В глубь истории: историческая концепция К. Маркса

В чем заключается сущность государства? Согласно Марксу, оно должно быть «осуществлением политического и правового разума» (1955. Т. 1. С. 12). Поэтому его сущностью и основой является разум. Поскольку государство соответствует разумному общественному бытию, то его подлинные общественно-воспитательные методы в отношении собственных граждан заключаются в том, чтобы побудить их стать его членами, преобразовывать свои частные цели во всеобщие, грубый инстинкт – в нравственные склонности, природную независимость – в духовную свободу. Отдельная личность должна слиться с жизнью целого, а целое – найти свое отражение в сознании каждой отдельной личности. В силу того, что сущность государства есть воплощение разумной свободы, государство должно равно относиться к своим гражданам, например, так называемых расхитителей леса ему необходимо оценивать именно с позиций своего статуса: «Государство должно видеть и в нарушителе лесных правил человека, живую частицу государства, в которой бьется кровь его сердца, солдата, который должен защищать родину, свидетеля, к голосу которого должен прислушиваться суд, члена общины, исполняющего общественные функции, главу семьи, существование которого священно, и, наконец, самое главное – гражданина государства. Государство не может легкомысленно отстранить одного из своих членов от всех этих функций, ибо государство отсекает от себя свои живые части всякий раз, когда оно делает из гражданина преступника» (1955. Т. 1. С. 132). Именно то, что оно является воплощением разумности, и обуславливает его отличие от правительственных органов и официальных лиц. Несмотря на то, что в абсолютистской системе они заявляли, что воплощают государственный разум, в действительности они искажали его природу, их образ мысли был чиновничьим. Это противоречило сущности истинного государства, которое должно поддерживать своих граждан в борьбе против подобных правительственных органов: «Нравственное государство предполагает в своих членах государственный образ мыслей, если даже они вступают в оппозицию против органа государства, против правительства» (1955. Т. 1. С. 15). Идеалистический характер взглядов Маркса способствовал тому, что он не понял по-настоящему сущность государства и его реальной взаимосвязи с правительственными органами, с чиновничеством.

Государство тесно связано с правом. Нет таких законов, которые осуществлялись бы без опоры на государство, и нет такого государства, которое бы осуществляло свои функции, не используя при этом законодательство. Наряду с рационализацией государственной сущности Маркс считал, что действительный закон «выражает положительное бытие свободы» (1955. Т. 1. С. 63), то есть утверждает и признает свободу в законодательной форме. Он должен быть не средством препятствования и подавления свободы, а наоборот – положительным, ясным и универсальным стандартом. Внутри закона свобода приобретает безличное, теоретическое, независимое от произвола отдельного индивида существование. Поэтому Маркс обобщающе выразил свою точку зрения относительно этого: «Свод законов есть библия свободы народа» (1955. Т. 1. С. 63).

Истинное государство и истинное законодательство – это эталон, стандарт. Согласно Марксу, реальная вещь изменчива и отличается от других, она не может стать для разума критерием оценки, но зато он может таким для нее. В данном вопросе это подобно превращению понятия самого государства в критерий. Маркс пишет: «Истинное государство, истинный брак, истинная дружба нерушимы, но никакое государство, никакой брак, никакая дружба не соответствуют полностью своему понятию» (1955. Т. 1. С. 163). Подобно тому, как в природе распад и смерть наступают сами собой, когда тот или иной организм перестал соответствовать своему назначению, так же и мировая история решает вопрос, не отклонилось ли какое-нибудь государство от своей идеи настолько, что не заслуживает дальнейшего сохранения. На этом основании Маркс поднял вопрос о человечном и бесчеловечном государстве. То, которое соответствует своему понятию, то есть отвечает критерию разума и свободы, является истинным. Так как те же критерии составляют основу природы человека, его можно назвать человечным. Маркс пишет: «Философия требует, чтобы государство было государством, соответствующим природе человека» (1955. Т. 1. С. 110) – то есть реальным осуществлением разумной свободы. Напротив, государство, которое таким не является, «есть плохое государство», то есть бесчеловечное. Точно так же истинный закон есть «разумное правило», то есть совпадающее с «существом свободы». Там, где закон реально осуществил свободу, он является действительным. Если он подавляет свободу, тем самым противодействуя природе человека, то он превращается в публичное признание беззакония. Поэтому разница между действительным и формальным законом такая же, «как между произволом и свободой» (1955. Т. 1. С. 66).

Марксова теория и методы разделения государства на человечное и бесчеловечное, истинное и плохое с использованием человечности в качестве критерия в целом были идеалистическими, так как они еще не освободились от влияния абстрактного гуманистического понимания истории. Однако стоит отметить два пункта во взглядах Маркса.

1. Он воспротивился взгляду Гегеля, апологета Прусского государства, согласно которому государство есть действительность нравственной идеи, и от гегелевских предпосылок пришел к обратному выводу: абсолютизм в Пруссии не соответствует понятию государства и не является истинным. Так, например, планы утвердить закон о краже леса и превратить собирающих хворост крестьян в воров говорят о том, что прусское правительство относилось к своим гражданам не в соответствии с государственным духом, и его действия не были основаны на принципах разума и всеобщности. Пруссия фактически действовала вопреки сущности государства, хотя и называлась таковым. Она отрешилась от общепринятого порядка и превратилась в прислугу и инструмент лесовладельцев. Все государственные службы страны превратились в уши, глаза, руки и ноги лесовладельцев, занимаясь ради их интересов подслушиванием, подглядыванием, оцениванием, защитой, арестами и преследованиями. Таким образом, духом Пруссии управляли не общественные – разум и свобода, – а частные интересы. Такое положение дел не соответствует понятию государства.

Также прусское абсолютистское государство не являлось истинным по той причине, что оно хотело «сделать опорой государства не свободный разум, а веру» (1955. Т. 1. С. 12), то есть утвердить себя на религиозном основании и сделать христианскую сущность государственной нормой. Это было смешением таких понятий, как политические и религиозные принципы, религиозное и мирское, государство и церковь. В государстве могут сосуществовать различные верования, и государство не должно притеснять ни одну из религий или распространять какую-нибудь одну. В противном случае оно является не государством, а церковью, противостоящей государственной сущности.

Прусский закон также не является истинным, так как он не соответствует сущности такового – гарантировать и осуществлять свободу. В действительности в Пруссии «уже самые законы, издаваемые правительством, представляют собой прямую противоположность тому, что они возводят в закон» (1955. Т. 1. С. 16). Например, когда прусское правительство издало указ о цензуре печати, ее целью было ограничение свободы, поэтому, согласно Марксу, несмотря на то, что это был государственный акт, это был «не закон, а полицейская мера, и даже плохая полицейская мера» (1955. Т. 1. С. 65). Несмотря на идеалистичность оснований, заявленных Марксом, в отношении истинного государства и закона ему удалось выразить свои критические взгляды и неприятие абсолютизма, а также устремления к совершенной политической системе.

2. Маркс не останавливался на этом, а изо всех сил стремился обнаружить истоки данного положения и поднимал вопрос о частных интересах. Он считал их крайней формой себялюбия, не знающей ни отечества, ни провинции, ни общего духа, ни даже представления о местном патриотизме. Как только представители частных интересов становятся носителями государственного авторитета и оказываются в контексте законодательства, это начинает вести к отступлению от понятий реального государства и закона. В опубликованной в «Рейнской газете» статье «О сословных комиссиях в Пруссии» Маркс пишет: «В истинном государстве нет места такой земельной собственности, такой промышленности, такой материальной сферы, которые, в этом своем качестве грубых материальных элементов, вступают в соглашение с государством; в нем существуют только духовные силы». Помимо этого, Маркс считал, что в истинном государстве «господствующим началом является не материя, а форма, не природа вне государства, а природа государства, не лишенный свободы предмет, а свободный человек» (1975. Т. 40. С. 290–291). Возмущаясь тем, что частные интересы предопределяют государство и закон, Маркс все-таки не мог не признавать этот факт. Впоследствии он обратился к вопросу материальных интересов и наметил направление для окончательного разрешения данного вопроса.

Человек – сущность всей общественной организации. Социальные и физические качества человека

Обосновав важность критерия человечности для решения вопроса о государстве, Маркс не мог не обратиться к историческим исследованиям нравов и обычаев. После закрытия редакции «Рейнской газеты» в марте 1843 г. он в Кройцнахе занялся исследованиями истории, результатом которых стали пять «Кройцнаховских тетрадей». Марксистские работы отличались масштабностью: они затрагивали Францию, Англию, Германию, Швейцарию начиная с VI в. до нашей эры и заканчивая тридцатыми годами XIX в., а также касались Польши и других стран. Маркс сравнивал истории каждой страны, уделяя особое внимание изучению имущественных отношений и форм правления, изменению государственного устройства и многим другим вопросам. Данные исследования оказались чрезвычайно важными для рассмотрения сущности государства и критики идеалистического взгляда Гегеля на него.

В передовице из № 179 «Кельнской газеты», написанной в июне 1842 г., Маркс включает Гегеля вместе с Макиавелли, Гоббсом, Руссо и другими в ряды тех, кто смотрит на государство с точки зрения человека. Однако после обращения к Фейербаху и вслед за более глубокими историческими исследованиями он обнаружил, что, несмотря на большую диалектичность мысли Гегеля по сравнению с французскими просветителями, его взгляд на государство не соответствовал подходу с позиции человечности, а представлял собой «логический, пантеистический мистицизм».

