов «Фельзер», «Новая Этна», Молитовской фабрики. Они устроили 13 июня многотысячную демонстрацию с требованием включить жителей рабочих предместий в черту города, чтобы они своими голосами могли повлиять на состав будущей Городской думы239.
Заинтересованность фабзавкомов в формировании органов местного самоуправления всегда давала результаты, и им удавалось провести своих кандидатов. Этим не раз пользовались левые партии, в особенности большевики, выставлявшие на выборах своих представителей, заручившись поддержкой какого-либо трудового коллектива и местных рабочих организаций240. Например, принявший решение поддержать большевиков завком завода Михельсона на выборах 24 июня сумел на своём выборном участке провести 34% депутатов от этой партии, тогда как в целом по Москве за список № 5 голосовало лишь 11%241. Так же сложились итоги голосования и в Сущевско-Марьинском районе, где председателем районной Думы стал председатель завкома Военно-артиллерийского завода, член правления Союза металлистов большевик И. Г. Батышев242. Аналогичными факторами можно объяснить и любопытную «личную унию», сложившуюся между рабочими и демократическими организациями в г. Шуе. Здесь М. В. Фрунзе, известный деятель революции 1917 г., занимал сразу несколько постов и должностей, он являлся: председателем Шуйского уездного комитета РСДРП (б), руководителем красногвардейских и солдатских революционных формирований города, председателем Шуйского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, а наряду с этим ещё и председателем уездной земской управы и Городской думы243.
Теми же устремлениями иметь прочное, но считающееся с мнением трудовых коллективов, то есть демократическое государство, можно объяснить и поддержку рабочими до Октябрьской революции идеи Учредительного собрания. Это связано с тем, что политики того времени немало потрудились, чтобы создать в народе представление, что Учредительное собрание решит все стоящие перед Россией вопросы и положит конец гражданской смуте244. Не последнюю роль в создании у рабочих привлекательного образа Учредительного собрания сыграли и большевики. Агитационная машина большевиков нацелилась на разъяснение рабочим всех их демократических прав и свобод в связи с предстоящими выборами. Так, ещё 18 июня газета самарских большевиков «Приволжская правда» поместила статью, в которой говорилось, что «нужно довести до рабочего все тонкости избирательной техники, разъяснить смысл и цели партий», аналогичные призывы газета регулярно помещала и в последующие недели245.
И всё же, несмотря на все приведённые выше факты, поддержку со стороны
История сложилась так, что временами
В последнее время часто утверждается, что причину раскола между рабочим самоуправлением и прочими демократическими организациями нужно искать в сепаратизме рабочих и их чрезмерно несговорчивых вождей. В основе этих утверждений лежит точка зрения ещё руководителей Февральской революции, оказавшихся не способными справиться с разбуженной ими же стихией247. Однако причины обособления рабочего самоуправления от общегражданского крылись совсем в ином, а именно в слабости всей февральской системы, в её тупиковости.
Обречённость правящего класса и значительной части образованного общества определялась неспособностью плодотворно освоить духовно-нравственные ценности народной жизни и национальных демократических традиций. Поэтому для пролетариата правящая элита представлялась не только эксплуататорским классом, но и людьми другой, чуждой, среды. Революция со всей остротой поставила вопрос о возвращении к народным основам, традициям и идеалам как столбовой дороге развития. Жизнь настоятельно требовала учёта исторически сложившейся национальной модели государственного устройства, ведения хозяйства и трудовой деятельности, организации демократических институтов и др.248 Революция 1917 г., таким образом, носила не только социальный, но специфический национальный характер. Но это национальное содержание революции 1917 г. резко контрастировало с приходом на первые роли в обществе либералов-западников. Что это могло означать для страны, в которой национальная специфика имела столь глубокие и прочные корни? Это означало только одно – рождение нового глубочайшего социального конфликта, одного из самых острых и принципиальных за всю историю России. И не случайно эта новая власть встречала тем большее сопротивление, чем активнее она пыталась перелицевать «под себя» традиционное российское общество.
Поделиться книгой: