Помоги проекту - поделись книгой:
ЛЕНИНГРАД «МУЗЫКА» 1988
782
П 40
ISBN 5—7140—0028—5
© Издательство «Музыка», 1988 г.
Замысел этой книги формировался во мне исподволь, возможно, со студенческих лет, когда мне пришлось соприкоснуться с учебниками, где о творческом наследии композитора рассказывалось сухим, формальным языком. Погружаясь в мир чарующих образов вокального мелоса, я сталкивался с такими проблемами, которые заставили мое воображение стремиться к самому главному — поэтическому одухотворению.
Основной лабораторией моего формирования как исполнителя, естественно, стал вокальный класс, где под руководством моего педагога я постепенно осваивал метод вокальной школы. Ведь никакие вопросы исполнительства не могут быть решены без правильного звукообразования, и только освоение навыков вокального мастерства приводит к вокально-звуковой свободе.
Предо мной было поставлено столько вопросов и задач, что я до сих пор ищу на них ответы — теперь уже со своими учениками. Заметили ли вы различие между стихотворением и тем, как оно звучит в романсе? Правомерны ли изменения, которые внес композитор в текст поэта? Можете ли вы к жизненным коллизиям стихотворения найти аналогии в своих душевных переживаниях? Что знаете вы о жизни, окружении поэта, его эпохе? Соприкасались ли как-нибудь поэт и композитор в жизни, в творчестве? Знаете ли вы, что композитор был первым интерпретатором своих романсов, что исполнял их не на концертной эстраде, а в кругу друзей, и это обусловило характер особой камерности, пронзительной искренности его романсов.
Исполнив в концертах множество раз какой-либо романс, записав его, я не могу считать, что нашел единственно верный характер вокальной интерпретации. Возвращаясь к нему постоянно, каждый раз нахожу что-то новое, убеждаюсь, что еще, к счастью, не остановился, еще расту!
Мне думается, что основы исполнительской культуры закладываются в стенах консерватории. Конечно, степень таланта студентов различна, но навыки правильного звукообразования — во многом зависят от педагогического направления. Нарушение же вокальных основ ведет к исполнительской беспомощности, поэтому тот, кто хочет посвятить себя пению, должен владеть арсеналом вокально-технических средств. Молодому певцу порой трудно отдать предпочтение в выборе — стать оперным певцом или посвятить себя камерной музыке. Естественно, что каждый человек, окончивший консерваторию, стремится в театр, но не многим удается стать значительным оперным исполнителем, так как сцена требует актерских данных. Я знаю многих оперных певцов не способных проявить себя на сцене в должном качестве. Когда же слушаешь их камерные концерты, поражаешься тому перевоплощению в музыкальном материале, который они исполняют.
Дело в том, что задачи камерно-исполнительского мастерства обязывают в небольшом временном пространстве описать целое событие, смену душевных состояний, все то, что заложено непосредственно поэзией в сочинении композитора. Особая трудность камерного исполнительства заключается в «акварельности» красок музыкального образа, что исключает работу над произведениями «малярной кистью». Техника камерного исполнительства должна быть доведена до тончайших оттенков динамики и управления голосовыми средствами. Конечно, если молодой исполнитель поставил перед собой задачу стать оперным певцом, он выработает другие методы работы. Но разве должен он отказать себе в том счастье, которое дает ему общение с камерными сочинениями!
Наблюдая за концертно-исполнительской практикой наших современных камерных певцов, я пришел к грустному выводу, что в их программах преобладают романсы Чайковского, Рахманинова, Даргомыжского, Глинки. Многие певцы не думают серьезно о своем репертуаре, часто одни и те же программы поют годами, нередко камерные концерты состоят из одних и тех же оперных арий. Пожалуй, только концерты И. Архиповой отличаются разнообразием: в ее исполнении звучат романсы таких композиторов, как Метнер, Гречанинов, Танеев.
В начале своей концертной деятельности я некоторое время тоже шел по проторенной дороге, то есть включал в программы апробированные произведения довольно часто исполняемых авторов — Глинки, Даргомыжского, Чайковского, Рахманинова, для первой пластинки также отобрал романсы Глинки и Даргомыжского.
Проходило время, менялись мои взгляды, ширился круг интересов, пополнялись новыми произведениями программы концертов.
Подлинный перелом я пережил, когда впервые и совершенно случайно столкнулся с русской вокальной литературой XVIII века и, испытав на себе все ее очарование, захотел как можно шире познакомить с ней слушательскую аудиторию. С этой целью мною были записаны на пластинки «Российские песни» Теплова, Дубянского, Бортнянского и Козловского, а также песни анонимных авторов. Постепенно идея пропаганды русской камерной музыки разрослась более широко, охватив творчество композиторов XIX и начала XX веков. Наибольшее внимание хотелось уделить именам мало известным, произведениям редко исполняемым. С тех пор эта идея не покидает меня, подготовлены к концертному исполнению и записаны на пластинку романсы Танеева, Аренского, Метнера, Гречанинова и др. Изучение всего этого материала — процесс трудный, увлекательный и... бесконечный.
Всякий исполнитель, стремящийся на филармонические подмостки, обязан помнить не только о художественном, но и о просветительском назначении камерных вечеров: знакомить аудиторию и с произведениями малоизвестными, а таких — великое множество. Разумеется, путь этот нелегок, ибо слушатели с большим удовольствием воспринимают произведения хорошо им известные и порой готовы еще и еще раз насладиться «заезженными» романсами, такими, например, как «Ямщик, не гони лошадей». Конечно, это крайний пример нетребовательности вкуса. Но неужели любители камерного пения должны знать Танеева лишь по романсу «Бьется сердце беспокойное», Аренского по двум-трем романсам? О Метнере же вообще долгое время предпочитали не вспоминать... Такое забвение — невосполнимая потеря в духовном, идейно-эстетическом воспитании наших современников. Речь идет о забвении не только музыки, но и прекраснейшей русской поэзии. Многочисленные стихотворения Апухтина, Бальмонта, Плещеева, Полонского, Фета, А. Толстого, Голенищева-Кутузова обрели вторую жизнь именно благодаря романсам.
Далеко не каждый обладатель большого и красивого голоса может решать задачи камерного исполнительства. Бывает так: певец технически достаточно «вооружен», легко берет высокие ноты, за что ему бурно аплодируют, но его исполнение не радует, оно монотонно, лишено оттенков. В самых лирических местах произведения — глаза пустые, фразировка невнятная, что обнаруживает полное непонимание содержания. Возможно, такой певец и любит петь, но он лишен представления о той большой и сложной задаче, которая выпала на его долю: сквозь призму своего искусства раскрыть творение поэта и композитора.
Путь к вершинам искусства нелегок, порой и исполнитель и слушатель оказываются неподготовленными к трудностям, но это не должно останавливать их в стремлении к большому и серьезному, постижение которого сопряжено с трудностями, требует напряжения всех сил. Ведь проще взять то, что лежит на поверхности, чем «с ломом и лопатой» добираться до глубинных пластов музыки.
Разумеется, если певец технически скован, то не может быть и речи о творчестве. Певец-профессионал владеет своим голосом так, что все арсеналы техники ему подвластны. Но при этом он еще не становится музыкантом. Понятие это включает в себя нечто большее, чем правильное звукоизвлечение. Необходима глубокая эрудиция: знание жизни, литературы и музыки в самом широком объеме. Поясню: вы решили исполнить романс Танеева и, возможно, профессионализм, наличие творческой интуиции позволяет вам сделать это хорошо. Но подлинный художник не остановится в пути, он будет в бесконечном процессе поиска обогащать свое воображение, исполнительскую палитру, он глубоко ознакомится со всем, что касается автора романса — с остальными романсами, произведениями других жанров этого композитора; изучит его биографию, круг интересов и общений и т. д. Не боюсь повториться: путь в глубины познания для истинного художника бесконечен, как и бесконечен интерес пытливого слушателя к исполнителю-художнику.
Меня давно интересовала эпоха рубежа ХIХ-ХХ и начала XX веков, когда все сферы культурной жизни России пришли в небывалое движение, на волне которого возникли новые проявления человеческого духа. Назову лишь некоторые: образование общедоступных художественных галерей (Третьяковской, музея Александра I), Художественного театра и театра Мамонтова, творчество Врубеля, Серова, Левитана и искусство Шаляпина, Собинова, Ершова, Комиссаржевской, пребывание в духовной атмосфере Толстого, Чехова, Горького, Римского-Корсакова, Рахманинова, Скрябина и надвигающихся революций. Тогда же наступает и небывалый поэтический «расцвет» — это и активизация творчества, и горячий интерес к поэзии как предшествующей эпохи (Фет, Тютчев, Плещеев, Полонский, Апухтин и др.), так и настоящей (Блок, Бальмонт, Брюсов и др.). Одним из выражений этого интереса было интенсивное романсовое творчество композиторов эпохи (как профессиональных, так и дилетантов), вдохновленное стихами этих поэтов (но преимущественно предшествующей эпохи и очень мало стихами Пушкина, Лермонтова), и как результат — расцвет концертно-камерного исполнительства.
Это вызывает, в свою очередь, появление любительских «организаций» под эгидой просвещенных меломанов и меценатов, при активном участии исполнителей, критиков, журналистов, например, «Кружка любителей русской музыки» М. С. и М. А. Керзиных, «Музыкальных выставок» М. А. Дейша-Сионицкой, «Дома песни» М. А. Олениной-д’Альгейм, «Вечеров современной музыки» и т. п., концерты которых утвердили совершенно особую форму исполнительства — камерную (до этого романсы исполнялись в основном оперными певцами, в дополнение к оперным ариям, с теми же вокальными приемами), с особой культурой пения, тончайшей нюансировкой, подробной психологической разработкой образов, состояний. Тем самым стимулировалось и композиторское творчество.
Все это имеет прямое отношение к Аренскому, Танееву и Метнеру, каждый из которых по-своему связан с этой эпохой, по-разному отразил ее в своем творчестве. Их романсы, сегодня в значительной мере забытые, широко звучали, были любимы и признаны. Задача этой книжки — вернуть их любителям музыки как важную часть нашего духовного наследия.