Согласно Гегелю, действительная, она же абсолютная, идея работает исходя из определенных принципа и цели. Таким образом, она становится самостоятельным субъектом. Действительное отношение семьи и гражданского общества к государству превращается в воображаемую внутреннюю деятельность идеи, отвлекается от них в процессе движения. Поэтому, согласно Гегелю, главным является не поиск человеческой деятельности в государстве, а «эзотерическая часть» – «находить в государстве повторение истории логического понятия» (1955. Т. 1. С. 225).

Обсуждая разделение политического строя на различные власти, компетенции и сферы деятельности, Гегель проводит параллель с организмом, поэтому многообразие аспектов и полномочий в нем носит не механический, а взаимосвязанный характер. Философ превращает каждое его звено в нечто абстрактно-логическое, так что отношения между ними совпадают с разумом. Вследствие этого и политический строй государства подразделяется на три части в соответствии с природой идеи: законодательная, правительственная и власть государя. Первая устанавливает и утверждает всеобщие вещи; вторая способствует тому, чтобы каждая частная сфера и индивидуальное дело подчинялись всеобщим делам; третья объединяет все власти в руках одного человека, она есть вершина и отправная точка конституционной монархии, олицетворение идеи, воплощение окончательного волевого решения.

Таким образом, внутренние связи государственного производства, компетенций и строя у Гегеля основываются на идее. Несмотря на то, что его взгляд на государство является немецкой версией буржуазных политических практик, он по-прежнему носит идеалистическую окраску. Маркс, критикуя его подход, пишет: «Государственный строй, следовательно, разумен, поскольку его моменты могут быть растворены в абстрактно логических моментах.

Государство должно различать и определять свою деятельность не соответственно своей специфической природе, но согласно природе понятия, которое является мистифицированной движущей силой, присущей абстрактной мысли. Разум государственного строя есть, следовательно, абстрактная логика, а не понятие государства. Вместо понятия государственного строя мы имеем строй понятия. Не мысль сообразуется с природой государства, а государство сообразуется с готовой мыслью» (1955. Т. 1. С. 239).

Гегель также затрагивает тему человека и человеческой деятельности, но рассматривает ее как подчиняющуюся деятельности идеи. Он переходит не от реального человека к государству, а наоборот; рассматривает не государство как наивысшую реальность для человека, а монарха как его «высшую действительность» и «наличное бытие идеи».

Почему Гегель превозносит идею и принижает человека? Он вовсе не отступается от исторической традиции буржуазного гуманизма. В действительности он грезит о воплощении достижений французской буржуазной революции в германских условиях. Проблема в том, что Гегель не был согласен с буржуазным гуманизмом, воспринимающим историю через понятие человечности, но всеми силами пытался найти историческую закономерность вне человечности – в своей вымышленной абсолютной идее. Тем самым он сделал из истории закономерный процесс, а из человека и человеческой деятельности – инструмент для осуществления идеей своей внутренней цели. Причина, по которой Гегель делает это, заключается в том, что он хочет: 1) дать жизнеописание абстрактной субстанции, идеи, так что человеческая деятельность и т. д. должна выступать у него как деятельность и результат чего-то другого; 2) заставить действовать сущность человека не в его действительном человеческом существовании, а как некую воображаемую единичность, из-за чего все действительное эмпирическое существование принимается за момент идеи.

Обратившийся в это время к Фейербаху Маркс под влиянием его антропоцентрических идей переходит от сомнений и колебаний в отношении гегелевского объективного идеализма к его критике. Он возражает гегелевскому пониманию семьи и гражданского общества в качестве «определений идеи» и настаивает на том, что они есть «социальные формы существования человека», «осуществление его сущности», «ее объективирование». Поэтому в противоположность трактовке Гегелем идеи как эзотерической части государства Маркс выдвигает положение о том, что «человек всегда остается сущностью всех этих социальных образований» (1955. Т. 1. С. 264). Другими словами, различные социальные формы вовсе не являются определениями и моментами идеи, а представляют собой присущие человеку существенные качества действительного субъекта и выражают его всеобщность. В их отсутствие человек был бы некой абстракцией, недействительным существованием, голым понятием. Очевидно, что Маркс воспринимает семью и гражданское общество как различные социальные формы, как действительное существование человека, что намного рациональнее по сравнению с восприятием их в качестве отдельных моментов идеи, чисто умозрительных логических категорий, и ближе к раскрытию сути вопроса. Однако его высказывание о том, что сущностью всех социальных образований является человек, и объективирование его сущности, очевидно, является преждевременным по сравнению с тем выводом, к которому он пришел весной 1845 г., а именно: сущность человека есть совокупность его общественных отношений. На этом этапе выдающийся успех Маркса состоял не столько в самом содержании высказывания, сколько в его очевидном стремлении преодолеть гегелевский идеализм.

Этот тезис, очевидно, является преодолением клейма фейербаховского антропоцентризма. Если Фейербах рассматривал теологию как науку о человеке и считал, что в нем сокрыты религиозные тайны, то Маркс полагал, что человеческую сущность объективируют различные социальные формы и общественные объединения, которые в ней заключены. Маркс превзошел Фейербаха по нескольким пунктам.

1. Он рассматривал семью, гражданское общество и государство как социальные формы человеческого бытия, что противостояло той точке зрения, согласно которой человек есть отдельная от общества природная сущность. В действительности Маркс через полгода пришел к тому, что человек не является чем-то абстрактным, существующим вне мира, а принадлежит ему, государству и обществу.

2. Гегель пренебрежительно относится к народу. Он полагал, что без государя, правительства, суда и чиновничества народ был бы неопределенной абстракцией. Маркс считал, что в соответствии с данным подходом получается «как будто не народ есть действительное государство». В реальности «государство есть нечто абстрактное. Только народ есть нечто конкретное» (1955. Т. 1. С. 250). Действительный человек и народ выступают как «действительное основание» государства: «Не государственный строй создает народ, а народ создает государственный строй» (1955. Т. 1. С. 252). Таким образом, Гегель сделал из человека субъективированное государство, а Маркс из государства – объективированного человека. При этом Маркс вовсе не рассматривал его как обособленного индивида: «Личность без лица есть, конечно, абстракция, но лицо есть действительная идея личности только в своем родовом бытии, в качестве лиц» (1955. Т. 1. С. 249) – только в этом случае возможно действительное бытие.

3. При изложении взаимосвязи государственных функций и человеческой деятельности Маркс, критикуя гегелевское учение о системе наследования, осуществляет первичный анализ вопроса о социальных и физических качествах, который открывает Марксу новый путь, отличный от антропоцентризма Фейербаха.

Несмотря на то, что Гегель с позиции объективного идеализма рассматривал государство как воплощение идеи и анализировал его функции и деятельность в соответствии с чисто логическими требованиями, он не мог не понимать: социальная сфера – это человеческая сфера, и вся наблюдаемая общественная деятельность проявляется соответствующим образом. Вследствие этого он в «Философии права» признает, что государственные отправления «связаны с индивидами, которыми они осуществляются и совершаются». Однако Гегель подчеркивал, что их взаимосвязь происходит «не со стороны их непосредственной личности, а со стороны их всеобщих и объективных качеств», поэтому государственные функции связаны с индивидами «внешним и случайным образом»[17]. В Средние века они считались частной собственностью, должности могли продаваться и передаваться по наследству, как, например, некогда во французском парламенте или в английской армии, где разрешалось торговать офицерскими должностями до определенной степени. Утверждение Гегеля о внешней и случайной взаимосвязи индивидов с государственными функциями и властями означает, что те обладают полномочиями управлять государственными делами совершенно не потому, что они от рождения наделены ими, а в силу присущих им объективных качеств, то есть особых индивидуальных способностей, умений и характера, соответственного воспитания и подготовленности к особым делам. Взгляд Гегеля с одной стороны противостоит феодализму.

Однако опорной точкой гегелевской философии был объективный идеализм. Философ рассматривал государственные функции и сферы деятельности чисто логически и абстрактно, связывая государство с идеей, а вовсе не с человеческой деятельностью. Маркс противостоял такому подходу. По его мнению, государственные функции и сферы деятельности являются воплощением не внутренних требований идеи, а человеческих способностей. Только через индивида, реализующего общественный долг, государство может выполнять свои функции. Отношения между ними являются не внешними и случайными, а внутренними и необходимыми. Так как человек – это совокупность всех своих общественных отношений, то государство – это действительность человеческой сущности, ее объективация и способ человеческого существования и действия. Несмотря на наличие фейербаховского антропологизма во взглядах Маркса рассматривать государство с позиций человеческой деятельности логичнее, чем по-гегелевски представлять его в сфере чистой идеи. Маркс поднимает тему о двоякой характеристике человека (физиологической и социальной) и утверждает, что сущность человека «составляет не ее борода, не ее кровь, не ее абстрактная физическая природа, а ее социальное качество». По его мнению, государственные функции и сферы деятельности связаны с индивидом, но «не в качестве физического, а в качестве государственного индивида, они связаны с государственным качеством индивида», так как функции государства есть «не что иное, как способы существования и действия социальных качеств человека». Поэтому при изучении человека индивиды «должны рассматриваться по своему социальному, а не по своему частному качеству» (1955. Т. 1. С. 242).

Маркс развивает тему социальных и физических качеств человека при рассмотрении системы престолонаследия.

Подход Гегеля, основывающийся на взаимосвязи государственных функций, сфер деятельности и индивидов, заключается в том, что единство государства должно быть представлено одним человеком – государем. Он выступает в виде «персонифицированного суверенитета», «вочеловечившейся суверенности». В одном отдельном государе, исключающем всех остальных людей, воплощены «государственный разум» и «государственное сознание». Поэтому государь, являющийся «лицом, специфически отличным от всего своего рода, от всех других лиц», «рассматривается как наличное бытие идеи» (1955. Т. 1. С. 248, 263, 264).

Почему государь передает власть по наследству? Согласно Гегелю, это происходит благодаря порядку престолонаследия, то есть естественной преемственности, когда при освобождении трона предотвращаются притязания клик. В таком случае это всего лишь следствие, превращенное в основание, которое основывается не на имманентной идее государства, а на чем-то внешнем. Точно таким же образом, если полагать, что государя можно избирать, то поскольку ему надлежит заботиться о делах и интересах народа, постольку и тому следует сделать выбор, кому он поручит заботу о своем благе. Если только из этого решения населения возникает право на правление государством, то данный взгляд будет «поверхностным». В действительности «избирательная монархия представляет собой едва ли не худший из институтов»[18]. Гегель не прибегает к объективной истории как таковой, а приходит к системе престолонаследия, исходя из понятия «монарха», так как наследственность власти государя есть «содержащийся в ее понятии момент»[19].

Это означает, что сын государя предопределен быть правителем, то есть физическое рождение способствует тому, что некий человек занимает наивысшую государственную должность. Подобно тому, как животное обладает от рождения определенным местом, характером, образом жизни и т. д., человеческое рождение связывается с занятием крупной государственной должности. В этом проявляется смешение физических и социальных качеств человека. Рождение дает человеку лишь индивидуальное бытие и, прежде всего, дает жизнь лишь как природному индивиду. Государственные функции и полномочия являются социальными, а не природными продуктами, поэтому между физическими и социальными качествами или, иными словами, между рождением человека и его индивидуализацией в определенном социальном положении и выполнении социальной функции нет непосредственного тождества. Маркс пишет по этому поводу следующее: «Я являюсь человеком в силу рождения, независимо от общественного признания, пэром же или королем от рождения я являюсь лишь в силу общего признания. Лишь признание делает рождение этого человека рождением короля; следовательно, королем делает человека не рождение, а признание его таковым. Если рождение, в отличие от всех других определений, непосредственно дает человеку определенное общественное положение, то это значит, что тело человека делает его носителем данной, определенной социальной функции. Его тело оказывается его социальным правом. В этой системе телесное достоинство человека, или достоинство человеческого тела (в более развернутом виде это можно было бы выразить так: достоинство физического, природного элемента государства), выступает в такой форме, что определенные, а именно высшие социальные звания являются званиями определенных, предопределенных рождением, тел» (1955. Т. 1. С. 342).

Здесь Маркс отчетливо разделяет человеческое физическое качество (рождение) и социальное (положение в обществе). Вне всякого сомнения, родившись, человек получает свой жизненный удел, физическое существование, но это не является причиной и основанием для обладания определенным социальным статусом. Система майората, которая включает в себя престолонаследие, – это политический строй, основанный на частной собственности. Маркс пишет об этом: «В таком государственном строе, в котором гарантией является майорат, гарантией политического государственного строя является частная собственность. В институте майората это принимает такой вид, что подобной гарантией служит особая разновидность частной собственности. Майорат есть лишь особая форма существования всеобщего отношения между частной собственностью и политическим государством. Майорат есть политический смысл частной собственности, частная собственность в ее политическом значении, то есть в ее всеобщем значении. Государственный строй является здесь, таким образом, государственным строем частной собственности» (1955. Т. 1. С. 346). Поэтому Маркс критикует Гегеля за то, что он доказал, что монарх должен родиться, но не то, что рождение делает его таким. Если человек предназначен быть монархом исходя из природы, физического рождения, то суверенитет, монархическое достоинство в таком случае надо было бы считать чем-то таким, что дается рождением. Тело монарха определило бы его достоинство. Таким образом, по Гегелю высочайшей инстанцией в государстве вместо разума оказалась бы физическая природа, и качество монарха определялось бы по рождению так же, как и в случае со скотом. Человек и животное утрачивают свои отличия: лошадь порождает лошадь, монарх порождает монарха. Маркс иронизирует по этому поводу: «Что человек в силу рождения предназначен быть монархом – это так же может стать метафизической истиной, как догмат о непорочном зачатии богоматери Марии» (1955. Т. 1. С. 256).

Отчуждение политического государства и двойственность человеческой сущности

Взгляд Маркса на вопрос о государстве в работе «К критике гегелевской философии права» свидетельствует о переходе от разоблачения священного образа отчуждения к его несвященным образам, от критики религии и теологии – к критике политики и государства. Восприняв основные идеи «Сущности христианства» Фейербаха и связав их с собственным опытом и теоретическими рассуждениями периода работы в «Рейнской газете», в частности с историческими исследованиями в Кройцнахе, Маркс проанализировал отношения между политическим государством и гражданским обществом. Гегель рассматривал второе вместе с семьей как сферы идеи государства, полагая, что дух разделяется на них, чтобы их преодолеть и стать для себя бесконечным действительным духом. Маркс противостоял такой точке зрения. Наравне с политическим государством он также выделил неполитическое (или материальное), которое в действительности означает гражданское общество. Маркс развил эту мысль: «Разум государства не имеет, следовательно, никакого отношения к распределению материала государства между семьей и гражданским обществом. Государство возникает из них бессознательным и произвольным образом. Семья и гражданское общество являются как бы темной природной основой, из которой возгорается светоч государства» (1955. Т. 1. С. 223). Таким образом, гражданское общество рассматривается в качестве основы, а образование политического государства является не результатом мистической силы идеи, а бессознательным, то есть объективным, процессом.

Маркс признал обусловленность политического государства семьей и гражданским обществом или, иными словами, их тождество, а также раскрыл их отделимость друг от друга, то есть их «отчуждение внутри единства». Гегель при этом полагал, что между государством всеобщих интересов и особыми интересами семьи и гражданского общества существует противоречие. Однако он пытался примирить это противостояние через посредничество: «Оно [государство] имеет свою силу в единстве всеобщей конечной цели государства и особого интереса индивидов». Однако Маркс, развивая тему отчуждения в своих исторических исследованиях, рассматривал процесс взаимного отчуждения политического государства, с одной стороны, и семьи и гражданского общества – с другой, имея в виду последовательность развития истории. Согласно Марксу, в рабовладельческом обществе Древней Греции сам государственный строй был един с народной жизнью, то есть у политического государства не было «субстанциального единства» с гражданским обществом. Оно не обладало формой иллюзорной всеобщности возвышения одного сословия над другим. Общее дело государства имело частное значение для граждан, как таковое оно было подлинным единственным содержанием жизни и воли граждан. В Средневековье, во время феодального общества, это единство достигло «вершины». Сословия гражданского общества вообще стали политическими. Феодалы, крепостные, помещики, гильдии ремесленников, другими словами, собственность, торговля, общественные организации и каждый отдельный человек – все обладало определенным политическим положением, так как социальная сфера носила государственный характер. Маркс писал об этом следующее: «Вершиной гегелевского тождества были, как он сам признает, Средние века. Здесь сословия гражданского общества вообще и сословия в политическом смысле были тождественны. Дух средних веков можно характеризовать так: сословия гражданского общества и сословия в политическом смысле были тождественны, так как гражданское общество было политическим обществом, так как органический принцип гражданского общества был принципом государства» (1955. Т. 1. С. 301).

Капиталистическое общество имеет другой вид. То, что «тождество [гражданского общества и государства] уже исчезло» и они стали «двумя действительно различными сферами», свидетельствует об отделении политического государства от гражданского общества.

Рождение и развитие капиталистического общества вынудило средневековые политические сословия стать социальными, иными словами, они утратили свойственные им привилегии и характер. Сословное положение в гражданском обществе было другим, нежели в политическом государстве. Вне зависимости от принадлежности к какому-либо сословию (классу), формально все обладали равными правами. Таким образом, члены гражданского общества в политическом аспекте избавились от своего сословия, от собственного действительного положения в частной жизни. Даже если у человека ничего не было за душой и он жил только продажей собственного труда, государство признавало, что у него были равные политические права с зажиточным богачом. Поэтому отличия каждого человека в имуществе, образовании и вероисповедании как будто носили внешний и несущественный характер, и единственное, что определяло его, было его значение как «человека», члена государства. В этом переломном моменте значительная роль принадлежит Французской буржуазной революции. Согласно воззрениям Маркса того времени, только ей удалось завершить переход от политических сословий к социальным и поспособствовать тому, чтобы сословные отличия гражданского общества утратили изначальный политический смысл и стали носить социальный характер, безотносительный к политическим привилегиям.