Делиться своими мыслями и наблюдениями я буду, имея в виду не только читателя, но и слушателя — к нему я обращаюсь, рассказывая о своем пути к композитору, к его вокальной лирике.
Начну с признания: по каким-то мне самому неведомым причинам в бытность мою студентом консерватории я не спел ни одного из романсов Танеева и представление о них, как и обо всем творчестве этого замечательного композитора, осталось чисто умозрительным. За его произведениями мне виделся суровый человек, со старомодной бородой и умными глазами — метр хоровой музыки и бог полифонии.
Настоящий интерес к творчеству Танеева появился в 1979 году, когда мне в театре предложили исполнить партию Ореста из оперы «Орестея». Впервые при ее подготовке пришло ощущение необычной грандиозности и величественности... К сожалению, театр отказался от идеи постановки этой оперы, но музыка оставила неизгладимый след на всю жизнь. Теперь арию Ореста даю своим ученикам как образец прекрасного монолога, благодаря которому средствами танеевской мелодики и гармонии можно выработать вкус к пониманию возвышенного.
Подлинное увлечение Танеевым началось с разучивания теноровой партии в его кантате на слова А. Хомякова «По прочтении псалма», которая была исполнена в 1975 году под управлением А. Дмитриева в Большом зале Ленинградской филармонии. Впервые удалось понять, что такое «философская лирика» и какое она может давать исполнителю (уверен, что и в равной степени слушателю) удовлетворение и наслаждение, да и может ли кто-нибудь не внять, остаться глухим к этико-гуманистическому призыву строк кантаты:
Внимательнейшим образом прочел я теперь главу о Танееве в учебнике по истории музыки, переписку Танеева с Чайковским, разыскал материалы о пребывании Танеева в имении Л. Н. Толстого в Ясной Поляне, совсем недавно прочел впервые опубликованный дневник С. А. Толстой. Особое внимание привлек круг общения Танеева (литературный, музыкальный). С консерваторских лет дружба с Н. Г. Рубинштейном, П. И. Чайковским, затем в Париже — пребывание в атмосфере дома Полины Виардо, беседы с И. С. Тургеневым, а также знакомство с известными французскими писателями и композиторами, назову лишь некоторых: Сен-Санс, Дюпарк, Форе, Гуно, Флобер, Ренан.
Вернувшись в Россию, Танеев поддерживает творческие контакты с Мусоргским, Бородиным, Римским-Корсаковым, Глазуновым, Лядовым, у него учатся Рахманинов, Скрябин, Глиэр, Метнер, Игумнов, Гольденвейзер, в концертах он аккомпанирует Дейша-Сионицкой, Лавровской, Собинову и другим. Скоро завоевав пианистическое признание, Танеев-композитор с самого начала творческого пути испытал горечь непризнания у значительной части критики. Его обвиняли в сухости, невыразительности мелодии, в главенствующем и подавляющем эмоцию интеллектуализме. Даже Чайковский упрекал своего любимого ученика в непонимании таких состояний, как одухотворенность и озарение, под влиянием которых создается истинно великое. Танеев был уверен, что зная законы композиции (а он их знал, как никто другой), то есть используя закономерности формы, гармонии, контрапункта, можно сочинять музыку. Но думается, что наряду с этим знанием Танеев обладал несомненным композиторским даром, ибо нельзя по одним лишь «законам» написать такое мощное произведение, как кантата «Иоанн Дамаскин», нельзя создать «Орестею» с изумительной сценой Эриний.
Однако сам композитор нередко был обуреваем сомнениями. Однажды во сне ему привиделся П. И. Чайковский и его музыкальные мысли «в виде живых существ, несущихся по воздуху», а под ними будущие поколения людей, в головы которых входят эти «живые и сияющие» мысли. Свои же собственные музыкальные мысли он увидел в античных одеждах «как ряд призраков, бескровных и безжизненных» — именно потому, что они создавались «с недостаточным участием, что в создании их было мало искренности». «Я припоминаю слова Л. Н. (Толстого) — о значении искренности в художественном произведении,— читаем в „Дневнике" Танеева,— и просыпаюсь, страшно потрясенный и начинаю рыдать, вспоминая о своем сне».
Сила переживаний Танеева, выраженная в этом рассказе-признании, глубоко меня взволновала.
Противоречивость мнений о композиторе не снимается и работами о творчестве Танеева такого авторитетного ученого, как Б. В. Асафьев. Так, в исследовании «Романсы С. И. Танеева», опубликованном вскоре после кончины композитора (Пг, 1916), темы его романсов Асафьев определяет как темы-понятия, которые «не насыщены трепетностью эмоций, не отличаются силой и яркостью, а служат как фундамент или, вернее, как тезисы... Отсюда же столь редкое наличие даже в романсах непосредственного ощущения горя или радости». Правда, он как бы защищает композитора, находя причину такой манеры сочинения в самой душевной природе Танеева — в «скромности мудрости», но по ходу самого исследования нередко, в том или ином плане или в целом, оценивает отрицательно многие его романсы. В другом своем труде — «Русская музыка: XIX и начало XX века», написанном в 1930 году, оценивая романсы Танеева как «очень интересную область в его творчестве», Асафьев подчеркивает: «Как и всем другим его сочинениям, им свойственны серьезность стиля и глубокомыслие, часто отнимающее у лирической музыки всякий отпечаток непосредственности и непроизвольности: слишком далеким представляется расстояние от жизненного впечатления, стимулировавшего творчество, до полной и окончательной фиксации идей». Далее его суждения кажутся более истинными, чем ранее: «Так сильно и органично его мышление, что как бы ни казалась отвлеченной и рассудочной найденная им форма, в результате она-то и служит всецело тому, чтобы чувство или эмоциональный тон музыки сохранили именно через нее всю свежесть и первозданность». И наконец, на мой взгляд, самое главное: «Сочинения Танеева, а в числе их и романсы его, подобны хорошим стихам, в которые надо неоднократно вчитываться, и каждый раз это ведет к открытию еще более главного, еще более важного в них, тогда как первое впечатление указывало только на мастерство, ум и строгость стиля».