Таким образом, между политическим государством и гражданским обществом произошло отчуждение. В реальной жизни между различными классами в капиталистическом обществе, похоже, есть равенство, а в политической жизни – нет. В частной жизни главенствующим является принцип индивидуализма, каждый человек – это независимый «атом», индивидуальное существование – конечная цель, а труд и деятельность – всего лишь средства. В политической жизни каждый становится «гражданином», общественным существом. Такое государство подобно надклассовому сообществу, возвышающемуся над враждебными интересами, подобно потустороннему бытию, которое отделилось от гражданского общества и не имеет к нему отношения. Маркс писал: «Из различных моментов народной жизни с наибольшим трудом совершилось формирование политического государства, государственного строя. Он развивался по отношению к другим сферам как всеобщий разум, как нечто потустороннее по отношению к ним»; «потустороннее существование политического государства есть не что иное, как утверждение их собственного отчуждения. Политический строй был до сих пор религиозной сферой, религией народной жизни, небом ее всеобщности в противоположность земному существованию ее действительности. Политическая сфера была единственной государственной сферой в государстве, единственной сферой, содержание которой, подобно ее форме, было родовым содержанием и представляло собой подлинно всеобщее, но поскольку эта сфера противостояла другим сферам, то и содержание ее становилось формальным и особым. Политическая жизнь в современном смысле есть схоластицизм народной жизни. Монархия есть законченное выражение этого отчуждения, республика же есть отрицание этого отчуждения внутри его собственной сферы» (1955. Т. 1. С. 254). В этом сравнении Маркс рассматривает государство как религиозную сферу внутри политической жизни. Подобно тому, как человек отчуждается от своей сущности ради богов, ради всемогущего, всезнающего, милосердного и человеколюбивого бога, в политике люди смотрят на буржуазию как на небесное царство равенства, как на другого «бога», противопоставленного реальной жизни граждан. Это и есть отчуждение. В действительности государство устанавливается гражданским обществом. Нося буржуазный характер, оно является вовсе не небесным царством равенства, а инструментом угнетения одного класса другим. Причина существования в нем формального равенства, при котором отброшены все различия в собственности, образовании, вероисповедании и людям дарованы гражданские права и свободы, заключается в стремлении к укреплению и защите существующего неравенства.

В капиталистическом обществе государство и гражданское общество взаимно отчуждаемы, что одновременно приводит к раздвоению человеческой сущности. Единый человек становится, с одной стороны, гражданином государства, с другой – членом гражданского общества. По этому поводу Маркс рассуждал: «Гражданское общество и государство оторваны друг от друга. Следовательно, и гражданин государства оторван от гражданина как члена гражданского общества. Человеку, таким образом, приходится подвергать самого себя существенному раздвоению. Как действительный гражданин он находит себя в двойной организации: в бюрократической, – она представляет собой внешнее формальное определение потустороннего государства, правительственной власти, не затрагивающей гражданина и его самостоятельной действительности, – ив социальной, в организации гражданского общества. Но в последней он, в качестве частного лица, стоит вне государства; эта организация не касается политического государства как такового» (1955. Т. 1. С. 307). Например, рабочий в политическом государстве как гражданин обладает формально по закону равными правами, а в гражданском обществе, в сфере частной экономической жизни, он пребывает в крайней нужде. Ирония заключается в том, что его политическое «равноправие» существует отдельно от его действительно неравноправного положения.

Данная ситуация отличается от Средневековья, которое Маркс называет «животным периодом в истории человечества». Сословная система феодального общества не только является воплощением внутреннего раскола общества, но и «отделяет человека от его всеобщей сущности, делает его животным, непосредственно совпадающим с определяющими его особенностями» (1955. Т. 1. С. 313). Подобно тому, как естественные инстинкты определяют привычное поведение зверей и их место в мире, физическое рождение и кровное родство человека определяет его социальное положение и политические права. Фиксированная сословная система феодального общества вынуждает богачей рождать других себе подобных, а простолюдин всегда остается простолюдином и превращает человека в животное, непосредственно обусловленное его природными особенностями. В действительности сословные привилегии и система престолонаследия такого общества есть общественный строй, установленный системой частного землевладения. Роль самой связи кровного родства и такого устройства заключается в требованиях и воплощении механизма частной собственности и не зависит от природных качеств человека. Маркс выразил данную точку зрения, критикуя взгляд Гегеля на монархическую власть и систему престолонаследия.

В капиталистическом обществе кровное родство никоим образом не может предоставить человеку политические права. Однако в связи с отделением от гражданского общества государства в нем существует отчуждение другого рода. Маркс пишет: «Наше время, цивилизация, совершает ошибку в обратном направлении. Оно отделяет от человека, – как нечто только внешнее, материальное, – его предметную сущность. Оно не считает содержание человека его истинной действительностью» (1955. Т. 1. С. 313). Экономическая жизнь индивида (включая труд) воспринимается только как сфера частной жизни, как нечто, не связанное с человеческой сущностью, а абстрактное политическое равноправие – как его ключевая характеристика в качестве общественного существа. На самом деле именно гражданское общество и экономическая деятельность по-настоящему заставляют человека стать человеком. В то время Маркс излагал эту мысль неточно и не вдавался в детали, однако выдвинутая им идея о том, что человеческая натура и сущность являются «подлинной действительностью», выявила новое направление в его поисках и потенциально заключала в себе элементы мысли об отчуждении от труда.

Маркс проанализировал вопрос об отчуждении не только государства и гражданского общества, но и политического строя как такового. Сначала он сконцентрировался на изучении процесса перехода политического и материального государства (гражданского общества) от субстанциального единства до взаимного отделения. После Маркс сосредоточился на исследовании различных форм политического устройства, в частности – взаимосвязи демократической системы с монархией, олигархией и республикой, и изучил вопрос об отчуждении политической формы государства.

По его мнению, государство есть объективирование человека. Подобно идее о том, что не религия создает человека, а он – ее, так и государственный строй строится им, а не наоборот. Демократия как раз и воплощает этот принцип. По этому поводу Маркс пишет: «В демократии же сам государственный строй выступает как одно из определений, и именно – как самоопределение народа. В монархии мы имеем народ государственного строя, в демократии – государственный строй народа. Демократия есть разрешенная загадка всех форм государственного строя. Здесь государственный строй не только в себе, по существу своему, но и по своему существованию, по своей действительности все снова и снова приводится к своему действительному основанию, к действительному человеку, к действительному народу и утверждается как его собственное дело. Государственный строй выступает здесь как то, что он есть, – как свободный продукт человека». «В демократии не человек существует для закона, а закон существует для человека; законом является здесь человеческое бытие, между тем как в других формах государственного строя человек есть определяемое законом бытие» (1955. Т. 1. С. 252).

Поэтому Маркс восхваляет демократию, называя ее «родовым понятием» государственного строя, а другие формы государственного устройства – «видами», тем самым используя ее как критерий для их оценки. Маркс сравнил эту взаимосвязь с положением христианства по отношению к другим религиям. Так, в его основе лежит обожествленный человек, и потому оно является субстанцией всех остальных религий. Также и демократия есть объективирование человека, и поэтому она становится родом для всех видов государственного устройства. Однако в некоторых из них, например, в монархии, народ, создавший государство, напротив подчиняется политическому строю и законодательству, что, в свою очередь, является «завершенным отчуждением».

Разведение политического государства и гражданского общества, государственного устройства и человеческой сущности непременно должно быть устранено. Историческая задача состоит в способствовании тому, чтобы политическое государство вернулось из потустороннего мира в действительный, в возрождении былого единства, являющегося демократией, то есть буржуазной демократией. Она не только не устраняет отчуждение, но, наоборот, углубляет его. По замыслу Маркса демократия есть восстановление подлинного единства всеобщности (политического государства) и особенности (гражданского общества), восстановление единства государства с человеком, снятие противопоставления государства, закона и человека – демократия есть «самоопределение народа и определенное его содержание». Она устраняет раздвоение человеческой сущности и заставляет человека стать по-настоящему «социализированным человеком». Очевидно, что эта гипотеза Маркса содержала в себе туманное и утопичное представление об обществе будущего.

Каким образом можно устранить раздвоение человеческой сущности? Как снять отчуждение политического государства и гражданского общества? В чьих силах взять на себя ответственность за эту важнейшую историческую задачу? Маркс развил эту мысль после завершения своей работы «К критике гегелевской философии права».

Глава третья

О пути освобождения пролетариата. Теория отчуждения в сочетании с доктриной социальной революции

Важную роль в формировании материалистического понимания истории у Маркса играют исследования, которые он проводил в 1843 г. в Кройцнахе. Их результаты не только вошли в труд «К критике гегелевской философии права», где с их помощью он на первоначальном этапе разрешил вопрос об отношениях гражданского общества и государства, но и нашли применение в работе «К критике гегелевской философии права. Введение» и статье «К еврейскому вопросу». Изучив историю французской буржуазной революции и Декларации прав человека и гражданина, Маркс обнаружил, что политическое освобождение буржуазии носит ограниченный характер, и поставил вопрос об эмансипации всего человечества. Таким образом, материалистический взгляд на историю формировался у него не изолированно: его становление было тесно связано с поисками способов полного освобождения пролетариата и исследованием исторической миссии рабочего класса.

В это время Маркс еще не пришел к материалистическим историческим воззрениям и излагал свою теорию социальной революции с точки зрения отчуждения. Восприятие человека как наивысшей для людей сущности, понимание человеческой эмансипации как возврата человеческого мира самим людям – все это, несомненно, несет в себе отпечаток фейербаховского гуманизма. Однако следует заметить, что в таких привычных терминах, как «род», «родовая сущность», «единство индивида и рода», Маркс не только излагает проблемы, связанные с освобождением человечества и исторической миссией пролетариата, но и использует их, когда исследует светскую основу религии, открывает функции частной собственности и денег, постулирует уничтожение объективных отношений, порабощающих человека. Другими словами, он делает еще один шаг в направлении материалистического взгляда на историю.

Человек – политическое животное и член гражданского общества

Трудясь, человек творит себя, отделяет себя от животных, делает гигантский скачок в материальном развитии. Следующий прорыв происходит, когда он, ликвидировав частную собственность и преобразовав старые производственные отношения, переходит к сознательному регулированию производства, избавляется от анархии и борьбы за существование, из животной среды существования попадает в истинно человеческую. Мысль, которую Маркс неоднократно излагает в своем позднем творчестве, в его ранних сочинениях присутствует еще в зачаточной форме и носит гуманистический оттенок.

В труде «К критике гегелевской философии права» Маркс рассматривает историю Средних веков через призму отчуждения. По его мнению, феодальная иерархия заставляет человека отказываться от его универсальной сущности и превращает его в животное, напрямую попадающее под гнет собственных установок.

Именно поэтому Маркс называет Средневековье «животным периодом в истории человечества, человеческой зоологией». Соотнеся это с абсолютистской Германией того времени, он приходит к выводу, что его родина – это филистерский мир, мир политических животных. В условиях абсолютной монархии повелеваемый народ – не люди, а все равно что кони, которых разводят на ферме: они полностью принадлежат хозяевам. Те, в свою очередь, тоже не являются людьми, они такие же животные, филистеры, которые имеют своим единственным чаянием выживание и размножение.

Естественно, что при таком режиме не существует истинно человеческих отношений между людьми, они предстают в форме животных взаимосвязей, поддерживающихся за счет звериной природы и несовместимых с человеческими качествами. Поэтому Маркс и замечает, что «единственный принцип деспотизма это – презрение к человеку, обесчеловеченный человек» и «где монархический принцип не вызывает никаких сомнений, там и вовсе нет человека» (1955. Т. 1. С. 374). Здесь имеет место скорее не научное обоснование истинной сущности абсолютного режима, а морализаторские упреки, которые философ от имени всех людей бросает в адрес абсолютизма.

Он остро критикует современных буржуазных либералов, которые, с одной стороны, провозглашали, что человек должен стать человеком, а с другой – сохраняли абсолютизм и стремились привить достижения Великой французской революции на немецкой почве. Однако это было невозможно. Новый прусский император того времени, в отличие от своего отца, Фридриха Вильгельма III, под внешней либеральностью скрывал самодержавную сущность. После же того, как он прибегнул к некоторым принудительным мерам, его «пышный плащ либерализма упал с плеч, и отвратительнейший деспотизм предстал во всей своей наготе перед лицом всего мира» (1955. Т. 1. С. 371). Таким образом, для перехода от реальности политических животных к демократическому миру людей необходимо разрушить старую мировую основу.

Что же в конечном счете такое человеческий мир? Маркс в то время с надеждой взирал на французскую буржуазную революцию. Незадолго до выхода «Рейнской газеты» в своих письмах к Арнольду

Руге от марта и мая 1843 г. он превозносит Голландию: «Самый ничтожный голландец – все-таки гражданин в сравнении с величайшим немцем» (1955. Т. 1. С. 371). Помимо этого, он утверждает, что абсолютная монархия обесчеловечивает мир, а Великая французская революция, напротив, «восстанавливает человека».

Однако по прошествии кройцнахского периода воззрения Маркса меняются. Изначально он почитает французскую революцию за восстановительницу человека, но позже обнаруживает, что в результате свершившегося люди лишились человечности и не признали человеческую сущность своей истинной действительностью. В связи с этим Маркс выделяет два господства: человека и частной собственности. Великая французская революция установила второе, не ликвидировав отчуждение, а, наоборот, доведя его до крайности. Она вернула к жизни не человека, а члена гражданского общества. Переломным моментом в этих размышлениях Маркса становятся его исторические исследования в Кройцнахе.

Французская буржуазная революция оказала влияние на целую эпоху. Немецкие теоретики того времени уделяли особое внимание ее опыту, результатам и лозунгам. Среди них можно выделить два направления. К первому относились Гегель, Фихте и Шеллинг, которые в молодые годы всей душой были обращены к французской революции и восхищались ее достижениями. Ее практику они превратили в свою теорию, а требование развивать капитализм отразили с помощью абстрактных, туманных философских понятий. Впрочем, позже эта революция стала их ужасать, а якобинцы, которые, как известно, ратовали за ее развитие, – внушать им ненависть и отвращение. Они стали считать, что Великая французская революция зашла слишком далеко. Маркс придерживался иного мнения. Размышляя о возможных путях развития Германии, в своих исторических исследованиях он особенно интересуется французским революционным опытом. Маркс прочитывает «Историю последних пятидесяти лет» Карла Людвига, «Критическое изучение посмертного труда баронессы де Сталь» Жака Шарля Байеля, «Историю французской революционной эпохи» Эрнста Вильгельма Готлиба Ваксмута, «Историю Франции после Реставрации» Жана Шарля Доминика де Лакретеля, «О причинах, характере и последствиях июльской революции» Карла Ланцицолле. Также он изучает воспоминания якобинца Жана-Батиста Луве де Кувре, «Обращение к потомкам» госпожи Ролан де ла Платьер, «О революциях Франции и Брабанта» Монтеге, а кроме того, – Декларацию прав человека и гражданина от 1789 г. и Конституцию 1793 г. В своих разысканиях он приходит к признанию исторической значимости французской революции, но помимо этого также отмечает социальную и политическую ограниченность данного события. Таким образом, Маркс обнаруживает, что буржуазная революция – это всего лишь политическое освобождение, она не делает из животного истинного человека, а просто превращает его в члена гражданского общества. Результаты своих исследований он всесторонне излагает в своей полемике с Бруно Бауэром по вопросу об освобождении евреев.

Бауэр решает эту проблему с позиций идеалистического отчуждения. Он сводит все к теологии и рассматривает религиозное освобождение как предпосылку к избавлению от политической неволи. По его мнению, евреям, живущим в христианских странах, для обретения свободы необходимо потребовать, чтобы местные христиане отказались от своих религиозных предрассудков. Однако если евреи сохраняют свои религиозные убеждения, то как они могут требовать у других отказа от их собственной веры? Самое упорное противостояние христиан и евреев происходит на религиозной почве, и, чтобы его устранить, обе стороны должны расстаться со своим вероисповеданием. Это касается и евреев, стремящихся к политической эмансипации, и христианских государств, которые могут освободиться только через освобождение других народов. Во-вторых, ликвидация религии означает возврат к самосознанию. Бауэр полагает, что христианство и иудаизм – это разные этапы в развитии человеческого духа, и если представить, что человек – это змея, то обе эти религии – кожа, которую он сбрасывает. В таком контексте отношения иудеев с христианами предстают человеческими, а не религиозными: «Только когда евреи и христиане отбросят ту особую сущность, которая разделяет их и обрекает на вечную изоляцию, признают универсальную человеческую природу и примут эту природу как истинную сущность, лишь тогда мы увидим в них людей»[20].

Маркс смотрит на еврейский вопрос иначе. Он считает, что Германия, так называемое христианское государство, – это абсолютистская держава. В ней «имеет в действительности значение не человек, а его отчуждение. Единственный человек, имеющий значение, король, есть существо специфически отличное от всех других людей, к тому же еще и освященное религией существо, непосредственно связанное с небом, с богом» (1955. Т. 1. С. 396). Поскольку религиозный дух не стал светским, но остается в тесной связи с политикой, то в Германии критика религии становится предпосылкой всякой другой критики.

Однако это вовсе не означает, что отказ от веры ведет к политической эмансипации. Это два отдельных вопроса. С точки зрения идеологии борьба против религии подразумевает схватку со старым миром, который она охраняет, и поэтому критику вероисповедания можно развить до политической. Маркс по этому поводу говорит: «Ближайшая задача философии, находящейся на службе истории, состоит – после того как разоблачен священный образ человеческого самоотчуждения – в том, чтобы разоблачить самоотчуждение в его несвященных образах. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, религии – в критику права, теологии – в критику политики» (1955. Т. 1. С. 415). Однако полное искоренение вероисповедания – это совсем другое дело. Фактически политическое освобождение имеет своей предпосылкой не отказ каждого человека от веры, а избавление государства от всякой религии вообще, упразднение ее и ее привилегий. Когда государство вырвется из собственных религиозных пут и перестанет как политическая единица оборонять какое бы то ни было вероисповедание, встанет на собственную защиту, только тогда оно в опоре на национальное законодательство методами, соответствующими его собственной сущности, сумеет эмансипироваться от религии. Поэтому политическая эмансипация, или буржуазная революция, всего лишь переводит религиозные воззрения из сферы публичного права в сферу частного, придавая им индивидуальный характер.

Политическое освобождение не только не устраняет религиозного отчуждения, но и вообще не способно на это. В частной жизни человек может придерживаться неких религиозных воззрений, но в политике, ввиду отмены государственной религии и ее привилегий, он рассматривается как гражданин, равный в правах со всеми остальными, – вне зависимости от вероисповедания. Таким образом, в результате политической эмансипации человек не становится полноценным, а расщепляется: на еврея или протестанта с одной стороны и гражданина – с другой. Более того, человеческая личность также включает в себя и торговца, и поденщика, и помещика. Короче говоря, в социальной сфере у человека возникает один статус, а в политической – другой. Это свидетельствует о том, что при господстве капиталистической частной собственности человек одновременно ведет свою жизнь и в царствии небесном, и на грешной земле. В гражданском обществе он – частное лицо, эгоист, противопоставленный всем остальным, который живет своей мирской жизнью. В политике он действует как гражданин и существует в райском царстве сообразно со своей родовой сущностью. Маркс предпринимает серьезный анализ этого противоречия. По его словам, «там, где политическое государство достигло своей действительно развитой формы, человек не только в мыслях, в сознании, но и в действительности, в жизни, ведет двойную жизнь, небесную и земную, жизнь в политической общности, в которой он признает себя общественным существом, и жизнь в гражданском, обществе, в котором он действует как частное лицо, рассматривает других людей как средство, низводит себя самого до роли средства и становится игрушкой чуждых сил. Политическое государство относится к гражданскому обществу так же спиритуалистически, как небо относится к земле» (1955. Т. 1. С. 391). Следовательно, истинный индивид неуниверсален, он – не родовое существо; однако будучи им, в политической жизни он утрачивает действительную индивидуальную жизнь и превращается в ложную универсалию.