Из сказанного должно быть ясно, что подойти к романсам Танеева «с наскока» невозможно, нужна большая предварительная работа. Меня, например, заинтересовал тот факт, что первый сборник романсов Танеева опубликован в зените его творческого пути — в 1905 году (соч. 17), и, таким образом, может сложиться впечатление, что жанр сольной вокальной музыки привлек композитора довольно поздно, в то время как в области хоровой музыки мастерские произведения создаются им уже в начале 80-х годов. На самом же деле Танеев писал романсы и в стенах консерватории, и после ее окончания, но, безмерно строго относясь к себе, не публиковал их. Возможно, причина была и в том, что один из первых его опытов в этом жанре получил достаточно суровый отзыв Чайковского.
Было это в 1876 году. Двадцатилетний Танеев приезжает в Париж с тем, чтобы познакомиться ближе с культурой и искусством Франции. В доме Полины Виардо, где он нередкий гость и участник музыкальных собраний, звучит много вокальной музыки: с исполнением сцен из опер, романсов выступает сама Виардо и ее ученицы, среди них и русские. Атмосфера эта не могла не подействовать на юношу: он сочиняет романсы на русские и французские тексты, а затем один из них — «Запад гаснет в дали бледнорозовой» на слова А. К. Толстого — посылает Чайковскому. И в ответном письме читает: «Романс Ваш в своем роде прелесть. Роскошь и богатство гармонии изумительные. Для пения, несмотря на теплую мелодию, он неудобен и поэтому никогда не будет популярным романсом[1]. ...Аполлон Вас к жертве еще не требует. А что потребует — это для меня несомненно. Несомненно и то, что быв требовательны, Вы явитесь во всеоружии таланта и знания».
Резкая оценка — «он неудобен и поэтому никогда не будет популярным» — оказалась для Танеева, по-видимому, решающей: в будущем он если и пишет романсы, то в печать их не отдает. Они известны лишь в предельно узком кругу семьи Ф. И. Маслова, в доме которого Танеев отдыхал летними месяцами (в имении Селище). Хозяин, страстный меломан, выпускал домашний юмористический журнал «Захолустье», в котором он сам и гости помещали свои рассказики, каламбуры, карикатуры, Танеев же был автором музыкального приложения и, в соответствии с характером журнала, писал (наподобие Даргомыжского, Мусоргского) музыкальные пародии, жанровые сценки, а также лирические романсы.
Помимо «захолустьинских» Танеев в этот же период написал романсы, приобретшие много позже большую известность— «Люди спят» (1877), «В дымке-невидимке» (1883) на слова Фета и «Бьется сердце беспокойное» (1883) на слова Некрасова. Но сам их, видимо, недооценил, так как в 1899 году опубликовал два романса, но других — «Венеция ночью» на слова Фета и «Серенада» на слова А. К. (соч. 9, № 1, 2 — оба для голоса с аккомпанементом мандолины и фортепиано), не представляющих, к сожалению, особой художественной ценности, потому и постарался об этой публикации забыть. Об этом можно судить по беседе, состоявшейся между М. С. Керзиной и Танеевым осенью 1903 года, когда он был приглашен участвовать в концерте «Кружка любителей русской музыки», посвященном памяти П. И. Чайковского. Танеев не только принял предложение, но с горячим энтузиазмом помогал в составлении программы и в репетициях. Более всего поразило Керзину то, как он репетировал с Собиновым романс Чайковского «Погоди». На первой репетиции ее удивило то, что Танеев совсем не говорил о содержании романса, но только следил, правильно ли артист поет, верно ли делает ударения, точно ли вступает, ритмично ли выдерживает все восьмые и четверти. На второй же репетиции Керзина была потрясена толкованием романса, пришла в восторг от того, что слышала «шепот берез» и ощущала «запах роз».
После концерта Керзина записала в дневнике и свое впечатление, и мнение виднейших критиков тех лет Н. Д. Кашкина и С. Н. Кругликова о столь совершенном исполнении, равное которому представить невозможно. При ближайшей же встрече Керзина обратилась к композитору с вопросом, нет ли у него своих романсов, что при таком чутком отношении к вокальной музыке предположить было совершенно естественно. Он ответил, что романсы есть, только «ненапечатанные». Танеев согласился принести свою рукопись, указав, что ему будет не только интересно, но и очень полезно послушать, как будут звучать романсы «в настоящих голосах», подчеркнув при этом, что исполнение их может состояться только в домашних условиях, а не в концерте.