Освобождение государства от религии не означает, что то же самое происходит с человеком. Политическая эмансипация не только не помогает людям отторгнуть религиозные убеждения, но, напротив, таит в себе основу их возникновения. По мнению Маркса, отчуждение в мышлении человека собственной родовой сущности и возвеличивание ее до божества тождественно отделению человеческой сущности в форме государства, имеющему место в политике.

Пока существует противоречие между индивидом и родом, пока человек не стал истинным родовым существом, религия не исчезнет. У Маркса сказано: «Члены политического государства религиозны вследствие дуализма между индивидуальной и родовой жизнью, между жизнью гражданского общества и политической жизнью; они религиозны, потому что человек относится к государственной жизни, находящейся по ту сторону его действительной индивидуальности, как к своей истинной жизни; они религиозны, поскольку здесь религия есть дух гражданского общества, выражение отрыва и отдаления человека от человека» (1955. Т. 1. С. 397).

Очевидно, что политическая эмансипация не способствует истинному очеловечиванию животного. Начиная с эпохи Возрождения, буржуазные гуманисты представляют человека альфой и омегой бытия, но он, по мнению Маркса, является не истинным, а эгоистическим, не более чем членом гражданского общества. Это «человек в его некультивированном, несоциальном виде, человек в его случайном существовании, человек, каков он есть, человек, испорченный всей организацией нашего общества, потерявший самого себя, ставший чуждым себе, отданный во власть бесчеловечных отношений и стихий, одним словом, человек, который еще не есть действительное родовое существо» (1955. Т. 1. С. 397).

Отталкиваясь от этого, Маркс проводит критику бауэровской концепции прав человека. Согласно Бауэру, евреи, оставаясь сами собой и не отказываясь от своей религии, не могут претендовать на общие личные права. Для этого им необходимо принести в жертву свое вероисповедание. Бауэр рассматривает буржуазные права человека как воплощение общечеловеческой природы, противоположные особой еврейской сущности.

Маркс придерживается иной точки зрения. В буржуазной традиции выделяют две области общих прав человека. К первой относятся политические свободы, то есть гражданские права, включающие в себя право на участие в политическом сообществе, в государственной деятельности. Вторая содержит в себе права человека, а именно: свободу вероисповедания, неприкосновенность личности, прав и имущества. Индивид, о котором здесь идет речь, является членом гражданского общества, соответственно, эти права принадлежат гражданину вообще. Они не только не соответствуют человеческой природе, но и отторгают ее. Благодаря им эгоизм людей только поддерживается и развивается, а вовсе не преодолевается. Именно поэтому Маркс говорит: «Ни одно из так называемых прав человека не выходит за пределы эгоистического человека, человека как члена гражданского общества, то есть как индивида, замкнувшегося в себя, в свой частный интерес и частный произвол, и обособившегося от общественного целого. Человек отнюдь не рассматривается в этих правах как родовое существо, – напротив, сама родовая жизнь, общество, рассматривается как внешняя для индивидов рамка, как ограничение их первоначальной самостоятельности. Единственной связью, объединяющей их, является естественная необходимость, потребность и частный интерес, сохранение своей собственности и своей эгоистической личности» (1955. Т. 1. С. 402). Очевидно, что положительные достижения буржуазной политической эмансипации не приводят к эволюции от политического животного до истинного человека, а всего лишь превращают его в члена гражданского общества. Чтобы разрешить данное противоречие, необходимо ликвидировать раскол между индивидом и родом, освободить человечество.

Возврат человеческого мира и человеческих отношений самому человеку

Чтобы превратить члена гражданского общества в истинного человека, необходимо выступить против крайних проявлений самоотчуждения и вернуть людям истинные человеческие отношения и мир. К этому заключению Маркс приходит в результате анализа взаимосвязи между политической и человеческой эмансипацией.

Согласно позиции немецкого мыслителя, если евреи не откажутся от своей религии, они вправе требовать политической эмансипации, хотя она и не разрешит проблему освобождения еврейского народа. В действительности они уже освободились, когда овладели богатством, и играли значимую роль в реальной политической жизни Германии, несмотря на то, что их политические права были чрезвычайно ограничены. Этот факт признает и Бауэр. В своем «Еврейском вопросе» он отмечает: «Еврей, который, например, в Вене только терпим, определяет своей денежной властью судьбы всей империи. Еврей, который может быть бесправным в самом мелком из германских государств, решает судьбы Европы. В то время как корпорации и цехи закрыты для еврея или еще продолжают относиться к нему недоброжелательно, промышленность дерзко потешается над упрямством средневековых учреждений»[21]. Однако Бауэр подходит к еврейскому вопросу с идеалистических позиций. По его мнению, отсутствие у иудеев политических прав в теории, но обладание большой властью на практике – ситуация вымышленная, мнимая. Так считает Бауэр, но фактически здесь имеет место противоречие между политическим и финансовым могуществом. Если в человеческом представлении политическая мощь превыше денег, то в действительности все как раз наоборот: государственная власть – раба финансов. Маркс на этот счет замечает: «Еврей эмансипировал себя еврейским способом, он эмансипировал себя не только тем, что присвоил себе денежную власть, но и тем, что через него и помимо него деньги стали мировой властью» (1955. Т. 1. С. 409).

Иудаизм и гражданское общество подходят друг другу. В своей основе иудейская религия носит абсолютно светский характер. Ее формируют реальные потребности и меркантильные интересы. Мирской кумир еврейства – торговец, еврейский бог в мире – деньги. С другой стороны, реальные потребности, корыстные интересы и финансы лежат также в основе гражданского общества, поэтому оно непрерывно исторгает все тех же евреев. С точки зрения исторической необходимости этот народ составляет особую его часть, и то, что они продолжают существовать, никак не противоречит истории, а, напротив, согласуется с ней. Следовательно, конечный результат эмансипации евреев – освобождение человечества от них самих, то есть от торговли и власти денег.

Рассуждая об отношениях действительного еврея с иудаизмом, о мирской основе этой религии, Маркс снова прибегает к понятию отчуждения. В отличие от труда «К критике гегелевской философии права», здесь он переключает свое внимание с взаимного отчуждения политического государства и гражданского общества на само это общество. Поскольку его базис – это практические нужды и своекорыстие, которые концентрируются, в свою очередь, в финансовой потребности, Маркс особенно тщательно изучает деньги и определяет их господство крайним проявлением человеческого отчуждения.

Он считает их результатом отчуждения человеческой природы: «Деньги – это отчужденная от человека сущность его труда и его бытия; и эта чуждая сущность повелевает человеком, и человек поклоняется ей» (1955. Т. 1. С. 410). Они – высшее божество, перед которым меркнут все остальные боги. В то время Маркс еще не обладал глубокими экономическими познаниями и был неспособен научно обобщить истоки, сущность и функции денег, резюмировать их место и роль в товарной экономике, кроме как с позиции отчуждения. Однако следует отметить, что немецкий философ не рассматривает их как отчуждение самосознания, а связывает их с трудом людей, человеческой деятельностью и товаром. В этом уже прослеживаются зачатки теории отчужденного труда.

Маркс рассматривает деньги в качестве всеобщего экономического эквивалента. Другими словами, они не оставляют ничего святого для человека, превращая все в товар. Деньги – универсальная стоимость всех вещей, поэтому они обесценивают все мироздание, включая природу и мир людей. Человек во власти частной собственности и денежных средств не просто не уважает природу – он относится к ней с пренебрежением, поскольку она (и растительная, и животная) превращается в собственность, в объект человеческого присвоения. Равным образом люди презирают теорию, искусство и историю, человека как самоцель. Все становится товаром, даже взаимоотношения между полами и даже сама женщина превращается в предмет купли-продажи. Деньги – как сущность отчуждения человеческого труда и плодов этого труда – управляют тем, что человек производит, то есть его деятельностью. Более того, только так люди становятся способными действовать и производить. Такое отчуждение «порывает все родовые узы человека, ставит на их место эгоизм, своекорыстную потребность, претворяет человеческий мир в мир атомистических, враждебно друг другу противостоящих индивидов» (1955. Т. 1. С. 412). Оно и означает уход человеческих отношений и мира от самого человека.

Маркс проникает в мирские основы иудаизма и обнаруживает, что хотя иудейская религия по форме и противоположна христианству, но на практике они едины. Пик развития иудейского духа, сосредоточенного на практических потребностях, своекорыстии и культе денег, приходится на гражданское общество, а оно, в свою очередь, реализуемо только в христианском мире. Эту точку зрения Маркс излагает спекулятивным философским языком: «Христианство возникло из еврейства. Оно снова превратилось в еврейство». «Христианство есть перенесенная в заоблачные выси мысль еврейства, еврейство есть низменное утилитарное применение христианства». «Еврей является практическим христианином, а практический христианин снова стал евреем» (1955. Т. 1. С. 412). Иначе говоря, в области мышления христианин поклоняется богу, а в реальной жизни он гоняется за деньгами. Проповедничество, пост христианского миссионера – все это становится товаром, а церковный чин – прибыльной должностью. Так, неудачливый предприниматель может сделаться священником, а разбогатевший священнослужитель – оставить сан и заняться коммерцией. Евреи же преклоняются перед деньгами, ставят их над всеми остальными богами. Различие между этими религиозными доктринами состоит в том, что христианство носит спиритуалистический характер, направляющий все мирские стремления и потребности в царство божие и отчуждающий человеческую природу в виде божественной сущности, а иудаизм превращает небесного владыку в светское божество – деньги. Именно в этом смысле Маркс полагает, что хотя самоотчуждение человека от природы и самого себя завершилось в христианстве, именно еврейство сумело «превратить отчужденного человека, отчужденную природу в отчуждаемые предметы, в предметы купли-продажи, находящиеся в рабской зависимости от эгоистической потребности, от торгашества» (1955. Т. 1. С. 412).

Отчуждение должно быть уничтожено – в этом Маркс согласен с Фейербахом. Однако тот говорит об этом лишь в отношении религии. По его мнению, панацея против всех болезней общества кроется в том, чтобы вернуть родовую человеческую сущность самому человеку. В этом смысле Бауэр, полагая отказ от религии предпосылкой политической эмансипации, не выходит за пределы фейербаховского понимания. Маркс придерживается иного взгляда. Он выделяет два уровня в проблеме ликвидации религиозного отчуждения:

1. Освобождение государства от религии, то есть отмена религиозных привилегий и государственной религии. Это то, что буржуазные революции стремятся и могут осуществить. Доказательство тому— опыт Франции и Северной Америки.

2. Полное устранение религиозного отчуждения. Для этого недостаточно действия политических революций. Необходимо уничтожить мирскую основу религии.

Существование такого мировоззрения, как религия, красноречиво свидетельствует о перевернутости мира, ее породившего. Поэтому необходимо вернуть человеку не только его родовую сущность, отчужденную в этом виде, но и все человеческие отношения, весь мир людей, устранить противоречие между чувственным и родовым бытием индивида во всех сферах жизни, ликвидировать взаимную изоляцию членов гражданского общества и искоренить у каждого эгоистическое корыстолюбие. Когда реальный индивид станет родовым существом не только в политической, но и в повседневной жизни, в своих взаимоотношениях и труде, лишь тогда он из члена гражданского общества эволюционирует в истинного человека. В этом и состоит человеческое освобождение. Как сказано у Маркса: «Философское превращение немца, проникнутого поповским духом, в человека будет эмансипацией народа» (1955. Т. 1. С. 423).

Окончательное освобождение пролетариата возможно только в результате полного возрождения человека

Критика Марксом гегелевской философии есть критика самой системной, богатой и полноценной из философий, – немецкой философии государства и права, – направленная на Германию, но не ограничивавшаяся ею. С одной стороны, внимание к современности предполагает анализ прошлого таких передовых стран, как Англия и Франция, которое продолжает проявляться и в их настоящем. С другой, эта критика вышла за пределы политической эмансипации и отталкивалась уже от так называемых истинно человеческих проблем, которые касаются уже не только Германии, но и всего мира. Маркс замечает: «Как только современная политико-социальная действительность сама подвергается критике, как только критика возвышается, следовательно, до истинно человеческих проблем, – она оказывается за пределами немецкого status quo» (1955. Т. 1. С. 418).

Здесь Маркс уже не задается вопросом, способна ли Германия осуществить политическую эмансипацию, подобную английской и французской, а озвучивает новый: «Может ли Германия достигнуть практики a la hauteur des principes [пер. с фр. – на высоте принципов], то есть революции, способной поднять Германию не только до официального уровня современных народов, но и на человеческую высоту, которая явится ближайшим будущим этих народов?» (1955. Т. 1. С. 422) Тогда Маркс еще отвечает на него утвердительно.

Что есть истинно человеческая революция, та, которая поднимает на человеческую высоту? Пусть буржуазные либералы воображают, что говорят от имени и за человека, пусть Маркс некогда считал Великую французскую революцию человеческим возрождением, однако впоследствии он обнаружил, что политическая эмансипация, несмотря на то, что она превращает индивида в гражданина, делает его в то же время одиноким и эгоистичным. Это освобождение не всего общества, а лишь его части. Здесь человек не овладевает всей своей сущностью, а утрачивает ее. Истинно человеческая революция – это освобождение человечества, ее цель – вернуть отчужденную у него природу. Об этом Маркс пишет: «Единственно практически возможное освобождение Германии есть освобождение с позиций той теории, которая объявляет высшей сущностью человека самого человека» (1955. Т. 1. С. 428). И еще: «Критика религии завершается учением, что человек – высшее существо для человека, завершается, следовательно, категорическим императивом, повелевающим ниспровергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом» (1955. Т. 1. С. 422).

Позиция Фейербаха состоит в том, что «человек есть наивысшая сущность человека», что является весьма антитеологическим, антирелигиозным утверждением. Под первым «человеком» философ имеет в виду род, а под вторым – индивида; иными словами, род есть сущность индивида. Согласно религиозно-богословским доктринам бог – наивысшее персонифицированное бытие, существующее помимо человека, а Фейербах переворачивает это, провозглашая дух отчуждением человеческой родовой сущности и в связи с этим постулируя: человеческий бог не находится вне человека, им должен стать сам человек. Философ констатирует: «Человек человеку бог»[22]. Он возводит истоки богословия к гуманизму, ищет тайну духа в человеке, однако его учение о противоречии между индивидом и родом так и не дает религии научную интерпретацию.

В тот период Маркс соглашается с тезисом Фейербаха о сущности человека, но повторяет его не совсем в том же смысле. Он замечает слабость фейербаховской теории. Во-первых, в качестве логического обоснования своей критики религии Фейербах исходит из того, что человек творит религию, а не религия – человека, при этом он делает человека абстракцией, природным существом. Маркс считает, что «человек – не абстрактное, где-то вне мира ютящееся существо. Человек – это мир человека, государство, общество» (1955. Т. 1. С. 414). Анализируя природу евреев в статье «К еврейскому вопросу», он подчеркивает: «Сущность современного еврея мы находим <… > не как абстрактную, а как в высшей степени эмпирическую сущность, не только как ограниченность еврея, но как еврейскую ограниченность общества» (1955. Т. 1. С. 413). Во-вторых, по мнению Маркса, Фейербах этим тезисом подводит итог всей своей критике религии и не выходит дальше за рамки противостояния человека и духа. Маркс указывает на то, что в Германии критика религии уже завершилась, и необходимо от опосредованной политической борьбы переходить к непосредственной, низвергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом, то есть, говоря марксовым языком, «совершить революцию, начав ее с самого основания», «уничтожить всякое рабство» (1955. Т. 1. С. 428). Несмотря на это, для обоснования человеческой эмансипации положения о человеке как наивысшей человеческой сущности недостаточно. Оно гуманистически окрашено и развертывает революционные требования, исходя из того, что индивид отчуждается от человеческого мира и человеческих отношений, становится угнетенным и неспособным реализовать свою человеческую сущность.

Самое значительное достижение работы «К критике гегелевской философии права. Введение» состоит в том, что в ней определяется историческая роль пролетариата. Маркс говорит о рабочем классе как о сердце, материальном оружии, ключевом элементе действительного человеческого освобождения.

После переезда в Париж Маркс сходится с лидерами Союза справедливых и французских тайных рабочих обществ, участвует в митингах рабочих и тем самым обретает непосредственные знания о пролетариате, особенно теоретические. Он открывает для себя внутренние отношения рабочего класса с капиталистическим обществом, с современной промышленностью, отмечая, что это «такой класс гражданского общества, который не есть класс гражданского общества», «такое сословие, которое являет собой разложение всех сословий» (1955. Т. 1. С. 427). Пролетариат принадлежит гражданскому обществу, поскольку он является капиталистическим классом. К примеру, в Германии он сформировался в ходе развития капиталистической промышленности. Однако в то же время он не является частью гражданского общества, потому как рабочие «скованы радикальными цепями» и противостоят голосу капитализма – буржуазии. Маркс обнаруживает между пролетариатом и буржуазией всестороннее противоречие, в результате которого фундаментальным требованием рабочего класса становится отмена частной собственности. Он осознает, что освобождение пролетариата и человеческая эмансипация – едины: только подарив человечеству свободу, рабочий класс освободит и самого себя. Далее, анализируя классовую борьбу в Германии и сопоставляя немецкую буржуазию с французской, он подчеркивает, что в Германии «княжеская власть находится в борьбе с королевской, бюрократ – в борьбе с дворянством, буржуа – в борьбе с ними со всеми вместе, а в это время пролетарий уже начинает борьбу против буржуа.

Буржуазия не дерзает еще сформулировать, со своей точки зрения, мысль об эмансипации, когда развитие социальных условий, а также и прогресс политической теории объявляют уже саму эту точку зрения устаревшей или, по крайней мере, проблематичной» (1955. Т. 1. С. 427). В связи с этим во Франции буржуа выступили в роли освободителей, а в Германии только пролетариат, принужденный своим «непосредственным положением, материальной необходимостью, собственными цепями» (1955. Т. 1. С. 427), ощущает потребность в человеческой эмансипации и возможность ее достижения.

Однако также следует заметить, что анализ, который Маркс предпринимает в отношении роли и функций пролетариата, все еще основывается не на изучении капиталистического способа производства, а на теории человеческого отчуждения. По его мнению, пролетариат может и должен принять на себя великую миссию по освобождению человечества, так как он «представляет собой полную утрату человека и, следовательно, может возродить себя лишь путем полного возрождения человека» (1955. Т. 1. С. 428). Жизненные условия, ситуация и место пролетария в капиталистическом обществе противоречат его человеческой сущности. Рабочий утратил качества, соответствующие природе человека и поэтому способен прийти к полной эмансипации, только заново овладев ими.