Следовательно, если Танеев говорил о «полезности» для него прослушать в «настоящих голосах» свои романсы, он их продолжал сочинять, но, памятуя об отзыве Чайковского, по-прежнему сомневался, будут ли они исполнимы. Встретив поддержку и понимание в «Кружке любителей русской музыки», а затем с 1907 года в концертах М. Дейша-Сионицкой, Танеев вновь обращается к вокальному творчеству. Давалось оно ему, как можно предположить, без особого труда. Танеев писал, что романсы сочиняются им по-разному: «...иные сразу, как импровизация в уме или за фортепиано, другие возникают постепенно. Вчитываясь в (словесный) текст вокального сочинения, я записываю приходящую тут же на мысль музыку к тем или иным стихам <...> Обыкновенно первый набросок определяет характер всей пьесы, но иногда по мере обдумывания первоначальные мысли заменяются новыми и сочинение приобретает совсем другой характер, чем тот, какой первоначально представлялся воображению» (из «Мыслей о собственной творческой работе»).
Один из лучших своих романсов — «Когда, кружась, осенние листы» — Танеев написал как бы на одном дыхании, всего за 30 минут. Об этом мы узнаем из следующего рассказа М. Дейша-Сионицкой: «Это было во вторник 15 февраля 1905 года. Гостей было немного. Мы по обыкновению музицировали и говорили о разных разностях, романсах с удобным и неудобным текстом. Кобылинский-Эллис сказал, что у него есть хороший текст для романса, и продекламировал нам „Когда, кружась, осенние листы“ Сергею Ивановичу понравились эти стихи. Он нашел их легкими и звучными и сказал, что на такие стихи можно скоро написать музыку. Мы шутя спросили, можно ли написать в несколько часов. Он нам ответил: „Не часов, а минут. Хотите, я сделаю это сейчас же, не более как в 40—50 минут?“ Нас это страшно заинтересовало, и мы обещали ему сейчас же спеть, как он напишет. Сергей Иванович ушел в свою спальню, а минут через 25—30 он вынес нам романс. Романс был написан для сопрано и потому мне досталась честь его спеть».
В этом же 1905 году и появился в печати первый сборник из 10 романсов Танеева соч. 17, куда вошли сочинения разных лет: № 1 «Островок» на слова Бальмонта (из Шелли) был написан Танеевым в 1901 году, № 2 «Мечты в одиночестве вянут» и № 3 «Пусть отзвучит», оба на слова Бальмонта (из Шелли), написанные в 1895 году, в 1903 году подверглись редакции, возможно, после прослушивания их в доме Керзиных; № 5 «Не ветер, вея с высоты» на слова А. Толстого, написанный в 1877 году, редактировался в 1884, 1903 годах; № 7 «Ноктюрн» на слова Щербины претерпел три редакции (1878, 1903 и 1905). Два романса написаны в 1905 году непосредственно перед изданием: уже упоминавшийся «Когда, кружась, осенние листы» (№ 6) на слова Эллиса (из Стекетти) и «Блаженных снов ушла звезда» (№ 4) на слова Бальмонта (из Шелли). Тогда же были отредактированы романсы № 9 «Бьется сердце беспокойное» на слова Н. Некрасова, написанный в 1883 году, и № 10 «Люди спят» на слова А. Фета (редакции — 1877, 1894). Из ранее написанных романсов лишь один вошел в соч. 17 в первоначальном виде — № 8 «В дымке-невидимке» на слова А. Фета, написанный в 1883 году.
Таким образом, в соч. 17 входят произведения, создававшиеся на протяжении 28 лет, а затем, в годы 1909—1912, Танеев публикует 4 сборника романсов (только теперь они называются «стихотворениями») соч. 26, 32, 33, 34.
В большинстве своем романсы Танеева написаны для высокого голоса с большим знанием вокальных возможностей певца: удобны по тесситуре, в них учтены особенности певческого дыхания. В то же время, чтобы проникнуть в создание композитора, требуется большая и вдумчивая работа. Недостаточно выучить лишь два-три романса, необходимо, освоив хотя бы половину из опубликованных, находить в них постоянную пищу для размышления, работы воображения. И не только сама музыка, но и поэтический текст помогают в этом процессе внимательному исполнителю. Слово и музыка в романсах Танеева находятся в сложном взаимодействии. Асафьев считал, что он, «порабощая стих в угоду музыкальной форме, нарушал тем самым его цельность и стройность, но чтобы выиграл в цельности и стройности музыкальный замысел». Это противоречие музыки и слова, выявленное в процессе работы, может способствовать еще более тонкому и точному проникновению в замысел композитора.