В дебатах с Руге об истоках и значении Силезского восстания ткачей 1844 г. Маркс выступает против принижения исторической роли этого события и дает высокую оценку революционному духу немецкого пролетариата, постулируя, что социализм должен пройти через революцию, свергнуть нынешнюю власть и уничтожить старые отношения. В то же время он продолжает стоять на своих идеях об отчуждении. По его мнению, французская буржуазная революция 1789 г. была следствием невозможности людей оказывать влияние на политику. Революционные события стали актом политической эмансипации, в результате которого человек стал родовым существом в сфере политики. У пролетарской революции другой характер. Сообщество, которое покидают рабочие, отличается от политического. Пролетарии не бесправны в этом смысле, они вообще утрачивают человеческую природу. Маркс говорил: «Та общность, от которой рабочего отрывает его собственный труд, есть сама жизнь, физическая и духовная жизнь, человеческая нравственность, человеческая деятельность, человеческое наслаждение, человеческая сущность. Человеческая сущность и есть истинная общность людей» (1955. Т. 1. С. 447). «Человек» и «человеческая жизнь» – понятия куда более глубокие и значимые, чем «гражданин» и «политическая жизнь», поэтому Маркс называет пролетарскую революцию «протестом человека против обесчеловеченной жизни» (1955. Т. 1. С. 447).

Он связывает отчуждение с теорией социалистической революции, крайне содержательно излагая проблему политической и человеческой эмансипации. Однако только лишь с этой позиции невозможно в действительности научно объяснить диалектические отношения и объективные экономические основания взаимосвязи между этими двумя явлениями. Отмечая несомненную ограниченность политического освобождения, Маркс при этом считает утопичными планы по реализации политической революции в Германии. По его мнению, точка зрения о том, что Германия «может перескочить одним сальто-мортале не только через свои собственные преграды, но вместе с тем и через те преграды, которые стоят перед современными народами» (1955. Т. 1. С. 423), тем самым проведя в жизнь эмансипацию человечества, не является состоятельной. Фактически, вскоре после того, как у Маркса складывается полноценный материалистический подход к истории, он меняет свои первоначальные воззрения на отношения между политическим (буржуазная революция) и человеческим (пролетарская революция) освобождением, определяет роль и место рабочего класса в буржуазных революциях. Маркс подчеркивает, что революционный протест буржуа против феодалов и абсолютизма ускоряет развитие пролетарских революционных движений, а пролетарии «могут и должны участвовать в буржуазной революции, поскольку она является предпосылкой рабочей революции. Но рабочие ни одного мгновения не могут рассматривать буржуазную революцию как свою конечную цель» (1955. Т. 4. С. 351).

И раньше, и сейчас на Западе были и до сих пор существуют некоторые ученые, которые, ухватившись за идеи Маркса о роде, родовой сущности и ликвидации отчуждения человека от его сущности, называли и продолжают называть его «истинным социалистом». Это неверно. Он сам опровергает эту точку зрения. Говоря о своей статье «К еврейскому вопросу» и о сочинении «К критике гегелевской философии права. Введение», он утверждает, что «попадающиеся там по традиции философские выражения – как “человеческая сущность”, “род” и т. п. – дали немецким теоретикам желанный повод к тому, чтобы неверно понять действительный ход мыслей и вообразить, будто и здесь опять все дело только в новой перелицовке их истасканных теоретических сюртуков» (1955. Т. 3. С. 224). Несомненно, вследствие влияния Фейербаха некоторые его рассуждения тогда были гуманистически окрашены и поэтому обладали неким сходством с «истинным социализмом», базировавшимся на фейербаховском гуманизме. Однако при этом важно знать, что Маркс апеллировал к пролетариату, боролся против пропаганды любви, проповедовал полное уничтожение частной собственности и всестороннюю перестройку старых отношений через критику оружием, что в корне отлично от взглядов «истинных социалистов». Окончательное освобождение Маркса от влияния фейербаховского гуманизма длилось долго, и в этом ключевую роль сыграл поворот к политико-экономическим исследованиям.

Глава четвертая

Сочетание философии и экономики. От отчуждения к отчужденному труду

Если в ходе кройцнахских исторических исследований в 1843 г. Маркс подходит к определению отношений между гражданским обществом и государством и определяет важность человеческой эмансипации, то в результате экономических исследований в Париже в 1844 г. он анализирует само гражданское общество, перейдя от понятий надстроечного отчуждения к экономическим основам. Таким образом, в сфере истории и науки Маркс в течение трех коротких лет развернул собственные экономико-исторические исследования, проследил ход развития от религии к государству и праву, а затем – к гражданскому обществу. Без этих исследований формирование материалистического взгляда на историю было бы немыслимым.

Записи, которые Маркс ведет в Париже («Парижские рукописи»), помимо истории и социалистических идейных течений, во многом касаются экономики. Он изучает Адама Смита, Давида Рикардо, Жана Сэя, Жана Шарля Сисмонди, Фредерика Скарбека,

Джеймса Милля, Антуана Дестюта де Траси, Фридриха Шульца, Джона Мак-Куллоха, Пьера Буагильбера и других ученых, ведет конспекты их работ и комментирует их. Этот ранний период марксовых экономических исследований характеризуется выдвижением концепции отчужденного труда, с помощью которой он критикует буржуазную экономическую науку и по-новому интерпретирует факты и выводы этой науки. «Конспект книги Джеймса Милля “Основы политической экономии”», тесно связанный с «Экономическо-философскими рукописями 1844 г.», занимает особое место в «Парижских рукописях». Эта значимая работа посвящена анализу отчужденного труда.

Изучение отчуждения в экономике. Попытка установить и объяснить принципы всех экономических категорий

Маркс, который перешел на сторону пролетариата и возложил на рабочий класс великое дело освобождения человечества, больше не удовлетворялся установками и методами буржуазной экономической науки. К тому времени он еще не создал собственных особых категорий, а потому пользовался фактами, материалами и категориями буржуазной политологии. Маркс приложил все усилия для того, чтобы раскрыть природу отчуждения в экономической сфере и стремился отыскать основополагающий принцип, с помощью которого можно разъяснить все политэкономические категории. Результатом этой исследовательской работы стала концепция отчужденного труда.

У этой концепции, конечно, есть своя философская база – доктрина об отчуждении, которая постепенно формировалась в недрах классической немецкой философии. Однако Маркс отбрасывает эту спекулятивную традицию, предложенную предшественниками, и фокусируется на анализе экономической действительности. Саму концепцию отчужденного труда он принимает за эффективное оружие в критике буржуазных политэкономистов и разрешении тех проблем, которые оказались им не по зубам.

В 1840-е вопрос о частной собственности превратился в фундаментальную теоретико-практическую проблему, которая возникла как результат нараставшего рабочего движения и различных социалистических веяний. До Парижа в некоторых своих статьях, комментирующих дебаты рейнского ландтага, Маркс косвенно уже затрагивает этот вопрос, когда изучает феномен материальных интересов, а в полемической статье «Коммунизм и аугсбургская “Allgemeine Zeitung”» констатирует неизбежность и разумность претензий пролетариата на имущество, принадлежащее среднему классу. После ухода из «Рейнской газеты» и погружения в исторические исследования он уделяет большое внимание материалам, касающимся влияния формы собственности на политическое устройство. В сочинении «К критике гегелевской философии права», анализируя систему преемственности по старшему сыну, он рассуждает об отношениях частной собственности и государственного политического строя. Поэтому, обращаясь к экономике, он выступает против того, как буржуазные политэкономы признают существование частной собственности и защищают эту капиталистическую систему. В выдержках из его комментариев к трудам Сэя мы видим критику этого фундаментального ограничения буржуазной политэкономии: «Частная собственность есть факт, обоснованием которого политическая экономия не занимается, но который составляет ее основу. Нет ни одного богача без частной собственности, и политическая экономия по своей сути есть наука обогащения. Следовательно, нет никакой политической экономии без частной собственности. Вся политическая экономия покоится, таким образом, на факте, который не обязателен»[23].

Как же в конце концов объяснить исторический характер частной собственности? Связать ее с трудом? История показывает, что это вряд ли возможно. К примеру, английский экономист Джон Локк, исходя из того, что труд принадлежит человеку, делает вывод о соответствии личной собственности человеческой природе и, следовательно, о ее рациональности и неизменности. Он говорит: «Что бы <… > человек ни извлекал из того состояния, в котором природа этот предмет создала и сохранила, он сочетает его со своим трудом и присоединяет к нему нечто принадлежащее лично ему и тем самым делает его своей собственностью. Так как он выводит этот предмет из того состояния общего владения, в которое его поместила природа, то благодаря своему труду он присоединяет к нему что-то такое, что исключает общее право других людей»[24].

Хотя английская классическая политэкономия сама создала трудовую теорию стоимости и превратила частную собственность из простого, чистого объекта в человеческий труд, она все равно объявила ее состоявшимся фактом, а ее предпосылкой назвала дифференциацию капитала, земли и труда. Английские классические политэкономы рассматривали труд всего лишь как средство к существованию, подразделяли добавленную стоимость материалов на прибыль и земельную ренту, воспринимали заработную плату как рациональный, естественный метод распределения, способствующий росту национального богатства. Они не вдавались в вопрос о том, чей труд порождает частную собственность, но видели в ней предпосылку и ставили свой интерес в качестве основы взаимосвязи между зарплатой и капиталистической прибылью.