Итак, следует понять сначала характер произведения в целом, его частей, затем работать над каждой фразой, понять образную роль фортепиано, затем поработать над текстом, вникнуть в замысел поэта и вновь вернуться к музыке. При всех условиях крайне важно также добиться полного единства певца и пианиста, как едины, например, смешиваемые на полотне художником две краски, рождающие в результате новый, отсутствующий в природе цвет. В вокальных классах консерватории редко дают романсы Танеева, обедняя тем самым музыкально-эстетический кругозор студентов. Работа над ними может принести неоценимую пользу в выработке вкуса к классической музыке. И не только к музыке. Еще один важный мотив для изучения произведений композитора — круг поэтов, к которым мы прикасаемся благодаря ему. Танеев прекрасно знал поэзию, со многими поэтами поддерживал дружеские отношения, и его отбор стихотворений далеко не случайный факт, а знак признания их художественной ценности. Привлекает внимание уже сам список имен авторов текстов кантат, вокальных ансамблей, хоров, романсов Танеева. Это — Державин, Жуковский, Языков, Пушкин, Лермонтов, Хомяков, Фет, А. К. Толстой, Тютчев, Майков, Некрасов, Кольцов, Полонский, Бальмонт, Ницше, Бодлер, Метерлинк, Данте и т. д. Нельзя не назвать и Эсхила, трагедия которого «Орестея» положена в основу одноименной оперы; готовясь к ее написанию, он изучал и других античных авторов: Софокла, Еврипида и других.
Разумеется, круг поэтов, стихотворения которых вдохновили композитора на сочинение романсов, значительно уже, но, тем не менее, показателен: XIX век представляют Некрасов, Щербина, Фет и А. К. Толстой, XX век — Бальмонт и Эллис, и между ними Полонский, на слова которого написано более всего произведений.
Открывают первый сборник романсов (соч. 17) четыре романса на слова П. Б. Шелли в переводе Бальмонта. Стоит отметить, что именно благодаря Бальмонту английский поэт стал известен русским читателям в полном объеме. Выполненные им к столетию со дня рождения Шелли (1792—1822) переводы оказались очень удачными: он полностью постиг и передал утонченно-поэтическую атмосферу лирических стихотворений Шелли, их своего рода «бесплотность» на грани музыкальности. Это и привлекло, мне думается, композитора. Все четыре романса погружают в сферу мечты, грез и красоты, хотя они и не равны по своим художественным достоинствам.
Так, первый — «Островок» — мало известен и исполнителям и слушателям. Причина кроется, возможно, в том, что и у тех и у других завоевал признание романс Рахманинова на этот же текст. В нем обаятельность и естественность мелодического высказывания, утонченная звукопись аккомпанемента идеально слились с созданием, поэта, и неизбежное сравнение двух произведений оказывается не в пользу романса Танеева. И прежде всего потому, что в его мелодии преобладают «сковывающие» эмоцию интонации, например, слово «островок» (тт. 3—4) поется по звукам уменьшенного трезвучия (восходящий мотив
Но все же более подходящим для начала знакомства с вокальным творчеством Танеева я бы назвал романс «Пусть отзвучит» (соч. 17, № 3) на слова Шелли — Бальмонта.
Постепенно аккорды фортепианной партии, как бы томясь в цветочном благовонии, вырываются ввысь, приводя к кульминации:
Так романс погружает нас в мечты, воспоминания о былом. В поэтическом образе умирающих роз переданы отождествленные с природой человеческие чувства. Образ любимой, о которой скорбит поэт, «звучит» в нем гармоничным «нежным пением», и несмотря на вечную разлуку, в его сердце «убаюканный дремлет всегда». Трудностей вокально-технических в этом романсе нет: в целом небольшой диапазон (
Вообще в этом несложном, на первый взгляд, романсе приковывает внимание тонкая мотивная связь (и разработка) мелодии и аккомпанемента. Например, основная тональность романса — ми мажор (в кульминационной фразе происходит краткое отклонение в до диез минор), как бы «затемнена» передающимися из голоса в аккомпанемент «стонущими» секундовыми попевками — не случайно автор выделяет их «вилками». Подголоски аккомпанемента динамизируют несколько статичную мелодию. В кульминационной же фразе характер аккомпанемента как будто меняется: в правой руке непрерывно динамически растущие аккордовые последовательности, а в левой — мерные октавные ходы, создающие, однако, впечатление особой мелодии, также динамизирующей фактуру. Ее крайние точки как бы уходят в даль пространства (от forte poco accelerando через diminuendo ritardando к piano):
Сравнивая романс Танеева «Не ветер вея с высоты» (соч. 17, № 5) с известным романсом Римского-Корсакова на эти же слова А. Толстого, я смело отдаю предпочтение первому из них. Первому — буквально, так как Танеев обратился к этому стихотворению Толстого много ранее Римского-Корсакова — в 1887 году, но опубликовал его только в 1905 году, в то время как вокальный цикл Римского-Корсакова «Весной», куда входит «Не ветер вея с высоты», был издан в 1898 году, и Танеев его, конечно, знал, но все же включил свою версию в первый сборник. Следовательно, был уверен в своей правоте. Не то с другим его романсом — «Колышется море» на слова Толстого, написанным в 1884 году: он остался в рукописях композитора, возможно, потому, что романс Римского-Корсакова на эти же стихи (входит в цикл «У моря», опубликованный также в 1898 году) казался ему убедительнее.
Наводит на раздумья и тот факт, что в сравнении с другими композиторами-современниками Танеев написал так мало сольных вокальных произведений на слова А. К. Толстого, деяния которого в литературе столь многогранны, что все их даже трудно объять.
Попробуйте только представить дистанцию от его трилогии драм («Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис») до таких тонких лирических стихотворений, как «Средь шумного бала», «То было раннею весной», а между тем он еще и соавтор Козьмы Пруткова, автор романа «Князь Серебряный» и других произведений. Стихи Толстого своей задушевной теплотой, песенностью полюбились композиторам. Мусоргский, Чайковский, Рубинштейн, Римский-Корсаков, Аренский и многие другие написали на них более 70 романсов, некоторые из них звучат как народные песни, например «Колокольчики мои» Булахова. У исполнителей большую популярность приобрели романсы Чайковского на слова Толстого (соч. 6, 38, 47, 57), в особенности «Средь шумного бала», «Благословляю вас, леса» (из «Иоанна Дамаскина»). Таким образом, обращение Танеева к Толстому явилось как бы отражением атмосферы эпохи и привело к созданию в 1884 году такого грандиозного полотна, как кантата «Иоанн Дамаскин».
Кажется закономерным, что, «выложившись» до конца в столь концепционном произведении, композитор просто не мог более обращаться к «миниатюрам» этого поэта — он «передал» это право своему ученику и другу Антону Степановичу Аренскому...
Итак:
Танеев написал на эти стихи изумительный вальс, общение с которым подобно живительному бальзаму: радостная мелодия заставляет улыбаться от соприкосновения с нею, лишь на миг (в средней части) сгущаются тучи, и вновь возвращаются радость, свет, любовь. Танеев даже допускает в этом романсе вольность по отношению к поэту. Он повторяет третью строку стихотворения «Моей души коснулась ты» и еще раз слова «коснулась ты», но совсем не для того, как мне кажется, чтобы выстроить музыкальную форму, но дабы подчеркнуть основное, что выражено поэтом — любовь.
Написан романс для среднего голоса, но достаточно уже развитого: исполняя его, певец может продемонстрировать свою обученность, но вокальный мелос никак не должен быть форсированным. То же и у пианиста: прикосновение к клавишам должно быть осторожным, и короткие пассажи шестнадцатыми в правой руке — воздушными.
Надо признаться, что в классе, занимаясь со своими студентами, я часто даю им произведения Танеева, в том числе и «Не ветер вея с высоты».
К наиболее популярным вокальным произведениям Танеева принадлежит романс «Когда, кружась, осенние листы» (соч. 17, № 6) на слова Л. Стекетти в переводе Эллиса[2]. Написанный, как мы помним, за 30 минут, он стал идеальным примером популярного в русской поэзии и в вокальной музыке жанра элегии. Асафьев считал его «прелестным», проникнутым «томной и сентиментальной элегичностью», родственным по стилю Глинке.
Романс начинается небольшим, но важным по смыслу вступлением из четырех тактов, мрачный тон половинных нот в левой руке фортепианной партии естественно подводит нас к стихам:
При исполнении этого романса всегда хочется слышать эти гулкие басы, а не разложенные трезвучия в правой руке, но в целом этот безыскусный аккомпанемент рождает тонкий звукоописательный эффект: так падают, медленно кружась, как в невесомости, листья осенью, когда воздух прозрачен и свеж, но уже по-предзимнему сумрачен. Несколько сентиментальные настроения поэтических образов настораживают. Поэтому следует представлять романс как скромную эпитафию и петь его предельно просто, без portamento и «подъездов» к нотам, ровным по тембру звуком, точно выполняя те минимальные отклонения от первоначального piano, которые подробно указаны в нотах — тогда исчезнет налет сентиментальной чувствительности, заложенной в стихотворении. Особенно придется поработать над исполнением фразы «Тогда укрась чело» и т. д., начинающейся pianissimo (dolce!) и приводящей к первой кульминации «То звуки песен, мною не допетых». Верно распределенное дыхание поможет подойти к этой точке и смягчить переход от
Всего четыре романса (а также «Серенаду» для смешанного хора и два хора для мужских голосов) Танеев написал на слова Фета, чрезвычайно популярного у композиторов последней трети XIX века поэта. Два из них — «В дымке-невидимке» (соч. 17, № 8) и «Люди спят» (соч. 17, № 10) — я пою в концертах, записал на пластинку, рекомендую для изучения своим старшекурсникам, так как считаю эти романсы чрезвычайно удавшимися композитору. Удивляет то, что он так мало написал на стихи Фета, в то же время этот факт сам по себе красноречив: особый колорит, прозрачная атмосфера, теплота и певучесть лирики Фета требовали от композитора таких же качеств. И они — были, но проявиться вовне им «разрешалось» нечасто.
К выдающимся откровениям отечественной вокальной лирики относится романс «В дымке-невидимке». Скупыми, строго выверенными средствами композитор рисует мечтательную, очищенную от приземленных чувств картину, «озвучивая» ее как художник-акварелист.
Романс не имеет вступления, что не часто встречается у Танеева,— его заменяет октавный повтор звука
Две одинаковые мелодические фразы как бы вопрошают: я нравлюсь вам? На словах «Так и льнут, целуя, тайно и нескромно» тоже две одинаковые фразы, только вторая звучит на терцию выше, еще восторженнее, как бы убеждая: «Ну конечно же, конечно». Этот удивительный диалог проходит на протяжении всего романса. Простая, но выразительная фактура аккомпанемента целиком подчинена нежной, ласковой мелодии голоса, при повторении дублируемой пианистом; в конце же она вновь повторяется в фортепианной постлюдии, создавая впечатление невесомости, покоя, гармонии.
Нет сомнения, что расставив значительное количество различных обозначений (буквально в каждом такте), Танеев хотел приблизить этот романс к прозрачной ясности фетовских стихов, что, в свою очередь, требует от певца идеальной кантилены и естественности звуковедения, в то время как безыскусный этот романс исполняют иногда излишне сентиментально или искусственно драматизируя. Петь его следует без нажима, ровным, летучим, без резких смен тембра голосом так, чтобы сам он казался тонкой, пишущей акварелью кистью.
Для будущего интерпретатора этого романса небесполезно будет познакомиться с высказываниями о нем в музыковедческой литературе. Так, например, Асафьев ставит его в один ряд с романсами «Ноктюрн» на слова Щербины (№ 7) и называвшимся уже романсом «Люди спят», указывая на общее для них лирическое волнение, вызванное «ощущением близости любимого существа и соприкосновением через чувство любви и через обаяние весенней ночи с могучим жизненным инстинктом всей природы». Но далее следует совершенно несправедливое заключение: «Конечно, „В дымке-невидимке“ — неплохой романс, но в сравнении со стихами Фета, лаконичными, насыщенными,— музыка представляется только мило-видной, приветливой звуковой безделушкой». Критикует он композитора и за повторение и изменение слов сравнительно со стихотворением. У Фета «И тебе не грустно? и тебе не томно?», у Танеева — «И тебе не больно? (повтор) и тебе не томно? (повтор)» и т. д. В связи с повторами критик считает музыкальный замысел растянутым и задуманным «слишком независимо в отношении к тексту».
Выводы Асафьева кажутся тем более несправедливыми, что романс надолго пережил стихотворение Фета, вернее, продлил его жизнь в музыке. Надо заметить, что повторы фраз дают композитору возможность выстроить логику музыкального развертывания, а изменение слов, видимо, выявляет что-то глубоко личностное. Другой музыковед — В. А. Васина-Гроссман обнаруживает сходство мелодии этого романса с лирической темой I части Шестой симфонии Чайковского, в которых действительно совпадают направление и опорные точки. Романс был написан на десять лет ранее Шестой симфонии, и в этом сходстве прослеживается не влияние Чайковского на Танеева, как считает исследователь, а дыхание эпохи, общей для обоих композиторов. Танеев, глубоко любя и почитая творчество своего учителя и друга, сам, однако, всемерно боролся с подобным влиянием. Может быть, упреки в сухости, невыразительности его музыки и вызывались тем, что он отказался от открытой повышенной эмоциональности как несовместимой с теми «горними высотами», куда устремлялась его музыкальная мысль.
Особое место в наследии Танеева занимает единственный написанный им на слова Н. Некрасова романс — «Бьется сердце беспокойное» (соч. 17, № 9). По содержанию он исключителен, так как является одним из редких сочинений композитора, передающих состояние страстного волнения, порыва (композитор указывает в его начале темп и характер — Allegro vivace ed agitato и добавляет еще обозначение внутреннего состояния — appassionato). Импульсивное вступление на аккорде sf, затем энергичный взлет мелодии в первых фразах романса как нельзя более тесно слитны со стихами:
Октавные басы в партии рояля как бы повторяют спетые слова «налетело, как гроза». Оттенками f и sf подчеркнута взволнованность, которая не уходит, а напротив, растет на протяжении 20 тактов (с лишним), пока, наконец, голос не достигает кульминационного звука
Окраска сменяется от темно-синего тона до лазурно-голубого цвета волны — «там лазурней небеса...».
Но реальность жизненных страстей побеждает: громовым ударом (уже ff, а не sf) начинается повтор первой части. Она как бы «усечена», так как ее вторая половина — это развернутое заключение, отданное фортепиано. Правда, последнюю, поистине отчаянную ноту вокальной партии
Вообще, на протяжении всего романса происходит изнуряющая «схватка» певца с бесконечными переходными нотами тенорового голосового регистра, что может утомлять исполнителя, но, как следует поработав, можно добиться эластичности и органики исполнения этих нот.
Не отрицая эффекта, который производит на слушателя этот романс, сияющий, подобно сапфиру в диадеме вокальной лирики Танеева, следует сказать об особенном наслаждении, испытываемом самим певцом, в работе с этим материалом.
По-своему привлекателен и последний романс из соч. 17 «Люди спят» (№ 10). Кто знает акварельные произведения Пьера Огюста Ренуара, тот по достоинству оценит прозрачность красок, какими он написан. Сжатое вступление из четырех тактов с поющим верхним голосом выдает нам тайну будущих лирических томлений:
Мелодия, выражающая одновременно и сдержанность и волнение, погружает нас в атмосферу радости и нежности.
продолжает исполнитель, словно переживая некое мгновение, которое пройдет и больше не повторится.
Поделиться книгой: